3 ТЕОРИЯ И ПСИХОЛОГИЯ
ТВОРЧЕСТВА АКТЕРА АФФЕКТИВНОГО ТИПА

5 Глава 1
ТВОРЧЕСТВО

В момент творчества человек вовлекается в жизнь своей фантазии и живет в ней как в настоящей реальной жизни. Возьмите ребенка, который ездит верхом на палочке, погоняет ее, подхлестывает, останавливает и обращается с ней так, как обращался бы с настоящей лошадью. Кто заставляет его это делать? Сама фантазия вовлекает его в эту воображаемую жизнь, и он отдается ей свободно, без оглядки…

То же самое и в творчестве актера — недаром существует выражение «играть роль», «играть на сцене».

Если вдуматься в это выражение «играть», то многому можно от одного этого слова научиться.

Эта творческая жизнь многим отличается от жизни обычной. Самое главное в ней то, что я живу и действую в ней в воображаемом, мною созданном мире, с воображаемыми людьми или предметами, все имеющееся передо мной я видоизменяю так, как это мне сейчас хочется.

Все это вымысел, и, зная, что это вымысел, я все-таки в нем как бы реально живу:

Порой опять гармонией упьюсь.
Над вымыслом слезами обольюсь.
                                         (Пушкин)

«Как бы реально…» Да так ли? Художественная воображаемая эта жизнь часто гораздо реальнее и насущнее повседневной действительности.

Когда мы заняты интересным, волнующим нас чтением, и что-нибудь, хотя бы и важное, от него отрывает — пробуждает от творческого сна — нам становится досадно, хочется поскорее отделаться от этой помехи, отстраниться. «Из-за пустяков помешали»!

6 «Усердное чтение Бальзака превращает наших живых приятелей в тени, а наших знакомых в тени теней. Его характеры ведут какую-то огненно-яркую, знойную жизнь. Они покоряют нас, они смеются над нашим скептицизмом. Одна из величайших трагедий в моей жизни — это смерть Люсьена де Рюбампре. Это горе, от которого я все не могу совершенно оправиться. Оно преследует меня даже в моменты наслаждения. Я помню о нем, когда смеюсь» (О. Уайльд)¹.

И у каждого из нас есть такие дорогие нам друзья и родственники, с которыми мы познакомились и сроднились — в произведениях Толстого, Тургенева, Пушкина, Гоголя, Чехова и у кого там хотите.

Были ли эти люди на самом деле? Были или нет, для нас это все равно, прототипы, прообразы — это забота литературоведов. При помощи крупного художника эти люди созданы нашим воображением, и для нас не только были, они и сейчас есть — мы видим, ощущаем их, почти можем говорить с ними.

Я знаю умных и вполне зрелых людей, которые в тяжелые минуты жизни ведут разговоры и советуются со своими воображаемыми, созданными ими любимыми друзьями. И, говорят, — это куда надежнее советов и дружбы реальных, настоящих друзей.

А когда вы часами смотрите на море, на Волгу, когда вслушиваетесь в журчание ручья, в стоны ветра, в шелест листвы, разве вы не живете какой-то особой, воображаемой жизнью, разве не вступаете в живое общение с этой, обычно для вас мертвой природой?

Стоит ли говорить (это и без того ясно), что все воображаемое нами в минуты творческой жизни — не есть галлюцинация, не есть явление болезненное. Ребенок играет только тогда, когда он здоров, и он прекрасно видит, что палка есть палка, а не лошадь — ну и что же?! Это даже удобнее — лошадь все-таки большая, живая, страшная… кто ее знает? Да это уже будет не игра. А ему сейчас хочется играть, фантазировать, творить, жить не настоящей жизнью. И он играет только тогда, когда здоров. Больному ему не до игр. 7 И кто знает: это влечение детей к играм, эта жажда жить воображаемыми реальностями, не есть ли инстинктивно верный путь самого организма, который так получает питание для своего психического аппарата.

Кто знает, под влиянием процесса творчества, не перестраивается ли «радиоприемник» человека, и не воспринимает ли он что-то такое, что оживляет, питает ту его «часть», которая голодает в повседневной жизни?

Мы еще так мало знаем, а чего не знаем, то отрицаем — это считается хорошим тоном. А на самом деле просто узость, близорукость и трусость.

«Игра» в жизни

Ребенок играет. Он один, никто ему не мешает, поэтому он свободен делать, что ему вздумается, наслаждаться и творить для своего удовольствия.

Вдруг он замечает, что за ним наблюдают! Все испорчено — он играл для себя, а совсем не для кого-то; все равно, будь это мать, отец, брат, он не может больше играть и раздосадованный уходит.

Но бывает, он все-таки остается и продолжает играть, но только уж совсем иначе. Он все время слегка наблюдает, какое впечатление производит на свою «публику». Он играет чуть-чуть для себя, а главным образом для них — зрителей. Особенно если ребенок балованный, захваленный, и чувствует, что сейчас им любуются. Некоторые дети научаются таким образом фальшивить очень скоро и очень ловко: как будто ничего не случилось, как будто он играет совсем, как играл раньше; а большинство, конечно, проделывают этот обман более грубо.

Вот два рода игры. Первую можно назвать просто игрой, игрой для себя, игрой-творчеством, игрой-самовыявлением.

Вторую игру можно назвать «игрой» разве что в кавычках. Какая уж тут игра! Одна видимость! (Между прочим, в театральной практике образовался, установился термин иаигрыш, который означает как раз эту фальшивую игру в кавычках, не игра, а наигрыш.)

8 Две игры совершенно одна на другую и не похожих, два состояния диаметрально противоположных.

А смотрите, как легко скользит одно в другое! Достаточно поймать одобрительный взгляд, и — свихнулся.

На сцене, кстати сказать, игра бывает чрезвычайно редко. Играть на публике, да еще на большой, в 1-2 тысячи человек, этим искусством обладают очень немногие — единицы. Большинство же «играет» в кавычках — фальшивит по мере сил и способностей. Одни более тонко, «правдоподобно», другие совсем грубо, примитивно. Но смысл один.

Не нужно думать, что играют одни дети — вспомните классический случай игры в любовь у Грибоедова, — Софья с Молчалиным.

А думаешь, чем заняты?
Возьмет он руку, к сердцу жмет.
Из глубины души вздохнет…
И так — вся ночь.

Что это не любовь, что это сплошная выдумка, забава — мы знаем из всего дальнейшего.

Но почему, почему так случилось? Ведь Молчалин совсем не то, что нужно Софье.

А в игре так и бывает: нет необходимых качеств, так что за беда, ничего не стоит их себе навоображать. Чацкий так и говорит ей по поводу ее увлечения:

и качеств ваших тьму,
Любуясь им, вы придали ему.

Посмотрите на эту молодую мамашу, как она мило возится со своим беби. Только чем больше смотришь, тем больше видишь, что это не мать, а скорее девочка, играющая в куклы. Ни серьезности, ни настоящей любви, больше всего забава, игра.

Посмотрите на этого молодого преподавателя, как он выступает перед своими учениками, и особенно ученицами, как он наслаждается своей ролью наставника. Пусть он знает свой предмет, пусть и ученики немалому научатся от него, но здесь хорошая порция игры в учителя.

9 Общее оживление, веселье, танцы, игры, а сзади — стоит интересный бледный серьезный молодой человек, он задумчив, не танцует… Он занят тем, что… заинтриговывает своей таинственностью… Ничего не сделаешь — тоже роль. Может быть, он и сплясал бы и посмеялся бы, а уж так решено: надо играть романтического философа, печального, разочарованного в жизни…

Все эти люди играют и «играют». Правда, «играют» плохо. Что называется, недостаточно «естественно», неправдоподобно.

Вот пример более правдоподобной игры.

Неописуемой доброты, отзывчивая чудная женщина. Там, где больные, — она первая; где нужда, горе — она уже знает — прибежит, поможет, что надо сделает, куда надо сходит, утешит, одобрит. Святой человек!

Но дома ее боятся и недолюбливают. Дома душно от ее эгоизма, тяжко от ее строптивого характера… Но это не существенно, мнение домашних, — ей важно, чтобы все чужие восторгались, глядя на ее святость и жертвенность, чтобы говорили и думали: «Какой человек, какая доброта, какое сердце!»

В сущности, если говорить по чести, по совести, так самими собой мы бываем очень мало, разве что когда одни в своей комнате или с самыми близкими друзьями, да разве иногда во сне… А то все время на нас личина.

Разве не стараемся мы с каждым человеком быть такими, какими хотим ему казаться? Мы беспрестанно представляемся — то, что больны гораздо более, чем есть на самом деле и устали, то, что свежи, молоды и сильны, как 10, как 20 лет назад. То прикинемся глупеньким, наивным добродушным простачком, то разыгрываем мудреца, который на три аршина в землю видит…

Но и этого всего мало: нам и самих себя обмануть хочется — и с собой мы не можем частенько не разыгрывать роли. Сделаешь мерзость человеку, чувствуешь, что не совсем-то ловко вышло, а признаться не хочется. Придешь домой и разыгрываешь сам перед собой оскорбленную невинность — как будто не ты, а тебе пакость сделали… Ну, 10 естественно, и пришлось защищаться, жизнь свою спасать драгоценную…

У каждого из нас есть своя излюбленная роль для повседневного обихода; и так к ней привыкаешь, и так все окружающие к ней привыкают, что не легко и сбросить ее. Маска так и прилипла, приросла к лицу — не снимешь, не сдерешь ее.

По-видимому, Наполеон, к примеру, был таким актерствующим субъектом с приросшей к лицу маской. Все было рассчитано на эффект, и рассчитано талантливо, блестяще. Даже знаменитая поза, со скрещенными на груди руками, была найдена ему по заказу знаменитым актером Тальма, и потом превратилась в привычную. Ни одного слова в простоте — всё изречения, ни одной будничной мысли — всё афоризмы. Даже ел не как все — на стол подаются все блюда сразу, и в рот отправляются все сразу в самом неожиданном порядке — ложка супу, сладкое, кусок жаркого и опять сначала или вперемежку — только не так, как у всех. А перед фронтом разыгрывались целые сцены. Человек ни во что не ставил свою жизнь, лишь бы не испортить эффектной сцены: неподалеку падает ядро, все разбегаются, а он наоборот. Подъезжает, опускает поводья, лошадь наклоняется, нюхает слегка дымящееся ядро, оно взрывается, лошадь и всадник летят кувырком. Она убита — он, как ни в чем не бывало. Разве это не блестящее представление? Мудрено ли, что после таких сцен французы, падкие на все хлесткое и эффектное, сходили с ума от дерзкого лицедея.

Если сами собой мы бываем очень редко, если мы почти все время играем какую-нибудь роль, «представляем», изображаем человека или чувство, играем, актерничаем не только с другими, а даже сами с собой — так не самое ли это распространенное искусство: лицедейство? Искусство, которое — в плоти и крови у каждого.

Да не только у каждого человека, а и у животных.

Возьмите хоть кошку. Она чувствует, что разговор идет о ней, а делает безучастнейший вид, и даже голову отвернет — на, мол, вот тебе! А если она общая любимица, а вы любуетесь на нее, да разговариваете при этом с ней, так уж 11 каких только поз она не примет: и свесится со своего любимого дивана вниз головой, — ах, сейчас упадет, — и на спину ляжет, лапки кверху поднимет, а сама, проказница, на вас и не посмотрит, будто все это не для вас, а так, для собственного удовольствия. Коварнейшая кокетка!

Собака тоже пытается иногда «сыграть», но она слишком непосредственна, слишком пряма, ничего у нее путного не получается.

Так вот, если лицедейство, желание «представлять» имеет такое огромное место в нашей жизни, казалось бы, сколько должно быть замечательных актеров! А ведь их нет.

Музыка, живопись, скульптура, казалось бы, далеко не так повседневно свойственны человеческой природе, как лицедейство, а посмотрите: хороших музыкантов, композиторов, художников не меньше, чем хороших актеров (а мне, человеку, ревностно относящемуся к своей области творчества, кажется, что хороших актеров почти совсем нет, так, разве единицы.) Почему это?

Может быть, потому, что на сцене лицедейства, «игры» в кавычках, представления, изображения чувств мало — нужно что-то другое?

Нет, едва ли — существуют же целые актерские школы, которые построены именно на «представлении», на «игре», на изображении чувства. И они, актеры этой школы, производят впечатление, они прославились, они имеют свое место в искусстве. Но их тоже мало.

Ну хорошо, допустим, что не лицедейство, не замаскированное правдоподобием притворство нужны на сцене, а игра без кавычек, подлинность, непосредственность, непроизвольность — как бы и тут человеку не быть сильнее, чем в любом �