3 Л. М. Кипнис
ПЬЕСА «РОЗА И КРЕСТ» И ЭТИЧЕСКИЙ ИДЕАЛ АЛЕКСАНДРА БЛОКА

Пьесу А. Блока «Роза и крест» давно уже принято рассматривать как «крупнейшее, предельное достижение» поэта в области драматического творчества¹. Длительный и кропотливый процесс работы над ней давно известен и подробно проанализирован В. Жирмунским² и П. Громовым³, проследившими в деталях характер изменений замысла «Розы и Креста» от балетного (затем оперного) либретто до стихотворной драмы. Исследователи выяснили и то, что Блок настойчиво стремился в этой пьесе выйти из пределов лирической субъективности своих первых драм и говорить о вопросах общечеловеческих, тех, которые он сам осмыслял как «вечные».

Начиная с 1910-х годов такими вечными вопросами становятся для Блока вопросы этические. Поэт сам решительно подчеркивает, что не умеет и не имеет права «говорить больше, чем о человеческом»⁴. И эта позиция уже является главной в его работе над пьесой «Роза и Крест». Как верно замечает З. Минц, Блок в эти годы «существенно видоизменяет концепции “богочеловечества”, создавая собственный “миф о Человеке”, “миф о человеческой истории”»⁵. Поэт все дальше отходит и от ницшеанского толкования Человека, принимаемого и высоко ценимого многими символистами. Культ «сильной личности», с позиций активного индивидуализма преодолевающей буржуазную мораль и условности современного общества, уже не устраивает его, — ведь такой «сверхчеловек» находится «по ту сторону добра и зла» (название книги Ф. Ницше — 1886) и, следовательно, не может, по мнению Блока, принадлежать будущему, как мечтал немецкий мыслитель и поборники его философии в России⁶.

Человек будущего видится Блоку, в первую очередь, носителем этического начала, ясно осознающим нравственные критерии добра и зла. Это убеждение заставляет Блока вновь и вновь пересматривать свои пристрастия к ранее незыблемым для него авторитетам в философии, в искусстве, в жизни. 21 февраля 1911 года Блок пишет матери: «Я чувствую, что у меня, наконец, на 31-м году определился очень важный перелом, что сказывается и на поэме [“Возмездие”. — Примечания мои. — Л. К.] и на моем чувстве мира. Я думаю, что последняя тень “декадентства” отошла. […] Я “общественное животное”, у меня есть определенный публицистический пафос и потребность общения с людьми — все более по существу» (VIII, 331). Перелом, который происходит в мировоззрении Блока, влияет и на его представление о человеке будущего. 4 Новый человек мыслится Блоком уже не в качестве законченного индивидуалиста, свободно попирающего на правах собственного «Я» любые общественные интересы, а как «существо общественное». В письме к Андрею Белому от 6-го июня 1911 года Блок пишет, что последний этап своей «трилогии вочеловечения» (три тома его стихотворений) он собирается обозначить как «рождение человека “общественного”, художника, мужественно глядящего в лицо миру, получившего право изучать формы, сдержанно испытывать годный и негодный материал, вглядываться в контуры “добра и зла”» [курсив мой. — Л. К.]. Здесь же Блок категорически заявляет: «Отныне я не посмею возгордиться, как некогда, когда неопытным юношей, задумал тревожить темные силы — и уронил их на себя. Поэтому отныне Я не лирик» (VIII, 344)⁷.

Преодоление Блоком «проклятий» субъективистской лирики теперь осуществляется именно благодаря возросшему вниманию поэта к тому, что есть Человек, что составляет его суть, смысл его жизни, но уже не в абстрактно-философском, а в социально-нравственном аспекте. К этому времени Блок уже определил для себя отличие в этом вопросе реалистов от символистов: «Реалисты исходят из думы, что мир огромен и что в нем цветет лицо человека — маленького и могучего […]. Мистики и символисты не любят этого — они плюют на “проклятые вопросы”, к сожалению. Им нипочем, что столько нищих, что земля круглая. Они под крылышком собственного “я”»⁸.

Идея русской демократической литературы о простом, но могучем духом человеке, руководит Блоком и в 1912 – 1913 гг. при создании им пьесы «Роза и Крест». Он черпает ее не только из произведений Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, а и из самой жизни. Хорошо известны высказывания Блока по поводу документальной книги М. Горького и В. Мейера о землетрясении в Калабрии и Сицилии⁹. Рецензируя ее (статья Блока носит название «Горький о Мессине». — 1909 г.), поэт делает для себя необычайно важный вывод: «Так вот каков человек. Беспомощней крысы, но прекрасней и выше самого прозрачного, самого бесплотного видения. Таков обыкновенный человек […]. Он поступает страшно просто, и в этой простоте только сказывается драгоценная жемчужина его духа» (V, 384).

Статья о землетрясении в Мессине пишется Блоком не как горькая эпитафия 100 тысячам жителей Италии, трагически погибшим от стихийного бедствия 15 декабря 1908 г., а как ода мужеству, стойкости и героизму простого человека. На основе конкретных реальных фактов, приводимых Горьким и Мейером в своей книге, Блок приходит к мысли, что люди показывают свое истинное «человеческое» лицо лишь в минуту смертельной опасности, отбросив на это время «несчетные “стилизации” — политические, общественные, религиозные и художественные личины человека». «И все это, — считает Блок, — без подкраски, без ретуши» (V, 381).

5 Желание понять, каковы же все-таки нравственные возможности личности перед лицом Трагического, все чаще занимает поэта, ищет выражения в стихах (особенно третьего тома), проникает в прозу, определяет пути его драматического творчества. Пьеса «Роза и Крест», с ее ярко выраженным трагедийным началом, и есть результат размышлений Блока на эту тему¹⁰. В своем дневнике от 5 февраля 1913 г. после разговора с Ивановым-Разумником о пьесе Блок записывает свои соображения уже о сущности трагического. «Дело трагика, — считает Блок, — почувствовать трагедию во всякой человеческой драме (даже в упавшем на голову кирпиче, в случайно раздавившем автомобиле). Когда это будет почувствовано, понятие “драмы” в том смысле, как оно испоганено во второй половине XIX века (т. е. “кончается плохо”) — околеет» (VII, 215)¹¹.

Стремление показать в своей пьесе в свете трагического драму «человека по преимуществу» (IV, 460), т. е. самого обычного в своем отношении к людям и к жизни, без ложного героизма, невольно заставляло Блока внимательно оценивать концепции Человека у тех художников, кто, как ему казалось, уже открыл «торные пути» к решению этих проблем.

Из свидетельств современников известно, какое «потрясающее впечатление» произвела на Блока пьеса Леонида Андреева «Жизнь Человека»¹². Еще в 1907 году в статье «О драме» Блок подверг ее подробному анализу. Особое внимание он уделил главному герою пьесы — Человеку: «Это единственный не картонный герой новейшей драмы, — писал Блок, — человек, в котором подчеркивается заурядно-человеческое с тем же упорством, с каким Чернышевский подчеркивает заурядность Лопухова, Кирсанова, Веры Павловны. Это — реальнейший из реальных людей, без примеси необычайного или фантастического» (V, 189).

Блок в своей статье резко отверг претензии тех критиков, кто считал, что «Жизнь Человека» писалась драматургом под влиянием Метерлинка. «Никакого Метерлинка нет в “Жизни Человека”, — заявлял поэт, — есть только видимость Метерлинка, то есть, вероятно, Андреев читал Метерлинка — вот и все» (V, 189). Полемика о степени влияния Метерлинка на Андреева объяснялась тем, что безысходный трагизм, абстрагированно-условный характер действия пьесы, наряду со стилизацией ее героев, действительно отдаленно напоминали поэтику бельгийского драматурга, давшего, как писал Луначарский, «теорию декадентского театра»¹³. И все же мистифицированный тип покорного судьбе человека, созданный Метерлинком в своих драмах, явно отличался от героя-бунтаря «Жизни Человека», перед которым Андреев, как верно заметил Блок, поставил отчетливый вопрос, «что делать» (V, 189).

Споры о влиянии Метерлинка на пьесу, так понравившуюся Блоку, воспринимались им гораздо острее, чем может показаться на первый взгляд. Упреки в подражании бельгийскому драматургу он ведь часто слышал и по отношению к собственному творчеству. 6 До обидного было, например, читать завуалированные похвалой и участием, но достаточно прозрачные сравнения Андрея Белого: «Если бы мы не боялись историко-литературных определений, — замечал Белый о Блоке-драматурге, — мы могли бы назвать его русским Метерлинком без аристократизма, свойственного этому поэту, но с большей близостью к истокам души народной»¹⁴.

Споры о метерлинковско-андреевском «декадентстве», по-видимому, сыграли пусть незначительную, но вполне определенную роль и в работе Блока над собственной пьесой «Роза и Крест». Задумываясь о принципах раскрытия в пьесе главной идеи, Блок значительно отходит от декадентского описания и трактовки бытия человека. «Одним из главных моих “вдохновений”, — пишет поэт, — была честность, т. е. желание не провраться “мистически”. Так, чтобы все можно было объяснить психологически, “просто”. События идут как в жизни, и если они приобрели иной смысл, символический, значит я сумел углубиться в них. Я ничего не насиловал, не вводил никаких неизвестных» (ЗК, 285).

Желая «не провраться мистически», Блок в «Розе и Кресте» широко использует историко-социальный фон, на котором разворачивает свой миф о «судьбе человеческой» (VII, 186). «Надо придерживаться истории, зная, однако, все время, что действующие лица — “современные” люди, — пишет Блок в записных книжках, — их трагедия — и наша трагедия» (ЗК, 285).

Обратившись к истории и литературным источникам средневековья, Блок строил своеобразную социальную модель современности. Ведь раньше еще поэт, переводя «Праматерь» Грильпарцера, писал, что в нем «просыпается публицистическое желание перевести пьесу на гибель русского дворянства» (IV, 295).

В работе над «Розой и Крестом» Блок прибегает к такому эксперименту. Подобно ученому, работающему в области точных наук, где часто бывает невозможно по техническим причинам найти решение какой-либо задачи на заданном уровне и тогда специально моделируют необходимые условия на ином, упрощенном уровне, Блок вводит в свою пьесу историко-социальную канву той эпохи, которая представляется ему близкой современности. «Почему же я остановился на XIII веке? (кроме внешних причин¹⁵), — задавался вопросом сам Блок. — Потому, что современная жизнь очень пестрит у меня в глазах и слитно звучит в ушах. Значит, я еще не созрел для изображения современной жизни, а может быть, и никогда не созрею, потому что не владею еще этим (современным) языком» (ЗК, 288).

Но, возможно, именно внимательное изучение конкретных историко-социальных деталей эпохи средних веков, находя отражение в пьесе, помогало Блоку уйти от сухих абстракций и заданности философских схем модернистской драматургии, подвести под описываемые события не мистико-символистскую, а реальную почву. Ведь даже те глобально-философские, но внесоциальные истины, которыми пользовался, например, Леонид Андреев, вряд ли 7 могли помочь Блоку отыскать пути к такому типу нового человека, человека «общественного», который он намеревался вывести в своем произведении.

Вопрос о новом человеке в социально-этической программе Блока к этому времени занял главное место. Поэт мечтает о рождении мужественного и героического человека, готового «за святое дело мертвым лечь», способного принести в жертву личное во имя внеличного (общественного). Начиная с «Возмездия», где уже была остро сформулирована проблема «Кто меч скует?», и до конца жизни поэт находился в непрестанном поиске тех благородных черт человеческого характера, которыми должна обладать новая «порода» людей. Своим мыслям о необходимости совершенствования «человеческой породы» Блок, как уже отмечалось в критике