б. н. «… Ариана любит восходить на высоту, где открываются широкие горизонты, где смолкают случайные шумы, — на высоту, с которой равно малыми и ничтожными кажутся и надменные чертоги, и лачуги бедняков. И от широких далей, и от высокого неба веет на Ариану очарование печали. И она сходит к нам, как высокое явление красоты, и очарование печали на ее лице».

Так повествует Сологуб об Ариане, очарованием печали преображавшей зло.

Многообразному и безграничному Искусству присуща власть многих прекрасных и могущественных очарований. Но глубочайшее и мудрейшее из них — очарование печали.

Три райские птицы Искусства известны были русской древности, три мудрые райские птицы: Гамаюн — птица вещая, Сирин — птица радости, и птица печали — райская птица Алконост.

Под сенью этого имени, древнего имени очарования печали, собираем мы повествования об Искусстве, и эту первую собранную нами книгу благоговейно посвящаем Ариане, восходившей на высоту, слышавшей там райские песни Алконоста, и великим их очарованием преображавшей зло, — Вере Федоровне Комиссаржевской.

Издатели

1 ВОСХОДЯЩАЯ АЛЬДОНСА

Хорошо быть простодушною Альдонсою: в ее ограниченном кругу счастье встретит ее, ее визгливое пение и ее неуклюжая пляска восхитят ее неприхотливых односельчан, и такой же, как она, простодушный деревенский юноша поведет ее к венцу.

Если она услышит, что смешной странствующий рыцарь именует ее Дульцинеею, прекраснейшею из дам, то засмеется она звонко, и забудет скоро забавную мечту.

Но если она ему поверит, если сладкою мечтою отравит свое воображение, — и, поверивши Дон-Кихоту, поймет, что очарования высокой красоты скрыты под ее сельским, грубым обличием, — и, понявши это, зажжется страстною мечтою воистину стать утешением людей, красотою высокою и нежною, прославленною прекрасным мечтателем Дульцинеею, — какой перед нею откроется тяжелый путь! Как будут преследовать ее те, от кого она ушла! И где же те, кого она ищет? И как совлечь с себя обличие постылой Альдонсы?

Но, восходя, восходит, и пламенеет высоким своим подвигом, и, быть может, погибает, не свершив великого дела, не пройдя высокого пути. Тогда приходят к ней множества людей, из родного Села и из далекого Града, и венчают цветами почившую.

Таким путем, — путем восходящей Альдонсы, — представляется мне тяжелый и блистательный путь знаменитой русской актрисы, Веры Федоровны Комиссаржевской.

2 Мы знаем, что Вере Федоровне Комиссаржевской не удалось сделать то, чего мы так хотели: создать в России новый театр. Не удалось, — но тем не менее имя Комиссаржевской для нас особенно дорого, и память о ней сохранится чистою.

Есть неудачи, который чище и славнее самых блистательных побед, — и такова была неудача Комиссаржевской.

Быть победительницею — для нее ничего не стоило, как ничего не стоило Альдонсе очаровать Хозе или Хуана. Стоило ей только играть то, что она играла для провинции, — и успех ее был бы неизменно прочен. Только мы, мечтающие о новом театре, потеряли бы светлую мечту о невоплощенных и, может быть, несбыточных формах театрального действия. Зато милое и привычное толпе искусство театра-зрелища, может быть, не потеряло бы так рано блестящей актрисы.

Но вечная неудовлетворенность тем, что дано, тем, что достигнуто, устремляло ее дальше и дальше, к тому, о чем мечтается, к тому, чего еще нет, к тому, чего никто из нас еще не умеет сделать. Мы все мечтаем о том, чего не можем сделать.

Повелительнее, чем у многих других, было это стремление к тому, чего еще нет, у Веры Федоровны Комиссаржевской. Мы все делаем, что можем, — Комиссаржевская умела ставить себе цели выше своих сил, и искать жатв там, где еще никто не сеял. В этом благородном и высоком ее подвиге многие начинания ее были, конечно, обречены на неудачу.

Театр Комиссаржевской представлял странное и пленительное зрелище героической борьбы за новые формы сценического действия, борьбы, где так мало было союзников и помощи, и так много врагов и препятствий.

Так, нужна новая драма, — но что же играть? Театр, который был, был таков, что живые силы литературы, в большей или меньшей степени, чуждались его, — и ставить приходилось преимущественно пиесы, написанные в Западной Европе. Из русских драм иные, как, например, трагедии Валерия Брюсова и Иннокентия Анненского, устрашали почему-то и театр Комиссаржевской. Разрыв между театром и литературою был так глубок, что даже ищущая новых путей Комиссаржевская все же не поставила ни Брюсовскую «Землю», ни «Лаодамию» Иннокентия Анненского, ни «Незнакомку» Александра Блока. Да и то, что ставилось, встречалось неистовым гулом порицаний, запальчивых и несправедливых.

3 Не было драм, но не было и многого другого. Оказалось наконец, что прежде театра надо основать школу, — прежде, чем делать, надо учиться и учить.

Но учить и учиться уже было поздно. Грубая жизнь напала на милую мечтательницу, и увлекла ее на погибельный путь, на путь к смерти.

Но что же! Когда умирает человек, еще не все умирает. Бессмертно многое, и бессмертнее всего мечта.

Жила была Альдонса, и была довольна своею долею. Но пришел мечтатель, и прославил Дульцинею. Прошли многие поколения, — и вот Альдонса говорит:

— Прекраснейшая из дам, Дульцинея Тобосская, это — я, которую зовут в деревне Альдонсою. Меня прославил знаменитый в веках рыцарь, — и я хочу оправдать его безумный восторг и стать воистину прекраснейшею из дам.

И мечтает Альдонса, и стремится к воплощению высокой мечты, — и так мечтает, и так стремится, и так высокою мечтою всю свою испепеляет душу, что умирает. Бедная мечтательница, Альдонса!

А мы склоняемся у ее могилы, и не стыдимся по-детски плакать о ней, об ее высокой мечте, об ее несказанной печали, о безнадежном подвиге ее жизни. И говорим:

— Наследники твоей мечты, преемники твоей печали, утешим, утешим твою светлую тень, — и то, что было твоим подвигом, сделаем делом своей жизни.

Федор Сологуб

4 ВОСПОМИНАНИЯ МАТЕРИ

27-го октября 1864 г. родилась дочь моя, Вера. Она была так миниатюрна, что доктор Ипполит Михайлович Тарновский, который присутствовал при родах, говорил, что первый раз встречает в своей практике так хорошо сложенного ребенка, при такой удивительной миниатюрности, и прозвал ее «куклой». Вера была подвижной, очень здоровой и выросла не подвергаясь никаким болезням. Ей было три месяца, когда она отличала отца своего от других; стоило ему войти, как Вера вся встрепенется и, громко смеясь, протягивает ему рученки. Это обожание было взаимно, продолжаясь до самой смерти Федора Петровича. — В конце мая 66-го г. мы поехали с Верой за границу, в Эмс, где я должна была пройти курс лечения. Когда мы проезжали Германию, на каждой станции немочки предлагали свежей воды и кричали «Frisches Wasser!» — Эта фраза, как музыкальный мотив, запала в слух нашей девочки, так что при остановках, когда кондуктор выкрикивал названия станций, прибавляя «fünf minuten!», — она торопилась кричать в окошко «frisches Wasser!» — «frisches Wasser!». По приезде в Эмс, уже под вечер, мы не успели еще выпить чай, как под нашими окнами музыканты нам задали серенаду: это страшно понравилось Вере, она начала танцевать, хлопать в ладоши, так что няня с трудом увела ее спать, убеждая, что музыканты завтра опять придут. Вера решила вознаградить их за серенаду: для этого она ежедневно рано утром наскоро выпивала молоко и торопила няню идти к веранде в курорт, где играл оркестр; музыканты приходили после нее, и она, стоя у лесенки, давала каждому из них по цветку. Пока они играли, Вера все время танцевала 5 и, несмотря на то, что ей еще и двух лет не было, танцевала в такт — Andante не путала с Allegro. Когда оркестр приходил вторично играть, в 4 часа дня, у каждого музыканта был воткнут в петлицу цветок Веры, а когда они уходили, она каждому подавала руку и говорила «adieu».

После Эмса мне назначили Швальбах, но там через неделю я почувствовала себя не хорошо и вздумала посоветоваться с профессором Сканцони, который должен был приехать во Франкфурта. Мы решили, что я поеду одна, а Федор Петрович с Верой останутся в Швальбахе, и приедут, куда меня пошлет Сканцони; но Вера решила иначе: после моего отъезда она все спрашивала, где я, и когда отец сказал, что я поехала спросить доктора, куда ехать, что пришлю им сказать, и они тоже туда поедут, — Вера с глазами полными слез, обняла отца и сказала: «папа, если мама поехала к доктору, значит — больна, а мы ее оставили одну; надо скорей ехать; папочка, поедем, она там одна». — При том обожании, которое было у отца к девочке, он моментально собрался и приехал с ней во Франкфурт. Бедные Франкфуртцы в это время переживали тяжелое чувство боязни потерять самое дорогое для всего человечества — свободу. Тридцатитысячное прусское войско, под начальством Фалькенштейна, уже двигалось к Франкфурту. Сканцони назначил мне Киссинген, куда мы и отправились. Поселились в двух комнатах у одного доктора и оказались единственными жильцами. На другой день, часов в 12 дня, пришел к нам русский знакомый, пошептался с Федором Петровичем, и они вместе ушли. Я пошла с Верой осмотреть курорт и парк. Когда я вернулась, муж уже был дома и как-то неестественно начал говорить мне, что сюда должен прибыть отряд Баварцев для охраны курорта, т. к. в нем находятся больные иностранцы, и правительство обязано о них заботиться в военное время. Действительно, вечером прибыло 3000 баварцев под командой очень толстого и красного полковника. Всю ночь я инстинктивно прислушивалась к солдатскому говору и стуку лошадиных копыт. В 10 часов утра пришел опять наш знакомый и звал взглянуть с пригорка на прусское войско, двигающееся по шоссе к Франкфурту. Муж пошел туда, но скоро вернулся, говоря, что это очень интересно и что я должна посмотреть. Уходя я крикнула няне, чтобы она шла с Верой. Когда я поднялась на пригорок, где стояло несколько баварских офицеров, один из них любезно предложил мне бинокль; но не успела я взглянуть в него, 6 как услыхала около себя хриплый голос полковника, по команде которого отряд Баварцев двинулся вперед, сшибая всех с ног, так что я очутилась между ними, и муж с трудом освободил меня, затем полковник скомандовал вторично и грянул залп Баварцев по направлению прусского войска; меня объял ужас, что няня с Верой могут быть близко; я побежала им на встречу и вернула их домой. Между тем началась перестрелка, в нашем саду свистели пули, пробивали в доме ставни, разбивались стекла. Единственное безопасное место был погреб, куда и спустились доктор с женой, Федор Петрович, я и няня с Верой. Зная впечатлительность ребенка и видя, что пальба начала влиять на нее — она инстинктивно стала серьезна — я очень волновалась; к счастью няня тотчас же сообразила, что надо, во что бы то ни стало, укачать ребенка и, несмотря на страх, который сама ощущала, начала говорить сказки и тихо укачивать Веру. Она заснула и не слыхала самого ужаса, грохота пальбы, разбитых стекол окон и ободряющего крика несчастных Баварцев, отряд за отрядом шедших на верную смерть. После 6 ч. пребывания в погребе мы услыхали оглушительное немецкое «ура» — и Пруссаки-победители ворвались в Киссинген. Не прошло и 5-ти минут, как начали прикладами стучать в дверь нашего дома; так как мой муж не знал немецкого языка, я просила хозяина подняться скорей и объяснить, что он доктор, а мы русские приезжие, но он оказался таким трусом, что спрятался за бочку с вином и наотрез отказался исполнить мою просьбу. Мы все пришли в ужас, не исключая и его жены, т. к. он этим подвергал всех опасности: нас могли принять за дезертиров, перестрелять. Между тем над нами послышался страшный треск, — падение двери, топот солдат, выстрелы. Мой муж выбежал из погреба с паспортом в руках, и, за невозможностью объясниться, протягивал им его. В это время снова раздались выстрелы. Вера проснулась, я взя