Предисловие

В наши дни вопрос о воспитании нового человека равнозначен вопросу о новом воспитании человечества. О нем-то и говорит предлагаемая книга.

Писалась она еще до великих событий нашего времени. Идеи, которым она посвящена, тогда могли считаться признанными, но это признание придавало им не больше значения, чем кооперативному движению для судьбы пролетариата. Мировой размах, таившийся в них, был замкнут в железные тиски буржуазной цивилизации, и их великий пафос оказался насильственно приспособленным к домашнему употреблению. Таким он дошел и до нас.

Универсальность ритма, положенного в основу системы Жака, обращала силу замечательного открытия в его слабость. Частные задачи, разрешаемые системой ритмической гимнастики, легко отвлекали на себя общественное внимание от ее глубокой сущности; источник воспитательной мощи засорялся плоскими спорами и путаницей понятий, где «ритмической гимнастике» противополагалась гимнастика, как средство как средство мускульного развития, где применение идеи Далькроза к задачам театрально-художественного, музыкального и пластического воспитания грубо смешивалось с методом обучения искусствам, 8 где, наконец, всяческое мещанство беспрепятственно опошляло самое имя гения. То, что требовалось, было достигнуто. За деревьями не стало видно леса.

И вот из книги Карла Шторка вновь заговорил о себе сам Далькроз. Заговорил не рассуждениями и проповедями, а делом своей жизни. И теперь для нас его голос должен звучать по-новому, если мы плоть от плоти нашей суровой и сказочной действительности. Не метод, как таковой, захватывает теперь наше внимание, но сущность его идеи, как нового подхода к решению проблемы воспитания — и отдельного человека, и всего человечества. Методом ритмического воспитания назвали бы мы теперь это удивительное открытие, а предлагаемую книгу — повестью о великой идее Жака и ее живом, естественном развитии.

Отдельные страницы и даже главы, представляющие только исторический интерес, не ослабляют здесь общего впечатления. Книга в целом говорит нам, что только наша революция с ее всечеловеческим размахом и мировым значением одно способна дать делу Далькроза действенный смысл, как культуре тела и освобождению духа. Оно кажется приуготовленным к тому, чтобы волею величайшей из революций стать орудием одного из величайших ее устремлений — к перерождению человека и человечества, к возвращению его к его естественной природе.

Захотим ли мы воспользоваться этим орудием или же нас на этом пути одолеет косность, которая в других областях преодолена нами с невиданною миром дерзостью?

Покажет будущее.

На сегодня же нам остается надежда, что, содействуя распространению в России книги Карла Шторка о Далькрозе, мы хоть в малой мере способствуем пришествию в мир Нового Человечества.

П. П. Гайдебуров

28 авг. 1923 года.

Тепличка.

9 I. ТВОРЧЕСКАЯ ЛИЧНОСТЬ ЖАК-ДАЛЬКРОЗА И ЕГО ИДЕЯ

Слова поэта о том, что стремление к какой-либо цели определяет и путь к ее достижению, оправдываются порою так своеобразно, что человек, достигнув цели, едва способен распознать пройденный им путь. Всякое достижение настолько самоценно, что и первоначальный замысел, и формы, в которые он вылился, представляются тождественными. Невольно предполагаешь, будто счастливый творец ясно осознал цель с самого начала своего творческого пути и, уверенно вступив на него, пошел без всяких колебаний, тщательно обдумав и взвесив все возможности. Находясь у цели, мы без труда можем проследить путь логического развития воплощенной идеи от самого ее возникновения до последней завершенности. Если при этом мы выносим впечатление логически построенного и гармонически развитого целого, такое достижение кажется нам осуществимым единственно при условии предварительной разработки до мелочей предусмотренного плана. И если части этого целого так тесно спаяны между собою, что нельзя выключить любую из них, не нарушив этим целого, то мы предполагаем, что целое могло быть построено только с помощью некоторой системы.

10 Никто не сомневается в том, что художественное произведение предшествует учению об эстетике, что язык рождается раньше грамматики. И подобно тому, как в действительности часто грамотеи и теоретики впадают в грубую ошибку, давая наставления творчески настроенным художникам, так же ошибочно не верить творческим потребностям гения. Способность веры в чудо — это особый дар. А гениальное создание — всегда чудо. Я думаю, Что саман глубокая и основная разница между гением и талантом состоит в следующем: талант способен творить лишь то, что всем уже понятно и всеми уже принято, тогда как для гения жизненной необходимостью является творчество новых путей, новых идей. Гениальное произведение ценно не мудростью, разумностью и предвидением, которые в нем заложены и которые найдут достойную оценку в будущем, но — непосредственной убедительностью, в которой и заключается истинное чудо. Должна существовать вечная могущественная сила — быть может, это неосознанная тоска человечества по идеалу — которая объединяет все отдельные стремления человечества в одну энергию огромной сосредоточенности. Эта энергия рождает гения для совершения предназначенного ему дела именно тогда, когда новое творчество необходимо для дальнейшего продвижения человечества по пути прогресса.

Многообразны пути, по которым человечество идет в своем устремлении к совершенствованию; многоразличны и образы, к которым манит его дух искания. Вспомним о завоевании человечеством воздуха. Сколько тысячелетий владеет человеком страстное стремление измерить бесконечные выси, этот порыв, неизменно пробуждавшийся видом орлиного полета. С полной ясностью виднелась лучезарная, манящая цель. Вновь и вновь одушевляла она на смелые приступы выси, пока желанная цель не была достигнута. Другим образцом этой всепобеждающей силы является любовь к человечеству. Тот, кто одарен такою силой, способен к упорному стремлению и к самопожертвованию. Если жизнь указывает ему ближайшую цель, он 11 быстро достигает ее. Но, достигнув, не удовлетворяется ею, и, заметив вблизи другую вершину, следует к ней; и так, все дальше поднимаясь со ступени на ступень, доходит до высоты, им даже не чаемой.

Люди, которым вручается судьба человечества, должны быть полны неутомимой жажды деятельности; для них жить значит действовать. Им чужды сомнения, рассудочность, они борются за дело и творят. Они вечно созидают новое и не боятся того, что придется исправлять и совершенствовать созидаемое.

Таким людям необходима одна основная способность к синтезу. Зоркие наблюдатели, они должны быть в состоянии взаимно сопоставлять бесчисленные единичные наблюдения, тогда как для всякого другого они бесцельны, связывать их между собою и делать из них соответственные выводы. Эта множественность, приведенная к единству, является тогда более высокой ступенью, на которой взор обостряется для дальнейшего опыта. И такой человек несомненно должен быть способен к самосовершенствованию; его внутренний рост связан с последовательным расширением и углубление его кругозора. При этом условии его личность сама по себе является залогом того, что, несмотря на видимое многообразие его интересов, им непреклонно будет преследоваться единая и значительная цель. Эта сильная индивидуальность сумеет, благодаря своей гениальности, почувствовать самое важное и существенное в скромных началах пути, открывшихся его наблюдательному взору, и потому со всей присущей ему мощью будет стремиться к осуществлению того, что при своем зарождении может казаться ничтожным постороннему наблюдателю.

Я не знаю в истории искусства лучшего примера такого рода гениального развития, как возвращение людей к ритму Эмилем Жак-Далькрозом. Не следует судить с чужих слов о том, что представляет собою институт в Хеллерау; надо пережить личным опытом все то, что там совершается; тогда вы убеждаетесь, 12 что чудо, осуществленное там, таит в себе и обетование еще более знаменательных и великих свершений. Можно ли при этом поверить, что прекраснейшее из достижений современного искусства могло быть создано, возникнув из самых скромных заданий, почти из намеков? Между тем это именно так, и чем больше знакомимся мы с тем, что уже сделано на этом пути, тем больше проникаемся уверенностью, как много будет достигнуто в будущем. Такова побеждающая сила осуществленной идеи.

Едва ли было бы возможно найти лучшего носителя этой идеи, чем Жак-Далькроз, к которому нельзя не питать за это чувства глубокой признательности, уважения и любви.

Самый процесс развития его идеи поражает своей незаурядностью. Первые робкие упражнения возникают в маленькой классной комнате и едва допускаются консерваторским начальством в перерывах между учебными занятиями, а достигают своего настоящего развития в Институте Жак-Далькроза в Хеллерау, самое здание которого является исключением в жалкой современной архитектуре. Еще необыкновеннее путь от первых превращений длительностей нот в шаги и от движений тактирования до телесного воплощения больших музыкальных произведений, а затем и до воспитания тела, как несравненного средства передачи художественного содержания. Но на каждой ступени этого процесса, на каждой точке этого пути Жак-Далькроз производил свои наблюдения всегда одинаково тонко и остро. Делая выводы из своих наблюдений с той гениальной смелостью, которая дарила его новыми откровениями, всегда с одинаковым чувством радости он посвящал все силы своему делу и отдавался ему с постоянно возрастающим идеализмом. Кому посчастливилось видеть этого человека за работой, тот свидетельствует о необыкновенно радостной энергии, излучающейся от него на его сотрудников. Никто не говорит об этом с таким воодушевлением, как сами его ученики, оставшиеся его лучшими сотрудниками с первых уроков по сегодняшний день.

13 Действительно, все это надо пережить лично, чтоб обрести должную глубину впечатления. Я видел столько скептиков, уверовавших впоследствии, и столько сомневающихся, обращенных за короткое время в энтузиастов, только потому, что из взвешивающих теоретиков и отвлеченных исследователей они становились непосредственными наблюдателями. Я прекрасно сознаю те узкие рамки, которыми я должен ограничить свою работу. Я знаю, что с помощью даваемого мною исторического обзора и эстетических рассуждений я не в силах заменить то, что можно приобрести только личным опытом. Но так же дело обстоит с любым гениальным произведением искусства, вообще с любым гениальным творением, подвергающимся истолкованиям. Я хотел бы со своей стороны сделать из художественного создания Жака выводы, которые напрашиваются сами собой. Я считаю это допустимым потому, что тысячи людей способны заинтересоваться художественным произведением только при условии, если достаточно независимые и сознательные суждения со стороны сумеют возбудить внимание этих людей. Подобно тому, как история литературы, живописи и музыки не является сама целью, а лишь средством к изучению искусства, так и этой книгой мне хотелось бы в каждом читателе вызвать желание самому испытать власть ритма, возвращенного современности Жак-Далькрозом.

 

Эмиль Жак-Далькроз родился 6-го июля 1865 г. в Вене. Отец его был французским швейцарцем, мать была немкой. Таким образом, в Далькрозе есть доля германской крови, если даже считать французских швейцарцев принадлежащими к романской расе. Мной не руководит сейчас ни в какой степени национальное чувство, я хотел бы только подчеркнуть, что нахожу у жителей Юры счастливое соединение романского и германского элементов, в противовес жителям Эльзаса, у которых немецкое и французское влияния большей частью находятся в противоречии, или в чисто механическом, а не органическом соединении.

14 Благодаря воспитанию и языку, романский элемент большей частью преобладает у жителей французской Швейцарии. Но в произведениях художников, развивающихся под этим влиянием, с несомненностью обнаруживается присутствие элементов германской расы. Они отличаются пониманием ценностей немецкой культуры и определенным лирическим уклоном, который свойствен немцам. Так как в этих вопросах нет места случаю, то не случайно и то, что именно в Германии Жак-Далькроз нашел наибольшее понимание своего метода, несмотря на то, что в самом произношении Далькроза при демонстрировании им системы перед немцами чувствовалось что-то французское. Никто не станет оспаривать прирожденную легкость, ритмичность, грацию, присущую движениям романских народов. Естественно, что тот, кто вернул нам глубоко необходимую одухотворенность телесных ритмов, сам ощущал красоту человеческого движения инстинктом своей романской природы.

Жак-Далькрозу было восемь лет, когда его родители вернулись на родину, в Швейцарию. Он, рос в Женеве и там же впоследствии посещал высшую школу. Обладая абсолютным слухом, он с детства проявил музыкальные способности (вся семья отличалась музыкальностью), что и побудило родителей дать ему основательное музыкальное образование. Юноша посвятил себя музыке, посещал консерваторию сначала в Женеве, потом в Париже, но вскоре сменил свои консерваторские занятия на временную должность второго дирижера в маленьком алжирском театре.

Его пребывание в Алжире не осталось для него бесследным, так как оригинальные ритмы арабской народной музыки пробудили к себе большой интерес в молодом музыканте. Он пребывал в тесном общении с туземными музыкантами, записал много туземных мелодий, прелестных по ритмическому рисунку. Интересно отметить, что уже в это время 15 у него было тяготение к немецкой школе: некоторое время он занимался у Брукнера (по классу композиции и органа) и у Фукса в Венской консерватории. После вторичного пребывания в числе лучших учеников Лео Делиба, он вернулся в Женеву. Тут он проявил необычайную по многосторонности деятельность, совмещая в себе преподавателя, автора педагогических и научных работ, поэта и композитора.

В мою задачу не входит говорить о Жак-Далькрозе, как о композиторе, хотя он этого и заслуживает. Доныне его крупные симфонические и драматические произведения не нашли еще полного признания у немецкой критики. Я вспоминаю письма Гете к Эккерману, в которых поэт утверждает на основании личного опыта, что тот, кто находит признание в одной из областей своей деятельности, остается непризнанным в остальных. Так, композитору Жак-Далькрозу всегда противопоставляется Жак-Далькроз — великий педагог. Е