5 Ходотов в жизни и на сцене

Несколько лет тому назад народный артист СССР Л. С. Вивьен, выступая перед молодежью Ленинградского академического театра драмы имени А. С. Пушкина, сказал: «Молодежь нашего театра всегда должна помнить, что на нашей сцене играли в прошлом корифеи русского театрального искусства, необычайно требовательно относившиеся к своему творчеству, потрясавшие зрителей своим правдивым, гуманным и глубоко современным искусством». Говоря о тех, кто был особенно дорог современному зрителю, Леонид Сергеевич назвал имя Николая Николаевича Ходотова: «Ходотов — это эпоха в истории Александринского театра 900-х годов». И вот тут мне показалось, что для некоторых это имя прозвучало как-то неожиданно. А между тем Ходотов — это действительно значительное и своеобразное явление в истории Александринского театра.

Творческая судьба Ходотова сложилась на редкость счастливо. Радостное, светлое детство в Петрозаводске, раннее увлечение театром, участие в любительских драматических кружках, успешная учеба на императорских Драматических курсах в классе В. Н. Давыдова, зачисление в 1898 году в труппу Александринского театра сразу же после окончания курсов, гастрольные поездки с Савиной, Комиссаржевской, Варламовым, Давыдовым — трудно, пожалуй, найти более удачное начало сценического пути. Проходит всего несколько лет с момента вступления Ходотова на казенную сцену, и двадцатидвухлетний молодой человек становится одним из самых популярных и горячо любимых зрителями, особенно молодежью, актеров Александринского театра.

И вот сейчас, раздумывая над творческой судьбой артиста, прежде всего хочется понять, что же определило такой быстрый успех Ходотова? Я познакомился с Николаем Николаевичем в 1911 году, когда меня приняли в труппу Александринского театра. До этого я не 6 раз видел его на сцене, позднее не раз был его партнером в самых различных спектаклях. Я знал, что в начале своего творческого пути Ходотов с большим успехом играл роли врачей, учителей, агрономов и особенно студентов. «Студенческие» роли артиста пользовались неизменной популярностью. Он играл Петю Трофимова, Беляева, Мелузова, играл Павленко («Борцы» М. Чайковского) и Карасьева («Волшебная сказка» И. Потапенко), Азальева («Трясина» Б. Горчинского) и Переборова («Зима» П. Гнедича).

Герои, воплощаемые Ходотовым, произносили горячие, темпераментные, свободолюбивые монологи, смеялись, негодовали, плакали, и вместе с актером жизнью его героев жили сотни пришедших в театр зрителей. Симпатия, которую вызывали герои Ходотова, распространилась в какой-то мере и на личность самого актера. О нем обычно говорили, что он был артистом молодежи, а его искусство служило «духовным мостом», соединяющим со сценой лучшую часть зрительного зала. В Трофимове, Беляеве и других подобных ролях Ходотов обычно стремился подчеркнуть активное, протестующее начало, и не случайно студенческая галерка бурно аплодировала актеру, а критика называла его «вечным студентом Александринки».

Постепенно Ходотов занимает не совсем обычное для Александринского театра амплуа — амплуа так называемого «неврастеника», весьма модное на театре в те годы. Актер, исполнявший роли «неврастеников», должен был воссоздавать на сцене во всех тончайших подробностях изломанную психологию искалеченной интеллигентской души. И в таких ролях Ходотова, как Иванов, Раскольников, Протасов, Нервен («У царских врат» К. Гамсуна) и многих других, начинает преобладать неврастенический оттенок. Он создавал реальные типы «неврастеников», и критика порой была поражена тем, как может Ходотов, играя в разных драматургических поделках роли, вроде Виктора в «Поруганном» П. Невежина, Ростислава Сандалова в «Искуплении» И. Потапенко, искренне переживать весь ужас положений, в которых оказывались его герои. Каждая такая роль требовала от актера колоссальной затраты нервов. Многие роли становились близкими и дорогими ему.

Более тридцати лет пробыл Ходотов на сцене, сыграв за эти годы свыше пятисот ролей в произведениях русской и зарубежной драматургии. Он играл в драмах и комедиях, трагедиях и опереттах, мелодрамах и водевилях. Он играл и в значительном репертуаре, и в драматургических пустячках, играл и удачно, и менее удачно. Приходилось ему исполнять и такие роли, которые не подходили к его актерской индивидуальности. Но лучшие его сценические создания по праву вошли в историю русского театра. Прошло более четверти века, с тех пор как Николай Николаевич в последний раз появился на подмостках 7 нашего театра, а мне и посейчас кажется, что Жадов, написанный Островским, и Жадов, сыгранный Ходотовым, неотделимы друг от друга.

Много лет я играл в «Доходном месте» чиновника Юсова, моими партнерами были и Павел Васильевич Самойлов, и Леонид Сергеевич Вивьен, и Михаил Иванович Царев, был моим партнером и Николай Николаевич Ходотов. Все они играли Жадова интересно и каждый по-своему.

Ходотов не стремился подчеркнуть какую-нибудь одну черту в характере Жадова. Он предоставлял ему возможность жить на сцене естественной, трудной и противоречивой жизнью. Он не делал его ни навязчивым обличителем, ни пылким любовником, ни страдающим, трагически надломленным героем. Актер как будто устранялся от суда над своим героем, и зрители должны были самостоятельно разбираться в нем. Конечно, на самом деле это было далеко не так. Ходотов любил своего Жадова и горячо защищал его своей игрой, но делал он это без всякого нажима и подчеркивания. Большая культура, темперамент, природный ум, задушевность, музыкальность и пластичность — все эти качества Ходотова-актера как нельзя больше пригодились ему для роли Жадова. Когда на сцене появлялся молодой, жизнерадостный, полный надежд и искренне верящий в людей Жадов — Ходотов, его внутренняя независимость, его душевная собранность и углубленность, чувствовавшиеся в его взгляде, в привычке смотреть на собеседника в упор, прямо и пристально, — все это сразу же привлекало к себе симпатии зрителей.

Ходотов на сцене умел говорить необычайно просто, и часто трудно было себе представить, что каждое из произносимых им слов было написано Островским, а не возникало тут же в сознании его героя. Однажды я рассказал Николаю Николаевичу об этом своем ощущении, и он ответил полушутя-полусерьезно: «В этом, мой милый, нет ничего удивительного. Если приучить себя мыслить так, как мыслит твой герой, если думать о нем то же, что думал о нем сочинивший его писатель, можно легко угадать и слова, которые он должен произносить на сцене».

Во время поучений Вышневского, пытающегося привить племяннику свои чиновничьи взгляды, Жадова — Ходотова ни на минуту не покидала упрямая вера в справедливость, несмотря на грязный цинизм Вышневского. Как победитель покидал Жадов — Ходотов дом Вышневского. Слова его: «Рассказывайте, что хотите, а я все-таки женюсь и буду жить счастливо», — звучали убежденно и радостно. Ходотов произносил их по-особенному звонко, почти озорно и не уходил, а убегал со сцены, торопясь поскорее доказать свою правоту. Зрители неизменно провожали актера долгими сочувственными аплодисментами.

8 Была одна сцена в постановке «Доходного места», которая ясно показывала, что роль Жадова как бы специально предназначена именно для Ходотова. Речь идет о финале третьего акта комедии, завершающем сцену в трактире.

Тяжело на душе у Жадова, его одолевают мрачные мысли. Он думает о том, как пошла и жестока жизнь, как тягостна выматывающая все силы работа в присутствии, как безвыходно положение, в котором он очутился. И тут на помощь ему приходит «машина» — шарманка, развлекающая посетителей трактира популярными мелодиями. На этот раз «машина» играла по чьему-то приказу «Лучинушку», и чуть выпивший, сжигаемый тоской Жадов — Ходотов начинал сперва очень тихо, а потом все громче и громче подпевать ей: «Лучина, лучинушка березовая!» Он пел и еле слышно всхлипывал и снова вытягивал длинные ноты «бе-ре-зо-ва-я», и всхлипывал чаще и пел громче и в конце концов начинал громко неутешно, по-ребячьи рыдать. Публика буквально застывала в каком-то оцепенении. Когда половой Василий медленно уводил со сцены рыдающего Жадова, плакал весь зрительный зал. Успех этой сцены был всегда необыкновенный. Занавес после третьего акта давали, без преувеличения, от пятнадцати до восемнадцати раз!

Подавленный тяжестью семейных забот, стыдящийся сделки с собственной совестью, осунувшийся и постаревший появлялся Ходотов — Жадов в последнем акте спектакля. Когда же оказывалось, что всесильный Вышневский отдан под суд как мелкий взяточник, Жадов — Ходотов как бы возрождался. Здесь, в последнем монологе Жадова, Ходотов особенно сильно подчеркивал социальный пафос образа. Он начинал свой монолог очень тихо, мягко и в то же время внутренне взволнованно. Все больше и больше воодушевляясь, Ходотов постепенно достигал огромной силы, и слова «я буду ждать того времени, когда взяточник будет бояться суда общественного больше, чем уголовного» он обращал уже не к Вышневскому, а непосредственно к зрителям.

Помнится мне, нашлись люди, которые презрительно пожимали плечами: в Александринском театре — и такая дешевка! Должен, однако, сказать, что эта самая «дешевка» получила активную поддержку зрительного зала. Усиливавшийся на протяжении спектакля контакт между Жадовым и зрителями достигал в этот момент своей высшей точки. К концу спектакля Жадов успевал завоевать безграничную симпатию зрителей. Вся искренность, доверительная прямота, которые Жадов — Ходотов ранее проявлял в своих отношениях с Полиной, теперь обращались к зрителям, в которых он как бы находил друзей и единомышленников. Много бед обрушивалось на его героя, и в этих горьких жизненных испытаниях ходотовский Жадов обретал подлинную 9 человечность, и перед зрителями представал человек простой, обычный, скромный, для которого немыслимы корысть, обман и приспособленчество.

Другим очень значительным созданием Ходотова был образ князя Мышкина, роль которого Ходотов играл с подлинным артистическим вдохновением. Раньше считалось, и не без основания, что роль Мышкина — одна из самых выигрышных ролей русского репертуара.

Я видел Ходотова, играющего Мышкина в великолепном по актерскому ансамблю спектакле. Е. И. Тиме с блеском исполняла роль Настасьи Филипповны, замечательным Фердыщенко был К. Н. Яковлев, игравший сочно, остро и внутренне достоверно, хорошо играл Рогожина А. С. Любош, чуть подражая Мамонту Дальскому, большой удачей Е. П. Студенцова и В. А. Бороздина было исполнение ими ролей сына и отца Иволгиных. Даже из простого перечня имен видно, что Ходотову было с кем соревноваться. И если в этом соревновании он оказался победителем, то отнюдь не только потому, что его выручила сама роль. Он сумел сказать зрителям свое собственное слово о Мышкине, и сказать его взволнованно, страстно, убежденно.

Прежде всего, Ходотов сделал для своего времени очень смелую вещь, отказавшись от изображения «христосика», полуюродивого-полуэпилептика, каким нередко оказывался Мышкин в исполнении многих актеров, любивших патологические эффекты. Он появлялся на сценических подмостках истинным аристократом, человеком с великолепными манерами, непринужденно пластичным. Сильно поношенная сюртучная пара, в которую он был одет, ничуть не портила первого впечатления, а маленький узелок, с которым он входил в дом Епанчиных, казался в его руках изящным дорожным несессером. Встречаясь с людьми, он приветливо улыбался, и улыбка его была предельно доброжелательной, открытой, не наигранной. Всем своим видом он доказывал, что «и в рубище почтенна добродетель», что кличка «идиот», данная ему с легкой руки швейцарского доктора, в большей степени унижает тех, кто ее придумал.

Все это раскрывалось актером прежде всего в сценах у Епанчиных. А дальше следовало такое проникновение в психологию героя, которое делало несомненную честь аналитическому дару и наблюдательности Ходотова.

Перефразируя самого Достоевского, следовало бы сказать, что актер вслед за автором «восстанавливал и воскрешал» человека. От сцены к сцене поднимался ходотовский Мышкин во весь свой рост, и все более широко обрисовывались при этом его человеческая одаренность, душевная щедрость, ясность воззрений. Именно то, что высокомерные 10 Тоцкие и Епанчины высмеивали в Мышкине, — его доброта, неспособность ко лжи, отвращение к обману, — высоко поднимало его над окружающими и делало его «положительно прекрасным человеком».

От большинства Мышкиных, которых мне пришлось видеть, ходотовский отличался тем, что внутренне он был совершенно здоров и терпеть не мог каких бы то ни было напоминаний о своем давнем заболевании. По его манере вести беседу можно было понять, что он старается ускользнуть от всего, что могло ему напомнить Швейцарию, доктора Шнейдера и припадки, которые повторялись когда-то беспрерывно.

Играя на протяжении спектакля душевно здорового Мышкина, Ходотов с потрясающей достоверностью показывал в последней сцене, как возвращается к нему болезнь, как не выдерживает тяжкого испытания надломленное сознание честного и светлого человека. Долго, мучительно долго тянулся разговор Мышкина с Рогожиным в рогожинской квартире. И наконец после неоднократных вопросов Мышкина: «Рогожин! Где Настасья Филипповна?», Рогожин, пристально взглянув на Мышкина, брал его за руку и говорил: «Аль уж пойдем!» Пропуская князя вперед, Рогожин приподнимал портьеру и чуть подталкивал задержавшегося на мгновение Мышкина. «Входи», — говорил он, и Мышкин исчезал в глубине алькова. После короткой паузы раздавался душераздирающий, словно молящий о помощи крик князя. Еще через секунду Мышкин появлялся на пороге алькова и, судорожно цепляясь за портьеру, извиняющимся, виноватым тоном говорил: «Ноги нейдут». Теперь зрители впервые видели больного Мышкина, жалкого, безумного и слабого.

Характер ролей, исполнявшихся Ходотовым, может �