5 От составителя

Книга, которую вы держите в руках, имеет не совсем обычную судьбу.

В пьесе Н. Эрдмана «Самоубийца» жена главного героя Семена Подсекальникова предлагает ему вожделенный бутерброд с ливерной колбасой, от которого он неожиданно отказывается с такими словами: «Знаю я, как ты будешь его намазывать: ты его со вступительным словом намазывать будешь». Мое вступительное слово в данном случае неизбежно, а уж вы — как хотите, можете этот «бутерброд» и не есть — лишь бы книга вас не разочаровала.

Задумана она была без малого четверть века тому назад, в день прощания с Э. П. Гариным, мною и моим старшим, а гаринским хоть и младшим, но многолетним — с мейрхольдовских времен — товарищем Яковом Львовичем Варшавским (он же на начальном этапе принимал участие в ее составлении).

Сборник — стандартного объема и более или менее стандартного образца, то есть обще-лирико-мемуарного характера, — составился довольно легко и быстро и был готов к выпуску в издательстве «Искусство». Но был в этой книге элемент какой-то то ли необязательности, то ли незавершенности, который удерживал меня от соблазна стремительного ее издания.

Я вспомнил рассказ, многократно слышанный мною от жены Гарина Хеси Александровны Локшиной — про любимый анекдот Мейерхольда.

В ресторан приходит посетитель — гурман и, внимательно изучив карту блюд, подзывает официанта. Долго расспрашивает его о том, когда и откуда доставлено на кухню мясо такого-то сорта, затем так же долго поясняет, какой кусок от какой части надо отрезать, как его обработать и как — на каком масле и с какими приправами — поджаривать так, чтобы оно с одной стороны было с кровью, а с другой — прожарено и имело хрустящую корочку, и сколько минут оно должно томиться в соусе, который должен быть приготовлен таким-то образом (следовало подробное описание рецепта, которое Х. А. излагала точь-в-точь с голоса Мейерхольда), и когда именно, в какую минуту ужина следует доставить это блюдо к столу… Официант слушает рассказ не просто терпеливо, а с живейшим участием, записывая все детали, понимая животрепещущий смысл и огромное значение каждой из них. Затем с почтительным поклоном и видом, выражающим величайшую готовность исполнить в точности заказ, спешит на кухню и с порога кричит громко, чтобы повар услышал его сквозь шипение сковородок, стук ножей и грохот кастрюльных крышек: «Сенька! Антрекот-раз!»

Это выражение — «Антрекот — раз!» — было излюбленным определением Мейерхольда. Оно бытовало и в доме Гарина и Локшиной.

Так вот, окинув пристрастным взглядом тот сборник, уже готовый к печати, я тихо произнес про себя: «Антрекот — раз!»

6 Книга о Гарине виделась мне не очередным изделием, помещаемым по раз и навсегда отработанному ритуалу в специально отведенную ячейку «колумбария» исторической и культурной памяти.

Коллеги Гарина, включая такие непререкаемые для меня авторитеты, как Ф. Раневская, Л. Трауберг, И. Ильинский, в один голос говорили: «Такого второго артиста, как Гарин, не было и не будет». А Леонид Захарович Трауберг, ссылаясь на свой опыт общения с интеллектуальными, так сказать, сливками двадцатого столетия, заметил: «Не только по грандиозности и уникальности творческого дара, но также и по своеобразию чисто человеческому, личностному, по той оригинальности, с которой Гарин выражал свои мысли, он сопоставим разве что только еще с двумя современниками — Д. Шостаковичем и В. Шкловским».

Я стал добиваться увеличения объема и сроков работы над книгой. Едва я преуспел в этом, рухнула советская издательская система со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Между тем книга пополнилась новыми материалами. Большая часть воспоминаний была написана специально для настоящего сборника. И хотя некоторые из них, за длительностью срока работы над книгой, были опубликованы в различных изданиях, в такой подборке и полноте они предстанут перед читателем впервые.

Мною были заново просмотрены и отобраны для издания сотни гаринских писем, найдены новые иконографические материалы, некоторые из них публикуются впервые. Биографическая хроника из сухого перечня событий превратилась в документальный рассказ — портрет нашего героя, собранный как мозаика из многочисленных источников.

Книга ждала своего часа. За два с лишним десятилетия она перевидала множество редакторов, рукопись переходила из одного издательства в другое, до тех пор, пока этим проектом не заинтересовалась главный редактор Издательского дома «Искусство» Е. С. Хохлова. Во многом благодаря ей и директору издательства Г. Ш. Ерицяну книга выходит в свет.

Я надеюсь, что она не разочарует тех, кто захочет ее прочесть и — что не менее важно — посмотреть. Ведь помимо того, что книга эта позволяет подробно познакомиться с Гариным известным и неизвестным, она вводит в культурный и научный оборот ряд фактов, деталей, изобразительных материалов, касающихся такой важнейшей сферы исследований — культурологических, кино- и театроведческих, — как отечественное искусство двадцатых-тридцатых годов. Не говоря о неожиданных и в высшей степени интересных заметках психологического, социального и эстетического толка, сделанных зорким, тонким и пусть субъективным, но всегда честным и принципиальным наблюдателем — Эрастом Гариным.

Не стоит удивляться резкому перепаду гаринских мнений, противоречивости суждений, относящихся к одному и тому же явлению или персоне. Эта противоречивость была им самим хорошо осознана и признана неизбежной. В одном из писем к сестре по поводу премьеры своего спектакля Гарин писал: «Пока нравится, потом будет видно. Искусство вообще темное дело…»

Даже в случаях, когда Гарин, как нам кажется, явно не прав, ему нельзя отказать в искренности, темпераменте и убедительности. Все эти свойства, присущие Гарину от природы, включая его максимализм, откристаллизовались в нем, несомненно, под влиянием Мейерхольда. Так же как и те высокие критические мерки, с которыми Гарин подходил к оценке людей и произведений искусства. Известная бранчливость, которая в гаринских письмах порой кажется чрезмерной, была вызвана горячим сопереживанием всего происходящего в сфере его интересов. И когда мы видим, что жертвой этой принципиальности порой становится Учитель, то еще раз восклицаем про себя вместе с «поздним» Гариным: «Боже, если бы кто-нибудь показал нам в зеркале наше будущее!»

Некоторые читатели могут быть крайне удивлены теми едкими критическими пассажами в адрес Мастера, которыми начиная с определенного времени изобилуют письма его любимого, что подтверждено всеми мейерхольдовцами, ученика. Я же со своей стороны хотел бы напомнить этим читателям о том поворотном моменте в отношениях Мастера и ученика, о котором всем известно из истории ГосТИМа.

Сыграв на протяжении каких-нибудь нескольких лет три великие роли в трех великих спектаклях Мейерхольда (Гулячкин в «Мандате», Хлестаков в «Ревизоре» и Чацкий в «Горе уму»), Гарин был также решительно отодвинут все тою же рукой, фактически отлучен Мастером от перспективы дальнейшего творческого роста и новых успехов. Роли, о которых он мечтал и которые словно специально для Гарина были написаны (Подсекальников в «Самоубийце», Присыпкин в «Клопе»), отдавались другим артистам. С другой стороны, вынужденные «эволюции» Мастера в бурном водовороте театральной жизни не вызывали энтузиазма у Гарина, всегда презиравшего всяческий конформизм.

Некоторым известна была подноготная этого поворота. Я слышал ее в неоднократно рассказанной Хесей Александровной при мне (и никогда — при Гарине) истории про скандал, который в период наибольшего гаринского успеха закатила Мастеру (он же — муж) Зинаида Николаевна Райх.

После очередного спектакля, когда публика устроила Гарину бурную овацию, оставлявшую в тени Зинаиду Николаевну, с ней случился нервный припадок. «Ты строишь театр для Гарина!» — кричала она Мейерхольду, и крик этот сопровождался потоком бранных слов, которые я не вправе, да и не собираюсь цитировать.

«Самое ужасное, что это случилось при мне, — рассказывала Х. Локшина. — Я как режиссер-лаборант и помощник Мейерхольда находилась в это время в его кабинете, условно граничившем с грим-уборной З. Райх. Видя, что Зин. Ник. распаляется все больше и больше, я подошла к ее столику, подняла 7 с пола приготовленное для умывания ведро с водой и вылила его на голову З. Райх. Это возымело свое действие: она умолкла мгновенно и тут же покинула грим-уборную. Мейерхольд же после паузы покачал головой и с горечью произнес: “Спасибо, Хеся. Вы поступили правильно, пожалели Зину. Меня только вы не пожалели: ведь домой-то с ней идти — мне!”»

Мы знаем, чем кончились отношения Мастера с учеником. Отход Мейерхольда от Гарина, Гарина от Мейерхольда оказался явлением временным. Возвращение же Гарина к Мастеру стало закономерным и бесповоротным. Свидетельство этому — вся дальнейшая творческая жизнь Гарина, его преданность Учителю в период гонений и, наконец, книга воспоминаний Гарина, так им и названная: «С Мейерхольдом».

И еще один урок и одно знание можно извлечь из гаринских писем. Определение, некогда данное Мейерхольдом своему учителю К. С. Станиславскому, оказалось применимым и к самому Мейерхольду. «Одиночество Станиславского» называлась статья Мейерхольда. Читая письма Гарина, мы почти физически ощущаем, до чего одинок был бывший вождь Театрального Октября, давший, по выражению Е. Вахтангова, «корни театрам будущего», до чего чужд левым и правым, непонимаем не только чужими, но и своими!..

Однажды Гарин сделал признание, которое точно сформулировало одну из главных его жизненных и творческих установок. Как-то, когда он был у нас в гостях и мы остались с ним вдвоем — отец вышел из комнаты, — Э. П. обратился ко мне с вопросом: «Знаете, за что я люблю вашего отца?» Я напрягся в ожидании ответа. «В нем есть атмосфера», — произнес Гарин с выразительностью, свойственной только ему, так что последние слова превратились в небольшой, но очень емкий по смыслу и обертонам спектакль.

Письма Гарина в высшей степени одухотворены той неповторимой атмосферой, которая всегда была внутренним содержанием Эраста Павловича. Я надеюсь, что фрагменты писем, отобранные мною для публикации, позволят почувствовать эту атмосферу и читателю.

Гарин оказался однолюбом. Вне мейерхольдовской школы он не мыслил своего пути. («Беспутный святой» — до чего метко назвал его в своих записках Е. Л. Шварц!) Между тем его приглашали в свои труппы чуть ли не все главные московские театры, включая Малый. Я не знаю, что он отвечал на эти приглашения, которые неизменно отклонял. Может быть, что-то вроде того, чем отговаривался, когда ему предлагали вступить в партию: «Спасибо за внимание, но ведь я же — пью…»

Читателю гаринских писем следует также иметь в виду, что их автор, хотя и обладал грамотностью, близкой к абсолютной (несмотря на тройку, которую он имел по русскому языку в рязанской гимназии г-на Зеляторова), принципиально и последовательно игнорировал какие-либо знаки препинания, и я вынужден был взять на себя риск и труд восполнить этот пробел. В случаях купюр, предпринятых мною исключительно из соображений читательского интереса и никогда — цензурных, — 8 сколь бы незначительны ни были эти купюры, они обозначались мною знаком — <…>. Без специальных пояснений оставлены слова, сокращения и выражения: «Мастер», «Сам», «Всеволод», «Вс», «Мэтр», всегда означающие «В. Э. Мейерхольд», равно как и «Мастерица», «Сама», «З. Н.», «Зинаида», «Зина», «Зинка», означающие — «З. Н. Райх».

Написание фамилий унифицировано и сведено к общепринятому. Нами сохранена индивидуальная форма выражений, характерная для Гарина, и во избежание читательских недоумений в случаях, особо к тому располагающих, мы вводим указание — (так у Э. Г.).

По большей части сохранено авторское написание дат. В некоторых случаях под одной датой были написаны, а иногда и отправлены два письма.

Имена и названия, встречающиеся в письмах не один раз, комментируются лишь при первом упоминании.

Сравнительно небольшие фрагменты из писем Э. Гарина были опубликованы (в большинстве случаев — мною) в разные годы в разных изданиях («Независимая газета», «Искусство кино», «Газета», «Московский наблюдател�