5 О герое этой книги
I
«Сценическое искусство — единственное, от которого не остается никаких памятников — не может остаться…
Если же можно сохранить хоть то, что воодушевляло актера, режиссера, если можно сохранить если не самое его творчество, а его мечты о творчестве, его идеалы и желания — то уже это одно может дать понятие о том, что такое был этот художник», — записал в своем дневнике Л. А. Сулержицкий в 1914 году1*.
Осознание смертности своего искусства не только оставляет в душах творцов след горечи, но и вызывает желание запечатлеть те или иные черты его в более долговечном материале.
Этой естественной, пусть безотчетной, жаждой самосохранения Андрей Михайлович Лобанов не обладал.
Он не писал воспоминаний, не вел дневников и записных книжек, не хранил получаемых писем, редко писал их сам, неохотно выступал на заседаниях, обсуждениях, диспутах. Неудовлетворительное положение с архивом в Театре имени Ермоловой его не заботило. Записи своих репетиций, этих «черновиков» будущих спектаклей, которые вели его ученики-режиссеры, практиканты-театроведы, частные лица, он, как правило, не читал и до такой степени не считал себе принадлежащими, что их нет ни в его небольшом архиве, ни в Ермоловском театре.
Статьи Лобанова и интервью с ним, время от времени (начиная с 30-х годов) появлявшиеся на страницах газет и журналов, совершенно не занимали их автора. Изложения своих разговоров с корреспондентами он часто и не просматривал предварительно, черновиков статей не берег. В том виде, в каком они появлялись, статьи эти, за небольшим исключением, мало раскрывают его индивидуальность.
Почти все, что сохранилось в небольшом архиве Лобанова, вопреки постоянному желанию Андрея Михайловича уничтожать все бумажки, напечатано. В двух статьях. Первая из них — «Работа режиссера над современным спектаклем» — представляет собой отредактированные Лобановым стенограммы его четырех бесед, подвергшиеся дополнительной правке и сокращениям уже в издательстве2*. Вторая — «Мысли о режиссуре» — является 6 посмертной3*. Разбросанным по разным источникам суждениям искусно придан характер завершенной статьи.
Составителя данного сборника, посвященного жизни и творчеству Андрея Михайловича Лобанова, в стремлении найти что-либо новое, неведомое из им написанного, ждало разочарование: приходится в основном довольствоваться известным. Добавлений меньше, чем не вошедшего: часть того, что Лобанову приходилось отстаивать, не нуждается теперь в таком категорическом утверждении, иное, особенно полемика, потеряло свою актуальность.
Но главная причина в другом: когда Андрей Михайлович брался за перо, когда готовился к встречам и беседам, когда выступал перед незнакомой и часто случайной для него аудиторией, он старался и даже чувствовал себя обязанным овладеть общераспространенной фразеологией своего времени и сам себя обесцвечивал и обтесывал. Лишь иногда он раскрепощался, и тогда сверкал его несравненный юмор, рождались неожиданные сопоставления и мысль приобретала афористическую точность выражения. Однако тотчас он замыкался вновь.
Чего здесь больше — застенчивости, преодолеть которую Лобанов мог только на репетиции? Боязни полуискренности, неизбежной, как казалось ему, когда человек говорит о себе или, вернее, от своего имени? Опасения, что теоретическое или просто словесное осмысление театра таит в себе возможность потери его подлинной ценности? Трудно сказать. На репетициях немногословный, флегматичный Лобанов преображался. «Сцена, театр — форма моего общения с людьми», — однажды проговорился он.
Личность Лобанова невольно наложила свой отпечаток не только на содержание этой книги, но и на ее структуру. В ней в основном рассказывают о нем и меньше говорит он сам.
О необходимости внимательно изучить наследие Лобанова, заново оценить истинный масштаб сделанного им в театре первыми сказали режиссеры, видевшие лобановские спектакли, формировавшиеся в непосредственном соприкосновении с его творчеством. Несомненно, пожелания эти, обращенные, скорее всего, к театроведам и критикам, содержали стойкое убеждение, что о Лобанове знают недостаточно, судят поверхностно и не всегда справедливо.
При жизни об Андрее Михайловиче писали мало, и лишь теперь, когда минуло двадцать лет со дня его смерти, стало ясно, больше откладывать нельзя. Уходят соратники, свидетели, очевидцы, стареют ученики, тускнеет память.
Почти все материалы этого сборника печатаются впервые. Сестра покойного Л. А. Малюгина разыскала в архиве брата незаконченные воспоминания, Л. М. Видавский и Е. С. Златковская предоставили свои студенческие дневники, М. И. Туровская и В. А. Храмов — записи репетиций, В. Б. Блок переработал собранные 7 им материалы по подготовке спектакля «На всякого мудреца довольно простоты». Остальные статьи и воспоминания написаны специально для данного издания.
Общими усилиями предпринята попытка рассказать об одном из основных строителей советского театра, «режиссере из будущего», как назвал его Г. А. Товстоногов, о человеке, чья преждевременная смерть является утратой невосполнимой.
II
Андрей Михайлович Лобанов родился в 1900 году, 10 августа (28 июля — по старому стилю), в Москве. Его отец, Михаил Михайлович, работал экономом 1-й мужской классической гимназии. Теперь такой должности в штатных расписаниях нет, очевидно, «эконом» — примерно соответствует нынешнему завхозу.
До самого последнего времени о первых годах жизни Андрея Михайловича больше ничего не знали.
О детстве нашего героя (с его слов) рассказала нам его жена, актриса М. С. Волкова. Кроме того, Татьяна Александровна Луговская разрешила познакомиться со своими воспоминаниями: дело в том, что и она и Андрей Михайлович провели свои детские годы в одном доме — на казенных квартирах при гимназии. Правда, Т. А. Луговская моложе Андрея Михайловича на одиннадцать лет — он не был, не мог быть тогда ее другом. В рукописи имя Андрея Лобанова не упомянуто, но в ней превосходно воссоздан дух и быт учебного заведения на Волхонке 16, близ храма Христа Спасителя. В беседе Т. А. Луговская вспомнила и некоторые детали, касающиеся уже непосредственно Андрея Михайловича.
Мир лобановского детства был замкнут тихим уголком старой Москвы, родительской неудобной квартирой на первом этаже, гимназическим садом. «Три двора с цветными названиями — зеленый, красный и черный — были окружены гимназическими корпусами. Помню плотную зеленую листву зеленого двора, большое дерево, росшее посередине сада… Помню красивую чугунную решетку, отделявшую сад от улицы, и мерцающий сквозь листву желтоватый фасад гимназии. Зимой зеленый двор пушисто белел, а здание гимназии проявлялось яснее…
Лучше всего я помню двор с обидным названием “черный”. Черным на нем был только ход в здание гимназии, все остальное многоцветное. Цветы и деревья росли на этом веселом дворе, а посередине была площадка под названием “треугольник”. На этом треугольнике в теплую пору азартно сражались в крокет, а зимой в воздухе повисало ожерелье из разноцветных электрических лампочек над гладью катка…
Черный двор был подвижен и оживлен — как челноки сновали в погреба и обратно преподавательские кухарки, дворники носили дрова, трусцой бежал в накинутом пальто эконом Лобанов, гуляли 8 дети, степенно выходили из своих подъездов направляющиеся на занятия преподаватели», — пишет Т. А. Луговская4*.
В разговоре ей вдруг отчетливо вспомнился худенький длинный подросток на костылях, тем не менее отлично игравший в крокет. Видимо, в это время Андрей Михайлович только-только начал оправляться от костного туберкулеза. «Он был хорошим мальчиком, — с улыбкой добавляет она, — удивительно добрым, ласковым с маленькими детьми».
Родители Лобанова были несколько стеснены в средствах, о чем можно судить хотя бы по такому факту: мать, по образованию учительница младших классов, оставив преподавание после рождения детей, подрабатывала шитьем белья для «Мюра и Мерилиза». Но вполне вероятно, что это вызывалось не нуждой, а непреклонным стремлением родителей сделать детство детей интересным, духовно содержательным: мальчикам покупались книги, их водили на концерты, в театры, их учили музыке. Старший — Андрей — читал запоем, в театры ходил с наслаждением, музыкой заниматься отказался, хотя слух имел замечательный. К окончанию гимназии он по многу раз пересмотрел все спектакли Малого и Художественного театров. И мать и отец, поощряя любовь сына к театральному искусству, меньше всего предполагали, что выпускают джина из бутылки.
Впрочем, с самого раннего детства было еще одно соприкосновение с театральностью, правда, очень своеобразной. Няня мальчиков Лобановых, Андрея и Николая, Прасковья Васильевна Мацуева — деревенский самородок, добровольная «шутиха», разбитная, острая на язык, испытывавшая постоянную потребность смешить и потешать, вносила в семью Лобановых стихию лицедейства и скоморошества.
Бытовой и одновременно склонный к гиперболе юмор Лобанова, знание прибауток, пословиц и поговорок, интерес к простой обыденной жизни, к ее неумолчному потоку и спасительная способность замечать смешное, нелепое там, где другие склонны видеть лишь мрак, — тоже в значительной степени от няни. И все это потом причудливо войдет в его спектакли.
Летом, когда пустела гимназия и отец освобождался от хлопотливых обязанностей, семья уезжала в подмосковное имение «Горенки», где управляющим служил дядя матери Андрея Михайловича.
Переулки и улицы старой Москвы, купола ее церквей, колокольный перезвон, особняки в зелени садов, бульвары, концертные залы, музеи, театры, деревни, проселочные дороги, леса, поля, луга, реки Подмосковья навсегда поселились в его душе.
Михаил Михайлович Лобанов, на которого, как говорят, похож был по внутреннему складу старший сын, человек мягкий, деликатный, застенчивый, всю жизнь жалел, что отсутствие высшего образования закрыло ему путь к интересной, увлекательной работе. 9 Он мечтал, чтобы дети стали людьми знающими, жили содержательно, творили добро. По-видимому, он с полного согласия матери хотел их видеть в университете1.
Десяти лет Андрей Лобанов поступил в гимназию. Микроклимат именно этого казенного учебного заведения не прервал счастливого детства Лобанова. Правила поведения, обычно жестко регламентирующие жизнь гимназистов до мелочей, соблюдались там весьма относительно.
Литературу в старших классах преподавал Александр Федорович Луговской, бывший одновременно и инспектором гимназии. В его доме бывали В. Я. Брюсов, В. О. Ключевский, П. Н. Сакулин, он встречался с Л. Н. Толстым и А. П. Чеховым. О самом Александре Федоровиче пока удалось прочесть только в рукописи воспоминаний его младшей дочери.
Татьяна Александровна пишет: «В раннем детстве меня удивляло, что отец ходил на занятия с большим грузом книг, гравюр, картин и даже фарфора. Все эти вещи несли за ним гимназический швейцар Солнцев и наша горничная Маша». Через несколько лет, став ученицей отца (уже в другом учебном заведении), она все поняла: «Проходя Державина, Пушкина или Грибоедова, он говорил не только об этих писателях, а показывал ученикам все искусство того времени. Незаметно для себя вы узнавали, когда и кто строил Адмиралтейство, Горный институт или Казанский собор. Каким был русский фарфор в то время. Из какого стакана мог пить Пушкин, в какую чернильницу макал гусиное перо Державин. Смотря на портрет Пушкина, вы узнавали про художника Кипренского, читая Карамзина — любовались Венециановым. Отец никогда не учил; он раскрывал и показывал, но, главное, он сам любовался стихом, прозой, живописью, архитектурой и заражал своей увлеченностью других…»
Невзирая на отсутствие примерного «внимания» и «прилежания», Андрей Лобанов вынес из гимназии прочные и основательные знания истории, литературы, искусства.
Для старших учеников в гимназии существовал драматический кружок. Андрей Михайлович стал непременным участником любительских спектаклей. А. Ф. Луговской и другие преподаватели с одобрением относились к этому увлечению гимназистов. У Т. А. Луговской есть фотография, где ее отец снят на фоне декораций только что закончившегося спектакля вместе с его участниками. На заднем плане — длинноволосый, с бородкой, усиками, в рубахе-косоворотке и поддевке — пятнадцатилетний Андрей Лобанов. «Опознать» его удалось при помощи увеличительного стекла. Видимо, играли Островского, скорее всего, «Свои люди — сочтемся». Кроме того, уцелела самодельная программка другого школьного вечера, из которой можно выяснить, что роли Балагалаева и Вельского («Завтрак у предводителя» и «Вечер в Сорренто» И. С. Тургенева) исполнял Лобанов. Обе роли — главные, разнохарактерные. Карпа в «Завтраке у предводителя» играл его младший брат, Елецкую в «Вечере в Сорренто» — двоюродная 10 сестра. Эта «семейственность», учитывая возраст, говорит лишь об энтузиазме старшего из