5 Брюсов-критик

I

Когда мы называем Брюсова русским поэтом начала ХХ века, мы выделяем лишь одну сторону его литературного облика. В действительности роль Брюсова в развитии русской литературы определяется не только его главным делом — его лирической поэзией, но и тем его творчеством, которое окружает и дополняет его лирику, — его художественной прозой, его критическими, теоретическими и популяризаторскими статьями, его литературоведческими и историко-культурными исследованиями, очерками, переводами, организаторской и редакторской работой. В этом обширном творческом наследии литературная и театральная критика Брюсова и его выступления на теоретические темы занимают по своему качеству и объему важное и значимое место. Не случайно в проспекте своего Собрания сочинений (издательство «Сирин», первая половина 10-х годов) Брюсов отвел своим литературно-критическим и театральным статьям и очеркам пять полных томов. Картина получается более чем внушительная, особенно если принять во внимание, что в эти тома Брюсов не собирался вводить свои биографические исследования, злободневные 6 отзывы, заметки и ряд более или менее специальных работ, а также если учесть, что в проспекте Брюсова, разумеется, не могли быть отражены его многочисленные труды, написанные после составления проспекта.

В обширном своде брюсовских работ о литературе не все сохраняет для нас свою ценность в полной мере. Кое-что из написанного Брюсовым отменяется временем — представляется нам идейно и эстетически далеким, вытесненным новыми научными данными, поставленным под сомнение новыми вкусами, а иногда слишком злободневным — отражающим преходящие и мелкие явления давно минувшей эпохи. Но лучшая часть брюсовских литературно-критических работ сохраняет для нас свое значение, не только историческое.

В большинстве из них говорится о поэтах, прежде всего — русских, современных Брюсову и тех, которых он считал их предшественниками, особенно близкими и актуальными для лирики ХХ века.

Первое место среди классических русских поэтов на литературном горизонте Брюсова бесспорно занимает Пушкин. Брюсов видел в Пушкине недосягаемый идеал поэта и, при всем разительном несходстве своего дарования с характером и масштабом пушкинского гения, пытался в своих творческих заданиях считаться с пушкинской поэзией. Брюсов оставил после себя более восьмидесяти печатных работ о Пушкине — статей, рецензий и публикаций его неизданных текстов (наиболее значительные из них вошли в сборник: Валерий Брюсов. Мой Пушкин. М., 1929). В настоящее время стало ясным, что некоторые из них имели в развитии пушкиноведения лишь этапное значение. Они были новыми и актуальными в тот период, когда «наука о Пушкине» находилась еще на ранних стадиях своего развития, теперь же в известной мере их оттеснили последующие исследования специалистов по Пушкину. Тем не менее многие наблюдения и повороты мысли Брюсова в его работах о Пушкине, особенно о его поэтике и статья о «Медном Всаднике», сохранили свою ценность и в наши дни. Как глубоко осведомленный знаток жизни, творчества и стиха Пушкина Брюсов по праву признается одним из видных русских пушкинистов.

Многообразное изучение Брюсовым Пушкина вполне совмещалось с его пристальным вниманием к другим великим и значительным поэтам XIX столетия. Он писал статьи о Баратынском, Лермонтове, Тютчеве (особенно много), о Фете, Каролине Павловой, Некрасове, Вл. Соловьеве, Случевском. Брюсов посвящал свои работы характеристике творчества этих поэтов, но в ряде 7 случаев преимущественное внимание обращал на их биографию, на разыскание невыявленных текстов их произведений и критику их изданий. Особенно велики заслуги Брюсова как неутомимого пропагандиста таких замечательных лириков, игнорируемых в эпоху народнической гегемонии и либерализма, как Баратынский, Тютчев и Фет. Брюсов явился также подлинным восстановителем эстетической репутации недооцененной и начисто забытой тогда поэзии Каролины Павловой.

Но еще большего внимания заслуживают статьи и рецензии Брюсова о современных ему авторах: Бальмонте, Ф. Сологубе, Блоке, В. Иванове, А. Белом, Бунине, Коневском, И. Северянине, М. Кузмине, футуристах, а также отдельные его высказывания о советских лириках (дать их развернутые портреты Брюсов не успел). Значительная часть этих характеристик, вместе с этюдами о поэзии XIX века, вошла в единственное напечатанное при жизни Брюсова, тщательно отобранное автором собрание его избранных критических статей «Далекие и близкие» (М., 1912). Эта книга не содержит в себе последовательной истории развития русской поэзии того времени с выявлением ее закономерностей или целостной ее концепции, но объединена общим направлением оценок и единством вкуса. По своему замыслу и плану она является собранием разновременно напечатанных и соединенных по хронологическому принципу (смена поколений) характеристик ведущих и второстепенных поэтов эпохи и их предшественников. Но и с таким ограничением, такой, как ее создал Брюсов, эта книга служит и будет служить одним из лучших обозрений русской поэзии начала века, увиденной глазами крупного поэта и проницательного критика (дополнительные сведения о сборнике «Далекие и близкие» см. в примеч. к ней).

К этим работам Брюсова примыкают его очерки и отзывы-рецензии на зарубежных авторов: в первую очередь об Эдгаре По, Вердене, Метерлинке, Верхарне, Рене Гиле, Данте, а также об армянских поэтах. Нужно отметить вместе с тем не устаревшие до сих пор его размышления о теории перевода (особенно в статьях «Фиалки в тигеле» и «Овидий по-русски»). Из этого ряда следует выделить имеющую научное, популяризаторское и в свое время исключительное общественное значение работу Брюсова по исследованию и комментированию поэтов Армении, связанную с его широкоизвестными переводами этих поэтов.

Брюсов обладал несомненным талантом критика. Владея редким по своей широте запасом знаний, в особенности филологических, 8 разрабатывая и перестраивая многие критические жанры, он почти никогда не впадал в небрежность, всегда оставался обстоятельным и логичным. В своих статьях, как и в жизни, он выступал как бы застегнутым на все пуговицы, четким, строгим и подтянутым. Он показал себя как незаурядный критик в жанре кратких литературных характеристик-эссе («Испепеленный», «Ф. И. Тютчев», «А. А. Фет», «К. К. Случевский», «Александр Блок»). Не будучи создателем оригинальной системы эстетических взглядов, он сумел дать яркие образцы эстетических деклараций («Ключи тайн», «Священная жертва»). Он своеобразно разработал жанры статьи-обзора («Футуристы», «Акмеизм», «Эклектики») и критического диалога («Карл V», «Здравого смысла тартарары»). Он пользовался жанрами статьи-трактата, статьи-публикации, биографического очерка, написал огромное количество рецензий, несколько кропотливых академических отзывов-разборов и цикл литературных афоризмов («Miscellanea»).

Статьи Брюсова — отточенные, конструктивно-четкие, лаконически-сжатые, суховатые по стилю — «графичные», всегда ясные и логичные, отчетливые по своим заданиям и целям, внешне сдержанные, но порою язвительные, часто изящные, меткие и острые, блещущие всесторонней эрудицией — представляют собой явление большой культуры, интеллектуальной дисциплины и зрелого мастерства. Эти свойства их, и в частности, их компактность и сжатость, дают основание считать их оригинальной разновидностью критической формы и выделить на фоне сложившегося типа пространных и обстоятельных критических работ, которыми заполнялись тогда русские «толстые журналы».

Вместе с тем статьи Брюсова в своей массе отличались в от критики, созданной русским символизмом, к которой они — по крайней мере, в первой половине творческой жизни Брюсова — бесспорно принадлежали. В критических выступлениях Брюсова нет той завораживающей лирической интонации, которая превращала блоковскую критику в особый род поэтической прозы. Они далеки и от извилистой импрессионистической рефлексии критических этюдов Иннокентия Анненского, и от многодумных, «барочных» роскошеств литературно-философических «опытов» Вячеслава Иванова. Среди статей Брюсова лишь некоторые превращались в явления поэтического стиля («Священная жертва», «Страсть», «К. К. Случевский», ряд рецензий). Статьи Брюсова не столько поэтичны, сколько информативно-аналитичны. Их авторское «я» спрятано в подтекст или — реже — прикрыто традиционно-безличным местоимением «мы». «Я так много грешил 9 в своей деятельности, — писал Брюсов в 1904 году С. А. Венгерову, — излишне-откровенным тоном, ненужными признаниями перед читателями, что теперь мое единственное желание — как можно меньше выставлять свою личность напоказ, скрыть ее — в стихах за внешними образами, в статьях за отвлечением мысли, в автобиографии за непререкаемыми фактами».

Выразительность статей Брюсова не в их образности и не в субъективной прихотливости, тем более импрессионистической, но, как уже говорилось, — в логической продуманности, в строгости построения, в изящной точности формулировок. Этому соответствовало тяготение Брюсова к той «научной» линии художественного мышления в литературе, присутствие того «математического момента» в искусстве, которые Блок усмотрел в брюсовских новеллах и в драме «Земля» и зачатки которых улавливал у Пушкина (письмо Блока Е. П. Иванову от 3 сентября 1909 г. и рецензия на «Земную ось» Брюсова). Конечно, сам Блок стоял вне этой линии, хотя и одобрял ее в творчестве Брюсова. Сближение языка критических статей с методом чисто художественных произведений, которое мы видим в критической прозе Блока, у символистов или, скажем, у Гоголя, наблюдается в критике Брюсова не часто. И эта особенность брюсовской критики, сдержанность ее стиля — отнюдь не ее дефект, а одно из ее свойств, имеющих за собой большую, прочную и достаточно оправданную традицию, которая определяется пафосом жесткого разделения, дистанцирования художественных и критических жанровых сфер.

II

Давно установилась и всем хорошо известна репутация Брюсова как одного из инициаторов и вождей русского символизма. Но не менее известно и то, что эта очевидная истина без пояснений и коренных поправок становится односторонней, то есть перестает быть истиной. Брюсов в первую половину своей творческой жизни был действительно глубоко связан с русским символизмом, главным образом с его «декадентской», индивидуалистической стихией, господствующей прежде всего в 90-х годах (Ф. Сологуб, З. Гиппиус, отчасти Бальмонт), но сохранившей свое представительство и в начале нового века. Отсюда — отталкивание Брюсова от позитивистской и материалистической философии, от демократического реализма, и борьба с натуралистическими тенденциями в искусстве.

10 Однако позиция Брюсова, его мировоззрение, эстетика и поэтика не исчерпываются общими чертами, объединяющими его с символизмом.

Когда историк литературы П. Н. Сакулин, приветствуя Брюсова на его 50-летнем юбилее, назвал его «наиболее трезвым, наиболее реалистом» и даже «утилитаристом» среди символистов, Брюсов в своей ответной речи горячо поддержал эту характеристику. В самом деле, на фоне романтически приподнятого, экстатического, мистически окрашенного мировоззрения символистов, повлиявшего в значительной мере и на брюсовское творчество, Брюсов выделялся рационалистическим складом своего поэтического сознания, в котором стихия страсти и порывание к тайне («космическое любопытство») сочетались с творческим самообладанием и трезвой мыслью — сочетание, к которому можно было бы применить формулу Блока: «жар холодных числ».

Более того, владевшие Брюсовым центробежные силы, стремление к неограниченному расширению своего творческого кругозора, а также приобщение к традициям классического искусства выводили его за грани литературной школы, к которой он принадлежал, побуждали его с течением времени и под воздействием времени преодолевать ее ранее сложившиеся каноны. Да и сам символизм, многие из его представителей не оставались на месте, отходили от камерных, «келейных» форм своего литературного бытия, расширяли свою базу, осваивали широкие пласты общечеловеческой культуры и по-своему понятые гуманистические заветы русских классиков, то есть также преодолевали свои изначальные основы и в этом смысле не тормозили внутреннее развитие Брюсова.

Эта сложная диалектика проявлялась во всех сферах брюсовского творчества — в его поэзии, в его художественной прозе и, конечно, в его критике. Она отразилась и на его понимании искусства, на его критическом методе и на его конкретных критических оценках.

Первый период развития эстетических взглядов Брюсова (середина и вторая половина 90-х годов), непосредственно связанный с ранними стадиями формирования русского символизма, был отмечен исканиями, разведками, догадками в большей мере, чем определенными решениями и выводами.

Направление теоретических и литературно-критических высказываний Брюсова, как и его поэзия, в то время не могли быть терпимы ни в одном русском журнале. Брюсову оставалось надеяться лишь на будущее и на собственную издательскую инициативу. Издание московских сборников «Русские символисты», предпринятое 11 Брюсо�