5 От составителей
Предлагаемая книга имеет задачей ознакомить интересующихся судьбами новейшей русской литературы с ее теоретическими заявлениями и обоснованиями, выразившимися в ряде деклараций, манифестов, статей и резолюций.
Отнюдь не стремясь представить материал с исчерпывающей полнотой, мы не включали иногда в наш сборник статей, может быть, и существенных для понимания крупного литературного деятеля той или лигой поэтической школы, но имевших слишком личный характер (например, известная статья А. Блока «О современном состоянии русского символизма»). Материал расположен вами по школам и в хронологическом порядке, давая читателю возможность установить эволюцию литературных направлений в их сосуществовании и в последовательной смене. В наши дни повышенного интереса к теории и социологии искусства и стремления подвести итог сложным исканиям «большого» литературного стиля, который бы ответил запросам нашей современности, имеющей столь великий исторический смысл, эта оглядка на этапы пройденного литературного пути в его теоретических формулах необходима, прежде всего, для уяснения очередных задач искусства поэзии, как жизнетворчества и жизнепонимания: 6 это историческое обозрение поможет также отчетливей представить социальные основы литературных школ, упадочность одних и творческую устремленность других, как результат борьбы отживающих и выходящих на арену строительства жизни новых общественных сил.
В новом издании1* значительно сокращен отдел манифестов и высказываний предреволюционных литературных течений, а также тех литературных групп, которые, возникнув в революционную эпоху, были недолговечны, умерли почти в день своего рождения (например, формлибризм, фуизм и др.). Зато в книгу введен обильный материал, вскрывающий творческую диалектику литературного движения нашей революционной современности. Для более углубленной проработки тематики этой книги, как по целым литературным направлениям, так и по отдельным представителям охваченных нашим сборником литературных школ, необходимо знать поэтическую продукцию той или иной литературной группировки, состав участников и этапы развития отдельных литературных течений. Чтобы читатель мог ориентироваться в этих вопросах, мы отсылаем к имеющимся на книжном рынке пособиям:
1. — А. Г. Фомин. — Библиография новейшей русской литературы (Русская литература XX века, под ред. С. А. Венгерова, ч. I, кн. 5).
2. — И. В. Владиславлев. — Русские писатели XIX – XX вв., изд. 4.
3. — Е. Ф. Никитина. — Русская литература от символизма до наших дней. М., 1926 г.
4. — А. И. Белецкий, Н. Л. Бродский, Л. П. Гроссман, И. Н. Кубиков, В. Л. Львов-Рогачевский. — Новейшая русская 7 литература, критика, театр, методология. Темы, библиография. Изд. «Основа», 1927 г.
5. — А. М. Витман, Н. Д. Покровская, М. Е. Эттангер. — Восемь лет русской художественной литературы (1917 – 1925), библиографический справочник. ГИЗ, 1926 г.
6. — Н. И. Мацуев. — Художественная литература, русская и переводная. 1917 – 1925 г. Указатель статей и рецензий. М., 1926 г.
7. — Р. С. Мандельштам. — Художественная литература в оценке русской марксистской критики. Библиографический указатель. Изд. 4. ГИЗ, 1928 г.
8. — В. Львов-Рогачевский и Р. С. Мандельштам. — Рабоче-крестьянские писатели. Библиографический указатель. М., 1926 г.
9. — С. Родов. — В литературных боях. 1926 (материалы).
10. — Г. Лелевич. — На литературном посту. 1924 (приложения).
11. — Л. Авербах. — За пролетарскую литературу. 1926 (приложения).
12. — Вяч. Полонский. — Очерки литературного движения революционной эпохи. ГИЗ, 1928 (библиография).
Составители полагают, что этот сборник трудно находимых материалов может пригодиться для студий, кружков, стремящихся оформить свое литературное мировоззрение в соответствии с социальными проблемами нашего времени.
Выражаем глубокую благодарность за ценные указания тов. тов. А. Богданову, Б. Губеру, В. Силлову, С. Третьякову, А. Эфрос.
Сентябрь 1928 г.
9 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СИМВОЛИЗМ
1. О ПРИЧИНАХ УПАДКА И О НОВЫХ ТЕЧЕНИЯХ СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
В эпоху наивной теологии и догматической метафизики область Непознаваемого постоянно смешивалась с областью непознанного. Люди не умели их разграничить и не понимали всей глубины и безнадежности своего незнания. Мистическое чувство вторгалось в пределы точных опытных исследований и разрушало их. С другой стороны, грубый материализм догматических форм порабощал религиозное чувство.
Новейшая теория познания воздвигла несокрушимую плотину, которая навеки отделила твердую землю, доступную людям, от безграничного и темного океана, лежащего за пределами нашего познания. И волны этого океана уже более не могут вторгаться в обитаемую землю, в область точной науки. Фундамент, первые гранитные глыбы циклопической постройки, — великой теории познания XIX века, — заложил Кант. С тех пор работа над ней идет непрерывно, плотина воздвигается все выше и выше.
Никогда еще пограничная черта науки и веры не была такой резкой и неумолимой, никогда еще глаза людей не испытывали такого невыносимого контраста тени и света. Между тем, как по сю сторону явлений твердая почва науки 10 залита ярким светом, область, лежащая по ту сторону плотины, по выражению Карлейля, — «глубина священного незнания», ночь, из которой мы все вышли и в которую должны неминуемо вернуться, более непроницаема, чем когда-либо. В прежние времена метафизика набрасывала на нее свой блестящий и туманный покров. Первобытная легенда хотя немного освещала эту бездну своим тусклым, но утешительным светом.
Теперь последний догматический покров навеки сорван, последний мистический дух потухает. И вот современные люди стоят, беззащитные, — лицом к лицу с несказанным мраком, на пограничной черте света и тени, и уже более ничто не ограждает их сердца от страшного холода, веющего из бездны. Куда бы мы ни уходили, как бы мы ни прятались за плотину научной критики, всем существом мы чувствуем близость тайны, близость океана.
Никаких преград!.. Мы свободны и одиноки… С этим ужасом не может сравниться никакой порабощенный мистицизм прошлых веков. Никогда еще люди не чувствовали так сердцем необходимость верить и так не понимали разумом невозможности верить. В этом болезненном, неразрешимом диссонансе, этом трагическом противоречии так же, как и в небывалой умственной свободе, в смелости отрицания, заключается наиболее характерная черта мистической потребности XIX века.
Наше время должно определить двумя противоположными чертами — это время самого крайнего материализма и вместе с тем самых страстных идеальных порывов духа. Мы присутствуем при великой многозначительной борьбе двух взглядов на жизнь, двух диаметрально-противоположных миросозерцаний. Последние требования религиозного чувства сталкиваются с последними выводами опытных знаний.
11 Умственная борьба, наполняющая XIX век, не могла не отразиться на современной литературе.
Преобладающий вкус толпы — до сих пор реалистический. Художественный материализм соответствует научному и нравственному материализму. Пошлая сторона отрицания, отсутствие высшей идеальной культуры, цивилизованное варварство среди грандиозных изобретений техники — все это наложило своеобразную печать на отношение современной толпы к искусству.
Недавно Э. Золя сказал следующие, весьма характерные, слова о молодых поэтах Франции, так называемых символистах, некоему M. Huret — газетному интервьюисту, написавшему книгу «L’enquête sur l’évolution en France».
Я приведу слова эти буквально, чтобы не ослабить их переводом: «Mais que vient-on offrir pour nous remplacer? Pous faire contrepoids à l’immense labeur positiviste de ces cinquante dernieres, annèes, on nous montre une vague etiquette “symboliste”, reconvrant quelque vers de pacotille. Pour clore, l’etonnante fin de ce siecle enorme, pour formuler cette angoisse universelle dudoute cet ebranlement aes esprits assoiffes de certitude, voici le ramage obscur, voici les quatre sous de vers de mirliton de quelques assidus de brasseries… En s’attardant à des betises, à des niaiseries pareilles, à ce moment si grave de revolution des idèes, ils me font l’effet tous ces jeunes gens, qui ont tous de trente à quarante ans, de coquilles de noisettes qui danseraient sur la chute du Niagara»2*.
12 Автор Ругон-Макаров имеет право торжествовать. Кажется, ни одно из гениальнейших произведений прошлого не пользовалось таким материальным успехом, таким ореолом газетной громоподобной рекламы, как позитивный роман. Журналисты с благоговением и завистью высчитывают, какой вышины пирамиду можно было бы воздвигнуть из желтых томиков «Nana» и «Pot bouille».
На русский язык, на который не переведены удобопонятным образом даже величайшие произведения мировой литературы, последний роман Золя переводится с изумительным рвением по пяти, шести раз. Тот же самый любознательный Гюрэ отыскал главу поэтов-символистов, Поля Верлена, в его любимом, плохоньком кафе на углу бульвара Saint Michel. Перед репортером был человек уже немолодой, сильно помятый жизнью, с чувственным «лицом фавна», с мечтательным и нежным взором, с огромным лысым черепом. Поль Верлен беден. Не без гордости, свойственной «униженным и оскорбленным», он называет своей единственной матерью «l’assistance publique» — общественное призрение. Конечно, такому человеку далеко до академических кресел рядом с Пьер Лоти, о которых пламенно и ревниво мечтает Э. Золя. Но все-таки автор «Débacle», как истинный парижанин, слишком увлечен современностью, шумом и суетой литературного мгновенья.
Непростительная ошибка думать, что художественный идеализм — какое-то вчерашнее изобретение парижской моды. Это — возвращение к древнему, вечному, никогда не умиравшему.
Вот чем страшны должны быть для Золя эти молодые литературные мятежники. Какое мне дело, что один из двух — нищай, полжизни проведший по тюрьмам и больницам, а другой — литературный владыка — не сегодня, так завтра член академии?
13 Какое мне дело, что у одного пирамида желтых томиков, а у символистов — «quatre sous de vers de mirliton?».
Да, и четыре лирических стиха могут быть прекраснее и правдивее целой серии грандиозных романов. Сила этих мечтателей в их возмущении.
В сущности все поколение конца XIX века носит в душе своей то же возмущение против удушающего мертвенного позитивизма, который камнем лежит на нашем сердце. Очень может быть, что они погибнут, что им ничего не удастся сделать. Но придут другие и все-таки будут продолжать их дело, потому это дело — живое.
«Да скоро и с великой жаждой взыщутся люди за вполне изгнанным на время чистым и благородным». Вот что предрек автор «Фауста» 60 лет тому назад, и мы теперь замечаем, что слова его начинают сбываться. «И что такое реальность сама по себе? Нам доставляет удовольствие ее правдивое изображение, которое может нам дать более отчетливое звание о некоторых вещах; но собственно польза для высшего, что в нас есть, заключается в идеале, который исходит из сердца поэта». Потом Гете формулировал эту мысль еще более сильно: «чем несоизмеримее и для ума недостижимее данное поэтическое произведение, тем оно прекраснее»3*. Золя не мешало бы вспомнить, что эти слова принадлежат не своевольным мечтателям-символистам, жалким ореховым скорлупам, пляшущим по Ниагаре, а величайшему поэту-натуралисту XIX века.
Тот же Гете, говорит, что поэтическое произведение должно быть символично. Что такое символ?
В Акрополе, над архитравом Парфенона, до наших дней сохранились немногие следы барельефа, изображающего 14 самую обыденную и, по-видимому, незначительную сцену: нагие, стройные юноши ведут молодых коней и спокойно, и радостно мускулистыми руками они укрощают их. Все это исполнено с большим реализмом, если хотите даже с натурализмом, — знанием человеческого тела и природы. Но ведь едва ли не больший натурализм в египетских фресках. И, однако, они совсем иначе действуют на зрителя. Вы смотрите на них как на любопытный этнографический документ, так же, как на страницу экспериментального современного романа. Что-то совсем иное привлекает вас к барельефу Парфенона.
Вы чувствуете в нем веяние идеальной человеческой культуры, символ свободного эллинского духа. Человек укрощает зверя. Это не только сцена из будничной жизни, но вместе с тем целое откровение божественной стороны нашего духа. Вот почему такое неистребимое величие, такое спокойствие и полнота жизни в искалеченном обломке мрамора, над которым пролетели тысячелетия… Подобный символизм проникает все создания греческого искусства. Разве Алькестис Эврипида, умир