14 От составителя

Художественные и педагогические идеи Евгения Вахтангова оказали влияние не только на русский, но и на мировой театр. Иногда прямо, иногда опосредованно они сказались в театральной теории и практике не только его непосредственных учеников, таких как Р. Н. Симонов, Б. Е. Захава, Ю. А. Завадский, Б. М. Сушкевич, А. Д. Попов, но и его современников, и режиссеров последующих поколений от Г. Бати и Ж. Вилара до Ю. П. Любимова, Е. Гротовского, Э. Някрошюса и В. В. Фокина. Влияние Вахтангова ощущается даже в некоторых спектаклях его учителей, К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, с которыми его связывали непростые, а часто и драматические взаимоотношения.

Далеко не всегда присутствие Вахтангова в театре ХХ века есть результат прямого или косвенного знакомства с его искусством. Часто его влияние анонимно, оторвано от самого имени Вахтангова. Вахтанговым были угаданы существенные проблемы и неснимаемые противоречия, к которым вновь и вновь возвращались театральные практики ХХ в., пытаясь сопрягать быт и миф, гротеск и психологизм, игру и правду. Антонен Арто в 1930-е годы мечтал о театре, позволяющем достичь «космического транса». Вахтангов такой театр осуществил в «Гадибуке» в 1922 г. Знаменитейшее высказывание Арто: «мы должны быть подобны претерпевающим казнь, которых сжигают, а они все продолжают подавать толпе знаки со своих костров»1* перестает быть ошеломляющей метафорой, если вспомнить вахтанговского «Эрика XIV» (1921), где легкий «танцующий» театральный язык позволял передать трепет такой душевной боли, которая не имела аналогов в мировом театре. Достаточно положить рядом главу «Священный театр» из книги Питера Брука «Пустое пространство» и описания вахтанговского «Гадибука», чтобы увидеть их глубокое сродство.

Сила вахтанговского излучения заслуживает тем большего внимания, что в отличие от многих театральных вождей 1910-х – начала 1920-х годов режиссер не оставил театральных манифестов и систематизированного учения.

Объем его творческого наследия, казалось бы, не велик, и издавалось оно трижды (1939, 1959, 1984). Однако вахтанговские документы были подвергнуты жесткой идеологической цензуре. Из текстов исключалось то, что могло затруднить канонизацию Вахтангова как одного из основоположников советского театра. Так, например, из известного письма Вахтангова о Льве Толстом от 21 ноября 1920 г. были изъяты фрагменты, где Вахтангов сопоставляет Льва Толстого с Лао Цзы, Буддой, Рамакришной и Иисусом Христом. Характер этих размышлений меняет наши представления об интеллектуальных горизонтах Вахтангова.

15 Широко известны и многократно цитировались слова Вахтангова: «Я хочу поставить “Пир во время чумы” и “Свадьбу” Чехова в один спектакль. В “Свадьбе” есть “Пир во время чумы”. Эти, зачумленные уже, не знают, что чума прошла, что человечество раскрепощается, что не нужно генералов на свадьбу». Высказыванием аргументировали вахтанговское «приятие революции». Но дело в том, что в подлиннике последняя фраза о том, что «человечество раскрепощается», вычеркнута. Зачеркивание передает всю неуверенность Вахтангова в таких мыслях и настроениях.

Мы приводим только некоторые примеры практически повсеместного редактирования документов. Оно понятно и объяснимо в издании 1939 г., которое начинали готовить в годы «борьбы с формализмом», продолжали в пору «великого террора», а выпускали на фоне ареста Мейерхольда. Так Вахтангова, чья репутация все время колебалась от «формалиста» до провозвестника «соцреализма», пытались спасти от забвения. Труднее понять то, что купюры, даже не отмеченные отточиями, сохранялись и в последующих изданиях.

Отдельная публикация купюр прежнему одностороннему образу противопоставила бы новый, столь же односторонний. Театральному и культурному сообществу необходимо представить наследие великого русского педагога и режиссера во всей его творческой, биографической и интеллектуальной полноте. Дать «Вахтангова без купюр» — основная движущая идея этого издания. «Весь Вахтангов» с неизбежностью ведет к десоветизации его жизненного и творческого пути. Сразу оговорим, что десоветизация отнюдь не умаляет его коренных качеств как художника революционной эпохи и, прежде всего, его антибуржуазного пафоса, вне которого невозможно уразуметь наиболее значительных артистов и писателей не одного только ХХ столетия.

Справедливости ради следует добавить, что многолетняя советизация образа Вахтангова лишь отчасти достигла своей цели. Театральная среда всегда остро реагировала на те черты личности и факты творчества, которые не позволяли Вахтангову слиться с официальным каноном.

Расширяя круг публикуемых документов, мы исходили из того, что записи бесед Станиславского с молодежью Художественного театра и его же бесед о «Гамлете», сделанные Вахтанговым, характеризуют не только Станиславского и Художественный театр, но являются фактом биографии того, кто конспектировал. Сухой список спектаклей, увиденных в Москве с 1903 по 1910 год, позволяет понять, из чего складывался театральный опыт молодого Вахтангова. Одним из сюрпризов стало увлечение гастрольными спектаклями «Старинного театра» Н. Н. Евреинова и Н. В. Дризена в 1907 году.

Список переводов «Гамлета» и шекспироведческой литературы, который Вахтангов составляет, готовясь к постановке, как и общетеатральная библиография, им выстроенная, позволяют развеять миф о необразованности Вахтангова. Важно и что читал, и что выписывал, и что подчеркивал. Так, впервые публикуются его конспекты и выписки из «Психологии» У. Джеймса, «Искусства и революции» Р. Вагнера и книги князя С. Д. Урусова «Записки губернатора». Уже в 1915 г., в пору, как считалось, его всецелого увлечения Художественным театром, Вахтангов аккуратно вклеивал в тетрадь вырезки из мейерхольдовского журнала «Любовь к трем апельсинам» и подчеркивал то, что казалось ему особенно важным.

Кроме того в культурный и научный обиход вводятся документы, до сих пор бывшие вне поля публикаторских интересов (протоколы общих собраний и Художественных 16 советов Первой и Третьей студий, Студии Гунста). Был выявлен ряд неосуществленных репертуарных инициатив и художественных идей Вахтангова, о которых ранее ничего не было известно («Поклонение кресту» П. Кальдерона, «Отелло» В. Шекспира, «Одержимый» Ч. Диккенса и др.).

Редактировались не только вахтанговские документы, но и воспоминания о нем. Выразительный тому пример — книга Х. Херсонского «Беседы о Вахтангове» (М., 1940). Поэтому, приводя мемуарные свидетельства, дополняющие сухие строки протоколов, мы использовали не только опубликованные фрагменты, но и те, что остались в рукописи.

Судьба Вахтангова проясняется как в его письмах, так и в письмах к нему. Поэтому в издание включены письма не только К. С. Станиславского, Вл. И. Немировича-Данченко, Вс. Э. Мейерхольда (среди них есть и прежде неопубликованные), но и людей вахтанговского круга (от Б. К. Зайцева, А. Д. Попова и А. Д. Дикого до П. Г. Антокольского и Ю. А. Завадского, А. А. Орочко и безвестных студийцев, часто «растворявшихся» бесследно в российских просторах и свидетельствующих об этих самых просторах). Они позволяют воссоздать многоголосый мир вахтанговского окружения в его историческом, творческом и человеческом объеме. Более того, через документы раскрывается картина театральной и политической жизни России 1910-х – начала 1920-х годов, и она не совпадает ни с советскими, ни с постсоветскими клише.

В издание входят, прежде всего, записи, письма, статьи, режиссерские тетради самого Вахтангова, как изданные, так и не публиковавшиеся прежде, а также документы контекстуального характера, проясняющие смысл вахтанговских обращений к студийцам, часто полных драматизма.

Печальную актуальность изданию придает состояние документов конца 1910-х – начала 1920-х годов, связанное с качеством бумаги и чернил революционного времени. Кроме того, как известно, Вахтангов много болел и нередко был вынужден писать лежа, а значит — карандашом, который с годами «гаснет». Многие записи уже сейчас едва читаются. Пройдет еще совсем немного времени, и карандаш окончательно «погаснет». Это обстоятельство делает нашу работу особенно ответственной, ответственной не только перед нынешним читателем, но и перед будущими поколениями, которым останется рассчитывать только на тщательность нашей работы.

Документы публикуются по подлинникам в тех случаях, когда они доступны. Но обнаружить их удавалось не всегда. Трудности поисков были многократно усугублены тем, что публикаторы всех трех изданий, как правило, не указывали местонахождение подлинника, будь то государственный или частный архив. Так, не найдены оригиналы единственной в режиссерской практике Вахтангова развернутой экспликации, сделанной к «Росмерсхольму». К сожалению, список утрат можно продолжать.

Основной корпус записей Вахтангова содержится в нескольких тетрадях, каждая из которых при создании Музея Театра имени Евг. Вахтангова получила название. Одна тетрадь была определена как Тетрадь черновиков. Другим тетрадям были присвоены порядковые номера от 1 до 6. Три тетради определены по крайним датам: 1914 – 1915; 1914 – 1919; 1919 – 1921 гг. Характер записей всех тетрадей достаточно беспорядочный. Заметки дневникового типа соседствуют с конспектами, черновиками писем, статей, обращений, библиографическими списками, составленными по тому или иному поводу, следами изучения иврита. В эти тетради 17 Вахтангов переносил из блокнотов свои заметки, сделанные порой прямо на улице, и тогда появляется нечто вроде рубрики «Из блокнота». Сами блокноты не сохранились. Иногда записи датированы. Иногда нет. Часто датировать записи приходится по контексту. Между записями могут возникать большие временные разрывы. В нашем издании мы не рассматривали такую тетрадь как целостный документ и подчиняли ее содержание избранному хронологически-тематическому принципу. В издании использованы альбомы афиш и программ спектаклей, позволяющие полно воссоздать деятельность Вахтангова на любительской сцене. На многих афишах сохранились более поздние краткие комментарии Вахтангова, которые даются нами в кавычках, отделяющих их от типографского содержания.

В наше издание мы включили практически все литературные опусы Вахтангова, что требует некоторого пояснения. Вплоть до поступления в школу А. И. Адашева Вахтангов весьма серьезно относился к своим сочинениям и большое внимание уделял взаимоотношениям с редакциями, вероятно не исключая литературной карьеры. Но предпочтения его еще не определились. Он практически одновременно отправляет свои вещи в модернистские журналы «Золотое руно», «Перевал», «Факелы» и в газеты «Русь», «Донская речь», «Новое обозрение», кажется не видя принципиальной разницы.

Вахтангов пробует себя в разных жанрах, манерах и стилях. Здесь и опыты стилизации («Святочный рассказ»), экзерсисы, навеянные символистской прозой, ницшеанскими настроениями и увлечением скандинавской литературой, характерным для русской культуры 1900-х годов. В юношеской поэме «Ирод» можно видеть зарождение того интереса к библейской истории, который приведет режиссера в «библейскую студию» «Габима». Бытовые рассказы Вахтангова, вырастающие из личного опыта, отмечены наблюдательностью, вкусом к деталям, умением держать сюжет. Публикуя эти опыты, мы предлагаем не столько литературу, а может быть, и вовсе не литературу, сколько документы, раскрывающие как реалии бытовой среды, в которой формировался характер Вахтангова, так и внутренний мир молодого человека, через который проходят культурные и социальные веяния времени. Примечателен рано зародившийся вкус к словесной игре, каламбурам и перевертышам, позже вылившийся в театральную игру. Скажем, заметки в гимназической газете «Нус» Вахтангов подписывал Sinus. Словесная игра не только отражает текущие влияния, но подчас и предвосхищает те тенденции, что возникнут позже. Так, некоторые опусы Вахтангова предваряют опыты ОБЭРИУ.

Можно видеть, как сквозь повествовательную манеру пробивается интерес к диалогическим построениям, приведший к драматургическому опыту (1907). Литературные попытки не сделали Вахтангова писателем, но перо его отточили, что особенно заметно в письмах сезона 1918/19 гг. В ситуации развала Мансуровской студии (да и Первая студия — на грани краха) эпистолярный стиль Вахтангова обрел отточенную форму и властную, почти гипнотизирующую риторику.

Лишь постепенно над литературой и общественной активностью (участие в эсеровской фракции университетского студенчества) взяло верх увлечение театром.

Именной указатель в нашем издании не просто аннотированный, но развернуто аннотированный и часто играет роль комментария. Так, при упоминании участников Первой и Третьей студий, театра-студии «Габима» каждый раз приводится перечень сыгранных ими ролей в спектаклях и «Исполнительных вечерах», поставленных Вахтанговым, или даются сведения о других формах участия в работе 18 Вахтангова. В заметках о драматургах сообщается, какие пьесы были поставлены или предполагались к постановке Вахтанговым.

При публикации документов в настоящем издании приняты некоторые общие правила. Авторский синтаксис сохраняется, при этом пунктуация и написание имен приближены к современным нормам литературного языка. Недописанные, сокращенные слова восстановлены без специальных оговорок, кроме тех случаев, когда возможны разночтения. В квадратные скобки заключены слова предположительного чтения, а также слова-связки. При публикации писем форма написания дат принадлежит публикаторам. В указателе имен жирным шрифтом отмечены те страницы, где расположены примечания.

Хочу поблагодарить коллег по Государственному институту искусствознания — А. В. Бартошевича, В. Н. Дмитриевского, В. А. Щербакова, В. В. Гудкову, чьи советы и замечания при обсуждении рукописи были полезны. Особо следует отметить научный вклад О. Н. Купцовой и ее систематическое и конструктивное участие на всех этапах работы над проектом.

Сердечная признательность сотрудникам Музея МХАТ и лично Е. А. Шингаревой, работникам Российского государственного архива литературы и искусства, Государственного архива Российской Федерации, Государственного театрального музея им. А. А. Бахрушина и лично директору Д. В. Родионову, Санкт-Петербургского государственного музея театрального и музыкального искусства, Центрального исторического архива Москвы, Центрального московского архива личных собраний, Центральной научной библиотеки СТД и лично директору Вяч. П. Нечаеву, Российской государственной библиотеки по искусству, а также Е. С. Вахтангову, Р. Е. Симонову, А. М. Бруссер, Т. Е. Захаве, предоставившим материалы личных архивов.

Использовать воспоминания Д. Варди, М. Гнесина, М. Галеви, Б. Цемаха мы смогли благодаря любезной помощи Б. А. Ентина (Израиль), сделавшего перевод с иврита. Е. В. Тартаковская (Израиль) помогла расшифровать некоторые псевдонимы, которыми пользовались актеры «Габимы» в первые московские сезоны.

В издании использованы фотографии из Музея Театра им. Евг. Вахтангова, архива Л. М. Шихматова и В. К. Львовой, а также личного архива редактора-составителя.

19 Список сокращений

Издания

Беседы о Вахтангове — Беседы о Вахтангове, записанные Х. Н. Херсонским. М., 1940.

Блок — Блок А. А. Собрание сочинений: В 8 т. М.; Л., 1960 – 1963.

Варди — Варди Давид. Бэдерех гилухи [На моем пути]. Тель-Авив, 1974. На иврите.

Вахтангов. 1939 — Вахтангов Е. Б. Записки. Письма. Статьи / Сост. и коммент. Н. М. Вахтанговой, Л. Д. Вендровской, Б. Е. Захавы. М.; Л., 1939.

Вахтангов. 1959 — Евг. Вахтангов. Материалы и статьи / Сост. и ред. Л. Д. Вендровская.

Вахтангов. 1984 — Евг. Вахтангов: Сборник / Ред.-сост. Л. Д. Вендровская, Г. П. Каптерева. М., 1984.

Виноградская — Виноградская И. Н. Жизнь и творчество К. С. Станиславского. Летопись: В 4 т. М., 2003.

Галеви — Галеви Моше. Дарки алей бамот [Мой путь по сценам]. Тель-Авив, 1954. На иврите.

Гиацинтова — Гиацинтова С. С памятью наедине / Лит. запись Н. Э. Альтман. М., 1989.

Гнесин — Гнесин Менахэм. Дарки им театрон гаиври [Мой путь с еврейским театром]. Тель-Авив, 1946. На иврите.

Горчаков — Горчаков Н. Режиссерские уроки Вахтангова. М., 1957.

Захава. 1927 — Захава Б. Е. Вахтангов и его студия. М., 1927.

Захава. 1982 — Захава Б. Е. Воспоминания. Спектакли и роли. Статьи. М., 1982.

И вновь о Художественном — И вновь о Художественном. МХАТ в воспоминаниях и записях. 1901 – 1920 / Сост. М. Ф. Полканова. М., 2004.

Иванов. 1999 — Иванов Вл. Русские сезоны театра «Габима». М., 1999.

Иванов. 2003 — Иванов В. В. Евгений Вахтангов и Михаил Чехов. Игра на краю, или Театральный опыт трансцендентального // Русский авангард 1910 – 1920-х годов и проблема экспрессионизма / Редколлегия: Г. Ф. Коваленко и др. М., 2003.

Игумнова — Игумнова Т. С. История одной Мечты // Творчество. Харьков, 1919. № 2.

Марков — Марков П. А. О театре: В 4 т. М., 1976.

Мейерхольд и другие — Мейерхольдовский сборник. Вып. 2: «Мейерхольд и другие». Документы и материалы / Ред.-сост. О. М. Фельдман. М., 2000.

«Принцесса Турандот» — «Принцесса Турандот». Театрально-трагическая китайская сказка в 5 актах в постановке Третьей студии МХАТ. Сб. М.; Пг., 1923.

20 Станиславский — Станиславский К. С. Собрание сочинений: В 9 т. / Гл. ред. А. М. Смелянский. М., 1988 – 1999.

Станиславский. 1986 — Станиславский К. С. Из записных книжек: В 2 т. / Сост. В. Н. Прокофьев, ред. и автор коммент. И. Н. Соловьева. М., 1986.

Сулержицкий — Сулержицкий Л. А. Повести и рассказы. Статьи и заметки о театре. Переписка. Воспоминания о Сулержицком / Общ. ред. В. Я. Виленкина; сост., ред. и коммент. Е. И. Полякова. М., 1970.

Таиров — Таиров А. Я. О театре / Под ред. П. А. Маркова. М., 1970.

Херсонский — Херсонский Х. Вахтангов. М., 1940.

Чехов — Чехов Михаил Александрович. Литературное наследие: В 2 т. / Общ. науч. ред. М. О. Кнебель; сост.: И. И. Аброскина, М. С. Иванова, Н. А. Крымова; коммент. И. И. Аброскиной, М. С. Ивановой. М., 1995.

Чушкин — Чушкин Н. Н. В спорах о театре // Встречи с Мейерхольдом / Ред.-сост. Л. Д. Вендровская. М., 1967.

Шихматов — Шихматов Л. М. От студии к театру. М., 1970.

Музеи и архивы

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации

ГЦТМ им. А. А. Бахрушина — Государственный центральный театральный музей имени А. А. Бахрушина

РГАЛИ — Российский архив литературы и искусства

РГВА — Российский государственный военный архив

РНБ — Российская национальная библиотека

РЦХИДНИ — Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории

СПбГМТиМИ — Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

СПбТБ ОРиРК — Санкт-Петербургская театральная библиотека Отдел рукописей и редкой книги

ЦИАМ — Центральный исторический архив Москвы

ЦМАМЛС — Центральный московский архив-музей личных собраний

22 ЛИТЕРАТУРНО-ТЕАТРАЛЬНОЕ ОТРОЧЕСТВО И ЮНОСТЬ

СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ [Е. Б. ВАХТАНГОВА]

По Указу Его Императорского Величества Владикавказская Духовная Консистория вследствие отношения Директора Владикавказской гимназии от 19 марта 1903 года за № 232, надлежащею подписью с приложением казенной печати удостоверяет, что в метрической книге Владикавказского Спасо-Преображенского Собора, за тысяча восемьсот восемьдесят третий год, в первой части, о родившихся, под № 37, мужеского пола, значится следующая запись: 1883 года родился первого февраля, крещен двадцатого Евгений. Родители его: Тифлисский гражданин Багратион Сергиев Вахтангов, армяно-григорианского вероисповедания, и законная жена его Ольга Васильевна, православного вероисповедания. Восприемниками были Владикавказской 2-й гильдии купец Григорий Давидов Симонов и того же города 2-й гильдии купца Михаила Лебедева дочь девица Наталия. Таинство крещения совершал священник Михаил Флегинский с диаконом Романом Пасетниковым.

Причитающийся гербовый сбор уплачен апреля шестнадцатого (16-го) дня 1903 года.

Публикуется впервые

Нотариально заверенная копия.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 2039/Р.

КОММЕНТАРИИ:

Вахтангов был крещен как Евгений, сын Багратиона, т. е. как Евгений Багратионович, но уже в московский период его отчество стало писаться как Богратионович.

ОТЕЦ
Рубен Симонов:

О Вахтангове я знал очень хорошо, потому что его отец был очень хорошо знаком с моим отцом, причем (не для стенограммы) его отец — Багратион Вахтангов — крестил мою старшую сестру. Отец Вахтангова был страшно скаредный человек, настолько скаредный, что был известен в гор. Владикавказе. Он был настолько скуп, что когда его пригласили принять участие в крестинах, то мои родители сами покупали крест и рубашку для новорожденного. Он же только исполнял обязанности крестного отца во время обряда. Н. М. Вахтангова была большим другом моей покойной матери. А Евгений Богратионович учился с моими дядюшками во владикавказской гимназии, 23 и все мои ближайшие родственники его очень хорошо знали. Но я лично его не знал.

Публикуется впервые.

Стенограмма беседы с Р. Н. Симоновым. 30 июня 1930 г.

Правленый маш. текст.

РГАЛИ. Ф. 2740. Оп. 1. Ед. хр. 57. Л. 78.

ДУША ОБЩЕСТВА
Петр Жеребцов:

Но вот год за годом, класс за классом делают из мальчика юношу-гимназиста. Это уже застенчивый, скромный и рассеянный юноша. Прежде всего, убежденный, отчаянный враг математики, засыпающий на уроках латинского и греческого.

Впрочем, спячка впоследствии выразилась у юноши в форменную сонную болезнь. Да и как было не заснуть на этих мертвых, почти ненужных языках.

Правда, были такие педагоги, которые умели будить и мертвых. Учитель истории С. А. Беловидов умел преподавать так живо и увлекательно, что даже и сонный Женя воскресал, зажигался и перебирался с «камчатки» все ближе и ближе к учительской кафедре.

Никто лучше Вахтангова-гимназиста не мог копировать классных наставников и надзирателей. Однажды во время перемены Женя изобразил учителя математики. Класс надорвал животы от смеха.

— Ишь ты, а ведь это и впрямь я, — сказал подоспевший на шум классный наставник, и имитатора внедрили в карцер… Не менее поощрительно относились к зачаткам таланта Жени и остальные педагоги и классные наставники. <…> Часто эти проказы и шалости по своей дерзости переходили всякие границы. <…> В гимназии Женя занимался далеко не одним только сном. Он был неутомимым инициатором не одних только экскурсий и прогулок. Общение между реальным училищем, гимназией мужской и женской было обязано только ему. Вахтангова знают и в реальном [училище], и в женской гимназии. И знают хорошо. Встречают везде радостно и тепло, зовут как своего, родного:

— Женя! Женичка!

И правда, чувствовалось, что душой молодого зеленого ученического общества, душой землячества, был Женя, всезажигающий Женя. А его, в свою очередь, зажигало и увлекало все новое, живое.

На балах, под звуки вальса, среди плавно кружащихся пар, где-нибудь, в самой гуще, уже непременно и Женя. Обступят его зеленые, желторотые, мешают танцевать.

— Женя… Женичка… расскажите нам что-нибудь… И Женя рассказывал, декламировал. Женя увлекал класс. Вел его за собой. В шалостях класса он принимал непременное участие. Но средь этих шалостей случись, бывало, с кем-нибудь из товарищей беда, и Женя вылезал из кожи вон, чтобы помочь. <…> Был в гимназии и деспот-учитель. Из-за него многих учеников повыгоняли из гимназии, а один бедолага застрелился.

24 На ученическом совете Женя настаивал — отомстить. Решили казнить учителя: посадить на булавки. Решили; Женя собственноручно повтыкал булавки в учительское стуло.

«Стул пытки» готов. Класс смирнехонько сидит на местах. Входит учитель. С размаха сел и… взбешенный, с жалобными воплями убежал из класса, ругаясь, как заправский сапожник… <…>

В классе Вахтангова — всегда анекдоты, декламация, имитация. Молодой оглушительный смех доходит и тревожит, бывало, самого «барина» — директора гимназии.

— Григорий… Поди-ка узнай: что там такое. Табун лошадей что ли выпустили? — сердится директор. Сторож возвращается, докладывая обычное:

Это, ваше превосходительство, седьмой класс улыбаться изволит.

А-а-а… Должно опять Вахтангов будирует… — соображает «барин» и приказывает вызвать в гимназию для объяснений Вахтангова-отца. После этого обычно происходили мрачные домашние объяснения отца с сыном.

— Изобью… Я тебя… <…>

Он еще в гимназии играл, устраивал спектакли. Еще и тогда Женя подавал признаки чего-то крупного, тонкого, заставляющего подолгу думать. Особенно чудесно удавались ему роли неврастеников.

Драматические кружки и спектакли в гимназии не умирали. Их вел Женя.

Вместе со спектаклями у него развилась и крепла любовь к музыке. Особенно к мандолине. Сказывалось восточное влияние, тем более что Кавказ и его народности ему были прекрасно известны. Кроме музыки Женя любил так же и танцы. Особо лезгинку. Изучал сам этот танец до тонкостей. Мандолину Женя сохранил до последних дней.

Публикуется впервые.

Жеребцов Петр. Ушедшие. Вахтангов-гимназист.

Маш. текст.

РГАЛИ. Ф. 3102. Оп. 1. Ед. хр. 1275. Л. 2, 5, 6, 8, 9.

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

22 января 1900 года. Ученики VI класса Владикавказской классической гимназии покорнейше просят Вас пожаловать на домашний любительский спектакль «Женитьба», имеющий быть в доме Покровского 22. Агафья Тихоновна — Е. Вахтангов.

1900 год. Домашний спектакль любителей артистического искусства. «Бедность не порок» А. Н. Островского. Пелагея Егоровна — Е. Вахтангов.

1900 год. Домашний спектакль любителей артистического искусства. «Убийство в доме номер 37» Ф. В. Рутковской. Штафиркина — Вахтангов; «Визит его превосходительства» И. С. Мамонтова. Добряков, капитан — Е. Вахтангов.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

КОММЕНТАРИИ:

В этом перечне обращают на себя внимание травестийные острохарактерные роли. Если Агафью Тихоновну еще можно объяснить тем, что в гимназической «Женитьбе» все роли играли юноши, то в домашнем спектакле «Бедность не порок» участвовали и барышни. Тем не менее роль «комической старухи» была отдана Вахтангову, а может быть, и выбрана им. Можно сказать, что Вахтангов-актер дебютировал в игровом театре, пусть и ограниченном масштабами любительства.

25 СТАТЬИ В ГИМНАЗИЧЕСКОЙ ГАЗЕТЕ «НУС» VII КЛАСС

ПО ПОВОДУ ИЗДАНИЯ ГАЗЕТЫ
20 сентября 1901 г.

Как видно, все сочувственно отнеслись к этому делу и даже слишком горячо за него взялись. Хорошо, если бы оно и продолжалось в том же духе, но, к сожалению, в прошлые, по крайней мере, годы, такая ревность приводила к тому, что газета прекращала свое существование после двух-трех нумеров. Это происходило оттого, что многие, написав, скорее, списав откуда-нибудь, по одной статейке для первого нумера, ограничивались этим, и, в конце концов, и газета… ограничивалась. Писали только для того, чтобы увидеть на страницах газеты свое «произведение», и о том, чтоб принести некоторую пользу, обменяться познаниями, поделиться впечатлениями, доставить удовольствие и пр., не думали. Такое отношение и было главной причиной преждевременного прекращения выпуска газеты. Не мешало бы хоть теперь взяться за дело посерьезнее, смотреть на него с более разумной точки зрения и не считать за забаву от безделья. Было бы также целесообразным избегать всякого рода полемики, пасквилей, карикатур на преподавателей и т. п., так как все это можно сделать и помимо газеты, а находить удовольствие в том, что «прощелкаешь» своего ближнего в газете — слишком puérilité2*. Итак, пожелаем избранному нами редактору благого начинания, ибо хорошее начало — половина дела, и сами, по мере возможности, будем заставлять его обращаться к нам с воззванием о скорейшей доставке материала для нашей же газеты, а если и придется ему сделать это, то пусть воззвание не останется гласом «вопиющего в пустыне».

Sinus [Е. Вахтангов]

 

Публикуется впервые.

Маш. текст.

Гимназическая газета «Нус». 1901. № 1. Л. 1.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 1/Р.

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ НОЧЬ (ЭСКИЗ)
30 октября 1901 г.

Мороз стоял жестокий — настоящий сибирский мороз. Без пощады охватывал он своим ледяным дыханием лица, высовывающиеся из шуб, румянил щеки и носы, белил инеем бороды и брови и поторапливал всех оканчивать свои дела и ехать домой, невольно навевая мысли о теплом угле. Вьюга злилась все более и более. Она бешено кидалась на дома, потрясала вывески и ставни, завывала в трубах и, врываясь в щели скверных домишек, не давала пощады несчастным обитателям неприютных, холодных углов и безжалостно терзала тех запоздалых путников, которых нужда выгоняла на улицу в костюмах, далеко не соответствующих такой погоде. В это самое время по Большой улице быстро двигалась тщедушная фигурка в гимназической фуражке, надвинутой на лоб, в легоньком, куцем, потертом пальтишке. Фигура поминутно кашляла, и тогда слезы навертывались на 26 глазах от сильного мороза. «Неужто и сегодня не дадут? — Думалось путнику. — Ведь вот уже три дня прошло с того дня, когда я должен был получить за репетиторство. Неужто и в самом деле не дадут?» Тут он погрузился в мрачные думы. Вспомнил, что дома его ждет мать, которая после смерти мужа, распродав имущество и уплатив его долги, сделанные по необходимости, осталась совсем без средств. Вспомнилось, что и сестренка ждет не дождется, когда ея «блатец Селеза» принесет ей обещанный для праздника гостинец.

Вспомнил и о том, что нужно хоть немного подновить свою обувь и пальто, а то оно совсем потрепалось и даже не может защитить его от холода. Мороз затрещал сильнее. Сережа удвоил шаги и вскоре очутился у высокого подъезда трехэтажного дома. Здесь он немного передохнул и взялся за ручку звонка. Дверь отворилась, и в ней появилась голова швейцара. Сережа уже было направился прямо в переднюю, но швейцар грубо остановил его: «Сегодня панич заниматься не будут. Велели прийти после праздников». «Да я, Игнатий…» Но Игнатий не дал договорить юноше и поспешил захлопнуть дверь перед носом оторопевшего Сережи. «Ишь, тоже шляются перед праздником, будто и не знают, что у господ без них дела много!» — услышал он за дверью голос швейцара. Тут уж он не в силах был вытерпеть. Как? За его труды, за его заботы об успехах лентяя-барчука его почти выгоняют; за то, что он не спал ночей, работая за двоих, — ему не только не дают его с таким трудом заработанных денег, но даже осмеливаются говорить, что он «шляется» не вовремя. «Так, когда же по-вашему шляться?» — вскричал он осипшим голосом.

«Тогда, когда совсем есть нечего будет, когда…» и он не мог договорить, кашель душил его. Злобное чувство усиливалось, грудь ныла, и кашель раздирал ее. Долго не мог он успокоиться, когда же приступы кашля прошли, он с тяжестью, с тоской на душе, тихо, сам не зная куда, поплелся. А леденящая вьюга насквозь пронизывала тщедушное, плохо прикрытое тело юноши. Он шел теперь глухим переулком, подымаясь в гору, как вдруг чья-то рука, неожиданно опустившаяся на его плечо, вызвала его из тяжелого раздумья и заставила испуганно оглянуться.

Перед ним стояла, вся вздрагивая и ежась, довольно странная мужская фигура, одетая совсем не по сезону, в кургузом пальто, с какой-то лохматой шапкой на голове. Голая шея выглядывала из-под его легкого одеяния и на ногах были какие-то калоши, заменяющие обувь. Сережа с удивлением смотрел на незнакомца, лицо которого с большой обледеневшей бородой и с маленькими узенькими глазами почему-то внушали ему доверие.

«Помогите хоть вы, барин!» — проговорил с трудом незнакомец, стараясь не глядеть на Сережу, которого смущал убитый вид стоящего перед ним старика. «Ей-Богу, барин, нужда. Коли б не нужда — не просил бы, не протянулась бы рука за подаянием! Помогите, барин хороший! Не для себя прошу, мне не нужно: парнишка мой захворал. Два дня кое-как кормил его, сам не евши, а теперь и корочки-то нигде не могу найти. Все отказывают, говорят, что срам просить, когда можно заработать. Эх, барин, легко сказать: ступай работать, а где работать? Не хотят сказать, не хотят подумать». И старик, поникнув головой, замолчал. Молчал и Сережа. Чем мог ему помочь этот мальчик, который находился почти в том же положении. Был у него единственный полтинник, на который должна была завтра просуществовать его семья, послезавтра же он надеялся получить деньги. Рука его машинально опустилась в карман, нашарила там заветный полтинник и сунула его в руку старика. «Вот все, что у меня есть», — еле проговорил он и, 27 чтобы скрыть навернувшиеся слезы, стрелой побежал по переулку. Старик долго глядел ему вслед, что-то подсказывало ему, что этот полтинник очень нужен был удаляющемуся юноше, и он вдруг крикнул: «Барин. Барин. Вернись». Но тот уже скрылся в снежной мгле, и старик тихо побрел, прижимая к обнаженной груди полученный полтинник.

А вьюга пуще злилась и завывала.

Sinus [Е. Вахтангов]

 

Публикуется впервые.

Маш. текст.

Гимназическая газета «Нус». 1901. № 5. Л. 2 – 3.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 2/Р.

ПЕРВЫЕ ТЕАТРАЛЬНЫЕ ОПЫТЫ
Надежда Вахтангова:

Был тихий солнечный октябрь 1901 года во Владикавказе. На Терской улице я встретила Дору Марковну Ремезову. Она предложила мне принять участие в спектакле, который ставила в мужской классической гимназии в пользу недостаточных учеников. На женские роли она пригласила четырех девушек, в том числе меня. Такое предложение было совершенно неожиданным, до этого я никогда не играла. Но отказать Доре Марковне я не могла. В прошлом известная актриса, она была нашей соседкой. Рядом с ней, на той же Терской улице, жила ее сестра, актриса Н. М. Неелова, с мужем, актером С. В. Ланским, родным братом Мамонта Дальского. Я бывала в этих семьях и относилась к ним с особым уважением; они казались мне какими-то необыкновенными людьми, из другого мира. Как посмела бы я сказать Доре Марковне, что не умею играть, что мне скучно терять время с гимназистами? Хотя я была тогда очень юной, но считала себя «взрослой»: ведь я уже окончила институт в Тифлисе, работала в конторе у нотариуса, готовила детей осетин к экзаменам в учебные заведения, делала переводы с французского языка для местной газеты «Терек». И я поехала с Дорой Марковной в гимназию.

Первая встреча участников спектакля происходила в классе. За партами сидели гимназисты. Они мне показались великовозрастными; почти все темноволосые, с черными глазами, многие с усиками. В углу на одной из парт сидел в одиночестве гимназист с русыми волосами и большими серыми глазами, очень красивый. Он смотрел на нас снисходительно и даже свысока. Это мне не понравилось. Я спросила: «Что это за Чайльд Гарольд?» Мне ответили: «Женя Вахтангов». Я исподтишка наблюдала за ним все время, пока мы читали пьесу по ролям. А после репетиции, по дороге домой, забежала к подруге, чтобы сразу освободиться от смущения и храбро сознаться, что я влюбилась в гимназиста. Это было неловко, потому что у меня был свой круг знакомых. И мое заявление всех насмешило. <…>

3 января 1902 года состоялся спектакль. Шла незатейливая пьеса «Пробел в жизни» Л. Печорина-Цандера. Вначале там было много смешных, почти водевильных положений, потом разыгрывалась буря в стакане воды — какая-то сентиментальная семейная драма, основанная на недоразумении, и кончалось все общим благополучием.

Роль Вахтангова в списке действующих лиц значилась — Леонид Карлович Тейх, аптекарь. Однако ничего характерного ни для немца, ни для аптекаря в роли не было. 28 Незадачливый влюбленный, молодой человек во фраке и белом галстуке, приезжавший в самый неподходящий момент свататься к Любови Павловне, дочери чиновника Стасова, мог принадлежать к любой национальности и иметь любую профессию. Основное заключалось в тех комических положениях, в которых оказывался этот робкий вздыхатель, недалекий, слабохарактерный «мямля». Он же, кстати, являлся виновником семейного разлада, так как по глупости все напутал и оклеветал предмет своей безнадежной любви. И он же в конце пьесы разъяснял недоразумение.

Я играла небольшую роль младшей дочери Стасова, эмансипированной девицы Людмилы. С Женей мы по ходу пьесы почти не встречались. Но как раз первый мой выход начинался с того, что я появлялась в гостиной своей старшей сестры Варвары Павловны во время ее разговора с Тейхом по поводу его несчастной любви и, услышав ее последние слова: «Ну, а нюнить я больше не позволю», — пренебрежительно бросала реплику: «Кто нюнит? Леонид Карлович? Он больше ни на что не способен. Эх вы, плакса!» И больше я на него внимания не обращала.

После спектакля был бал. Женя пригласил меня на первый вальс, потом на мазурку, а после вечера просил позволения проводить меня домой. В то время девушки выезжали с кем-либо из старших, я приехала с Дорой Марковной и с ее разрешения отправилась домой с Женей. Но я шла не очень счастливая. Во время танцев я увидела, что танцую не так, как хочет Женя, что он будто учит меня и показывает, как надо танцевать. Мне было обидно. В институте я семь лет обучалась танцам и считала, что хорошо танцую, а тут поняла, что танцую глупо. Я танцевала старательно, всерьез, а Женя все это обращал в шутку. Он словно хотел показать, как нужно танцевать, легко, свободно, весело. Он танцевал артистично, и в этом уже тогда бессознательно содержался элемент режиссерского показа. <…>

Пришло лето, и Женя пригласил нас, девушек, участвовать в спектакле вместе с гимназистами, с которыми мы играли раньше. Ставил спектакль Вахтангов. Это была его первая «режиссерская работа» — «Предложение» и «Медведь» Чехова. Жениха Ломова в «Предложении» и помещика Смирнова в «Медведе» играл сын Д. М. Ремезовой, друг Жени, гимназист Борис Ремезов, впоследствии известный провинциальный актер. Я играла Наталью Степановну и вдовушку Попову. Спектакль шел на открытом воздухе, во дворе дома одного из «артистов». На деревянном помосте с ситцевым занавесом была поставлена самая необходимая меблировка — стол, два кресла и скамейка. Освещения не было. Спектакль начался засветло и окончился к заходу солнца.

На репетициях Вахтангов был очень серьезен, требователен к участникам. Борис Ремезов сам справлялся со своими ролями, проявляя выдумку, и все получалось у него очень смешно. А со мной режиссер порядочно помучился. Ему пришлось сыграть мои роли целиком, чтобы показать, что и как я должна делать. Я выучила текст назубок, знала свои места на сцене, однако, кроме страха, ничего не испытывала. Но мой партнер Ремезов играл так непринужденно и весело, что невольно заразил меня, и к общему удовольствию я не испортила спектакль. Режиссер нас хвалил. Публика много смеялась и хлопала.

Жене хотелось втянуть меня в круг своих интересов, поделиться со мной всем, что волновало и увлекало его. В те годы он состоял в гимназическом кружке самообразования, который носил название «Арзамас», в честь М. Горького, находившегося в ссылке под надзором полиции в городе Арзамасе Нижегородской губернии. Пытливых, вольнолюбиво настроенных гимназистов не удовлетворяло сухое, казенное обучение в провинциальной гимназии. <…> «Арзамас» был своего рода 29 «конспиративным» кружком. Чтобы скрыть «крамольный» характер собраний, встречи устраивались в доме крупного генерала, командира дивизии, сын и дочь которого учились в гимназии. В богатой столовой генеральской квартиры пили чай, танцевали, играли в фанты, а потом читали вслух «Буревестника» М. Горького, рассказы и стихи из сборников «Знание», статьи Л. Н. Толстого, знакомились с философией Ницше, Шопенгауэра, с политэкономией Железнова, а потом появлялись и «Капитал» Маркса, и ленинская «Искра». Я не была гимназисткой, и меня нельзя было ввести в этот кружок. Но дух свободолюбия и свободомыслия, которым там питался Женя, он передавал мне, заражал меня им, и мне хотелось жить так, как он. По его предложению я начала вести занятия в воскресной школе железнодорожных мастерских.

Однажды Женя спросил меня: «Почему Вы не бываете на утренниках?» (Гимназистам не разрешалось ходить вечером в театр.) Я стала бывать на утренних спектаклях. Братья Роберт и Рафаил Адельгеймы играли «Разбойников» Шиллера. Я смотрела на сцену и одновременно видела в ложе напротив профиль Жени Вахтангова. В антракте мы встретились в коридоре театра и обсуждали пьесу. Меня интересовал сюжет, а Женя обращал мое внимание на игру актеров. Адельгеймы, культурнейшие актеры, великолепные мастера сцены, знакомили огромную театральную провинцию с лучшими произведениями мирового репертуара. Благодаря им мы узнали и полюбили «Гамлета» и «Короля Лира» Шекспира, «Разбойников» Шиллера, «Уриэля Акосту» Гуцкова и другие пьесы. Евгений Богратионович впоследствии называл их своими первыми учителями.

Владикавказ посещали и другие гастролеры. Женя, конечно, не пропускал ни одного спектакля. Театр интересовал его больше всего остального. Свободное от занятий время он с увлечением отдавал подготовке и устройству гимназических спектаклей и «литературно-вокально-музыкальных» вечеров. Сам он выступал в них в качестве неутомимого организатора, режиссера, актера, музыканта и певца.

Вахтангов. 1959. С. 331 – 335.

РУКОПИСНЫЙ ГИМНАЗИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ. 1902 – 1903

* * *

Слава, труженики, вам!
Похвала тебе, работа!
Честь трудящимся рукам!
Честь и слава «капле пота»!

Публикуется впервые.

Рукописный журнал Владикавказской

мужской гимназии. VIII класс.

1902 – 1903 учебный год.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 77/69. Л. 40 – 41.

ТЕРЕК

Быстро мчится грозный Терек…
Песнь свободы он поет,
Он бросается на берег
И с собою плыть зовет.
30 Зов его заслыша, льются
Ручейки с соседних гор
И, обнявшись с ним, несутся
На свободу, на простор…
Тесно здесь ему в ущелье —
Рвется Терек из оков
И к своей заветной цели
Мчится, страшен и суров.
Там, далёко за горами
Чует он, что есть простор.
И туда он то с мольбами
Тихо крадется, как вор,
То, как зверь остервенелый,
За добычею бежит…
Он летит стрелою, смелый,
И со злобою рычит;
То, как шайка удалая
Храбрых воинов Чечни,
Терек мчится, похищая
Все, что встретит по пути.
Вот, уже достиг он цели,
Впереди не видно гор,
Уж вокруг зазеленели
Поле ровное да бор.
И доволен Терек мощный,
Взор огнем его горит,
И с отвагою, немолчный,
Волны резвые он мчит.
Но, увы! Опять в оковах
Чует Терек вдруг себя,
Ряд преград он чует новых
И на бой летит, трубя.
Грозно, смело и упорно
С берегами бьется он.
И несется, непокорный,
Жаждой воли опьянен.
Вот, взобрался он на берег…
Цепь разорвана — вперед!
И летит свободный Терек…
Страшен вид суровых вод!

Публикуется впервые.

Рукописный журнал Владикавказской

мужской гимназии.

VIII класс.

1902 – 1903 учебный год.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 77/69. Л. 40 – 41.

31 ДОЛГ

Уныло Марк бродил. Тоскливо глядел он на все — ничто его взор не пленяло: ни горы, вершины которых сияли от вечных снегов, ни синее небо с узорами белых, причудливых, грезам подобных и нежных, как сон, облаков; ни плавные воды реки, вдали словно змейка ползущей, ни тень, ни прохлада… Не слышал он томного шелеста листьев, не видел улыбки царя всей природы, дивной и братской улыбки жизнь всем дающего солнца.

Его душа ничем не восторгалась — она была больна. И боль тяжелая печать тоски гнетущей на взор его давно уж наложила.

«И что за жизнь, когда никто тебя не знает, когда ничем себя не отличил, ничто не дал ты человеку! Велик Гомер в своих твореньях, велик и Пушкин, Рафаэль! Их долго люди не забудут, их долго люди будут чтить! А я! На что живу я, на что талант свой я кладу? Два-три эскиза, две-три головки, да вид пустой кой-как намалевав, я пользуюсь ничтожной славой, которая умрет через неделю. Умрет!.. О, Боже, сколько дум наводит это слово, сколько дум! Неужто я умру! Неужто, ничего не сделав, в тот мир я отойду! Зачем живу я, зачем я создан, что сделать я могу!.. Когда-то видел я, что значит счастье, когда-то знал, что я живу… Я так любил, я так в фортуну свою верил, но Смерть разбила все мечты: она с собой в могилу унесла все то, чем я дышал, чем жил, мою жену, мое сокровище, мою хорошенькую Олю… Она ушла, как сон, как тень… Оставила мне сына, но в нем я не могу найти успокоенья; он мне о счастье прошлом говорит, о счастье невозвратном, и душу мне терзает… Не в силах видеть я его, не в силах приласкать и глазки детские его я не могу поцеловать: напоминают они Олю… Забыться я хочу, хочу бежать куда-нибудь, хочу похоронить воспоминанья, хочу найти покой… И я найду его, найду во что б ни стало… Найду ж его я в славе! Я быть хочу великим! И буду им!.. Уж сердце чувствует, что людям дам творенье, которого никто не создавал, которое весь мир поднимет, весь мир о нем заговорит… Я буду Бог, я столп воздвигну, и всяк поклонится ему! Все силы я отдам ему, исчерпаю на нем талант, свою я душу положу и все, что совершенство составляет, в своем творенье воплощу. Гигантскую создам я силу… При взгляде на нее — бедняк обогатится, богач — отдаст свое богатство, страдалец счастье обретет, а злой, испорченный до мозга — свое паденье позабудет и по пути добра пойдет… И будет мир — обнимут все друг друга, и брату брат протянет руку… И каждый будет понимать, на что он создан, для чего живет, и каждый Бога вспомнит. А мне великая награда будет — слава… Тогда я не умру, мой гений вечно будет жить, народы вечно буду чтить и передавать из рода в род мое великое, могучее творенье… Вот цель моя! — Душа моя спокойна… Теперь я вижу назначенье и, ничего не сделав, не умру!»

Уж Марк устал бродить… Он на траву прилег, закрыл глаза и грезы золотые осуществленными уж видел… Как далеко умчали его мысли!

… Вот, он велик. Дивятся все его созданью и имя славное творца с благоговеньем повторяют… Со всех концов земли идут к нему народы, чтобы посмотреть его творенье… И все расходятся, себя не узнавая. Забыты зло, порок, сомненья, забыты слезы, горе, нищета, душа у каждого воскресла, любовию наполнилась она, и жизнь им в красоте предстала. В труде проклятия не видят, врага не зрят уж в человеке и, братски взявшися за руки, идут по трудному, тернистому пути…

Вот, к дивному созданью еще подходит человек… Чело его нахмурено, и на лице печать тоски. Оно ему знакомо: это сам он — Марк… Вот, близко подошед к картине, он взор свой устремляет и силится получше рассмотреть… Пред ним 32 лишь детская головка с закрытыми глазами… и чудный блеск вокруг головки той. Как будто бы жива была головка, и чем-то радостным и светлым веяло от ней. Вот, тихо глазки открывает и на него глядит она…

«Христос!» — бессильно шепчет Марк и, руки простирая, ниц падает перед картиной, не смея оторвать от чудного виденья глаз… Глаза младенца все смотрят на него… И диво! Душа его преобразилась, как будто бы родилась вновь она… Все существо его светлее стало, глаза прозрели, и стал он понимать тот взор Младенца. В нем он прочел одно лишь слово, одно лишь маленькое слово: «долг».

И понял Марк его значенье: тот «долг», который он забыл и от которого бежать хотел… Он сына позабыл, забыл, что нужно воспитать его и сделать человеком. И, благоговейно преклоняясь, Марк тихо прошептал:

«Христос, я помню заповедь твою! Теперь я знаю средство стать великим бесконечно, я знаю этот путь… Мой «долг» быть человеком и сына воспитать… Что может быть славнее званья «человека»! Христос, я знаю, для чего мне жить!»

И влажные глаза Марк кротко поднимает, желая встретить чудный взгляд… Но дивное виденье уж исчезло… Пред ним вдали сияет небо… Вверху щебечут птички, и так легко, легко колышет ветер листья… Царь всей природы дарит его своей улыбкой…

Проснулся Марк и жаркую молитву к Творцу вознес, благодаря Его за жизнь, которую Он дал ему и цель которой он ясно теперь видит… Пусть каждый долг исполнит свой — и жизнь не будет ему в тягость…

Пусть каждый видит славу в том, чтобы приблизиться ко званью «человека». Бодро Марк с земли поднялся, надеждой взор его блистал, душа рвалась, и сердце радостно забилось, и вся природа перед ним ему по-братски улыбалась…

Евгений Вахтангов

 

Публикуется впервые.

Рукописный журнал

Владикавказской мужской гимназии.

VIII класс.

1902 – 1903 учебный год.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 77/69. Л. 94 – 100.

ИРОД
ПОСВЯЩАЕТСЯ «СВЕТЛЯКУ»
1902
 – 1903

Жестокий царь великой Иудеи
В тяжелое раздумье погружен.
Ерусалим горит… На всех
Концах клубится дым и гибель
Городу давно уж предвещает.
С царевичем Пакором во главе
Его дворец парфяне осаждают.
Народ озлоблен. Проклятия,
Гул битвы, стоны, клики
Уж слышатся со всех сторон,
И душу Ирода бессильным
Гневом наполняют. Ему
Не отстоять Ерусалима.
33 Ничтожен он пред силою
Огромною парфян! Они
Ничто не пощадят и прежде
Всех погибнут женщины.
Погибнет мать, погибнет
Саломея, его любимая сестра,
Погибнет та, что для него
Дороже жизни, — его невеста
Мариамма. И при единой
Этой мысли могильный хлад все члены
Обнимает… Пусть лучше весь
Народ погибнет! Пусть все
Сгорит! Пусть варвары дворец
Его разрушат! Пусть воины
До одного падут в неравной
Битве! Но он спасет
Невесту Мариамму! Уж
Мощная рука его хватается
За меч, и дикий взгляд
На сторону врагов народ
Зовет под знамя и смертию
Грозит всем тем, кто
Не пойдет на бой… как вдруг
К нему является от имени
Парфян гонец и мира ветку
К его стопам кладет.
«Чтоб прекратить кровопролитье
И гибель верную от града
Отвратить, великий вождь
Парфян с тобою говорить
Желает. Не римляне парфяне,
Они пойдут охотно
На уступки. В противном
Случае они тебя не пощадят…
Разрушат храм и осквернят
Святая Святых, а сделать
Этого не сумел Помпей,
Ни даже Александр». Так
Передал гонец слова Пакора
И ждал, что скажет идумей.
А тот, внезапной мыслью
Осененный, угроз гонца
Не слушает давно. «Принять
Пакора во дворце и угостить,
А там…» Он ощутил
Под складками одежды
Талисман, в котором был
Зашит сильнейший яд…
34 «Езжай к парфянину Пакору
И волю передай мою, что я
Готов его принять сегодня».
Гонцу он гордо отвечает
И мановением руки
Рамеха — виночерпия зовет.

                    * * *
Невесту Ирода рабыни
В наряд парадный одевают
И легкой диадемой ее головку
Украшают: она должна
Приветствовать парфянского царевича
И встретить с чашею вина.
Ее приводят в тронный зал.
На троне перед ней
Сидит первосвященник,
А рядом с ним, блестящей
Свитой окруженный, царь
Ирод гордо восседает.
Вблизи от Ирода стоит
Рамех и держит блюдо
Золотое: на нем красуются
Две чаши и тонкий
На когтях орлиных
Серебряный сосуд с вином.
При виде Мариаммы
Пакор вздрогнул. Глаза
Его сверкнули, и он
Невольно отшатнулся…
Сосуд с веселою улыбкой
Невеста Ирода берет
И обе чаши наполняет.
Затем, все с тою же улыбкой
К первосвященнику идет
И, взявши чашу в обе руки,
Ему с поклоном подает,
Другую же Пакору предлагает.
«Постой, прекрасная царевна,
И в Парфии у нас и в Скифии,
В Иране таков обычай
Существует, что гостю
Чашу подносящий обязан
Прежде сам устами Освятить».
Так вымолвил Пакор и чашу снова
На поднос поставил.
Рука ее послушно опустилась
35 К чаше, и мгновенно ужас
Охватил царя… одна еще
Секунда — и ее не станет…
Он вперед рванулся…
Задрожали руки у слуги
Рамеха, и златое блюдо
С чашей и сосудом
Полетели на пол… «дать
Другую чашу!» Прохрипел
Царь Ирод. И злобная усмешка
По лицу Пакора тотчас пробежала…
                                                  Sinus [Е. Вахтангов]

Публикуется впервые.

Рукописный журнал

Владикавказской женской гимназии «Светляк».

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 5/Р.

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

3 января 1902 года. Владикавказ. Общество вспомоществования учащимся Владикавказской гимназии. «Пробел в жизни» Л. Л. Печорина-Цандера. Леонид Карлович Тейх, аптекарь — Е. Б. Вахтангов, Людмила — Н. М. Байцурова, Мельков — Б. В. Ремезов.

23 марта 1902 года. Владикавказская мужская гимназия. Литературно-вокальный и музыкальный вечер. Отделение I. Марш Оглоблина («“играл” на скрипке»), «Вдоль по Питерской», исп. хор балалаечников («играл на балалайке»), «Гой ты, Днепр», исп. хор («пел 2-м тенором»), «Очарование» романс, исп. хор мандолинистов («играл на мандолине»), «Восточное шествие», муз. Ф. Блона, исп. оркестр VII класса («пилил на скрипке»). Отделение II. «Лучинушка», народная песня, исп. хор («пел басом»), «Марш мандолинистов», исп. Е. Б. Вахтангов и др., «Серенада», муз. Г. Брага, исп. оркестр VII класса («держал скрипку и поминутно сморкался»), Марш из «Кармен» («нахальничал со смычком и струнами»).

26 сентября 1902 года. Владикавказская мужская гимназия. Программа Литературно-вокально-музыкального вечера. Отделение I. Марш Мейербера («пилил 2-ю скрипку»), «Гладиатор», стихи О. Чуминой, прочел Е. Б. Вахтангов, «Гулялы», муз. Маньковского, исп. хор («пел басом»), «Попурри», на мандолине и гитаре, исп. Е. Б. Вахтангов и др., «Пробуждение весны», муз. И.-С. Баха, исп. оркестр VIII класса («врал 2-ю скрипку»). Отделение II. «Венеция», вальс, исп. хор мандолинистов, балалаечников и гитаристов («конечно, играл!»), «Персидское шествие», муз. Ф. Блона, исп. оркестр VIII класса («опять сидел за пультом»), Марш из «Кармен».

«Водил смычком как попало. Даже не слушал, что я собственно играю. Действовал храбро заодно с Юлькой Кобахидзе.

Проявил разносторонние таланты! С утра надел мундир. Форсил и мечтал много. При словах “да будет проклят” торжественно поднял руку, классически сложив пальцы. Москва. 1910».

[Е. Б. Вахтангов]

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

36 ЖУРНАЛ-ДНЕВНИК «ГИМНАЗИЧЕСКИЕ ГОДЫ»1

Из семейных картинок
1902 г.

I

12 часов. На коридоре2 накрыт уже стол для обычного кофе. Глиняный кувшин с молоком, рядом молочник со снятыми сливками, желтый медный кофейник и чайник с водой, белый хлеб, аккуратно нарезанный на равные кусочки, — все это давно знакомо Яше, давно, с самого детства. Он до того привык видеть эту обычную планировку посуды, что, если бы на столе отсутствовал кувшин, или хлеб был нарезан не так правильно, то мог бы подумать, что случилось нечто важное и необыкновенное.

Через окно своей комнаты Яша видит мать, толстая маленькая фигура которой склонилась над приложением «Нивы». Перед ней чашка кофе без сливок, рядом на скамеечке картонная коробка для окурков, обрезков, бумажек… Эта коробка всюду ее сопровождает, когда она освобождается от дела и может или почитать, или раскладывать пасьянсы… И сейчас у нее в руке докуренная папироса… Не отрываясь от книги, она потушит папиросу, опустит ее в коробку и долго будет мешать ложечкой кофе. Потом, все не расставаясь с книгой, она начнет понемногу прихлебывать его.

Смотрит Яша через окно на свою мать и тяжело ему делается и жалко ему эту маленькую кругленькую фигуру. Всю жизнь свою провела она так, что вчерашний день ничем не отличался от сегодняшнего. Уборка утром, уборка после чая, после завтрака, после обеда, после вечернего чая — все уборка и в промежутках вязанье, штопанье и вышиванье, чтение за чаем и в постели — вот ее жизнь. Так день за днем, год за годом… А ей уж под сорок.

«Яшенька, Шура, Нина, да идите же вы, господи! Простыл совсем. Ну, что это за наказанье, не дозовешься никак…»

Вот сейчас из соседней комнаты выйдет сестра Яши в длинном свободном капоте. Молча сядет она за стол… Посидит немного, встанет и принесет себе книгу. Она близорука, держит книгу близко к глазам и никогда не нагибается.

Яша ждет, когда выйдет и другая сестра, Нина, ждет и злобно кусает мундштук папиросы. «Пусть придет сначала она, потом я, пусть не нарушается обычная семейная гармония, созданная нашей милой семьей», — думает он и не встает со стула.

Из той же комнаты медленно выходит с книгой в руках меньшая сестра Яши… Читая на ходу, она не торопясь подходит к столу, садится, облокотившись на спинку стула, и продолжает читать.

«Точно в кофейне какой», — думает про себя Яша и, лениво потягиваясь, идет на коридор.

«Шура, принеси-ка мне папиросу… В зале на столе…» — говорит мать.

Шура не двигается с места.

Мать отрывается от книги и пристально смотрит на дочь.

Яша багровеет… Мать, тяжело дыша и закашливаясь, сама идет в зал. Лицо Шуры спокойно и сосредоточенно по-прежнему.

Яша злобно смотрит на нее, нахмурив брови. «Эх ты, сволочь эмансипированная», — говорит Яша, и во взгляде его на сестру сквозит нескрываемое презрение. «Яшка, ты с ума сошел… Так ругаться, фи!» И Шура, не допив своей чашки, 37 встает из-за стола, идет в свою комнату, хлопает дверью и ложится на диван, не расставаясь с книгой.

Яша смотрит на сидящую рядом сестренку и не может не сорвать на ней своей злобы. «Ты все продолжаешь устраивать букли, все прихорашиваешься. Сколько раз я говорил, чтоб оставила ты свои ленточки, завитки и прочие финтифлюшки. Ведь это черт знает что. С этаких пор кудри заводить. Да пойми ты, что противно смотреть на тебя. Противно видеть вот эту дрянь», — и рука Яши протягивается к прическе Нины.

У Нины на глазах появляются слезы, она тихо кладет книгу на стол, встает и, все ускоряя шаг, идет к матери. Тихие всхлипывания на коридоре превращаются по мере приближения к комнате матери в сильное рыданье.

«Мама, Яшка опять ругается. Как будто я нарочно напускаю по бокам… а он все ругает… и как будто мне очень нужно заплетать себе ленточку… Мааа… ма». Слышит Яша эти нескладные фразы и окончательно выходит из себя.

«Да ведь это черт знает на что похоже. Ведь так нельзя жить. Где же семья?.. Где очаг и прочие прелести?.. Э, да не все ли равно… Ну их!» — и он тоже идет в свою комнату и, закурив папиросу, кидается на кровать.

Через несколько времени он слышит на коридоре знакомый стук и звон убираемой посуды… Досадливо тарахтит стакан, вертясь в полоскательной чашке, надоедливо и скучно звенят ложки…

II

«Так далее продолжаться не может. Твое полное невнимание к моему делу повлечет за собой такие крупные неприятности, которых ты и не ожидаешь. Одумайся, Яша, обсуди, взвесь все…» — говорил владелец спичечной фабрики своему сыну. Правая рука его все время скользила по счетам, она как будто суммировала все проступки сына и хотела дать всей его жизни цифровое выражение.

«Ты вечно манкируешь делом. Ведь ты представь, что будет с твоей матерью и сестрами после моей смерти. Ты один у меня и ты не хочешь помочь мне. Ты даже для рабочих ничего не хочешь сделать. А кричишь: восьмичасовой труд. Больницы, школы. Знаем мы ваши словечки, знаем, что за спиной папаши умеете вы кричать… Эксплуатация. Помилуйте. Да ты, ты на что живешь, на какие деньги? А? Чьим трудом?.. Что же ты не бросишь все? А?.. В гимназии учишься, деньги платишь, на отцовской шее сидишь… Ведь рабочий труд проживаешь, ведь сам у того же рабочего все берешь… Нет, батенька, меня красивыми словечками не проведешь. Нельзя же так, господа, помилуйте. Молокососы, не знаете жизни, ничего не делали, не работали, и, изволите ли видеть, эксплуатация…»

И отец Яши делает такой вид, как будто читает лекцию житейской мудрости перед целой аудиторией заблудших и погибающих молодых сил.

А Яша давно уже устал слушать. Отец всегда так: поговорит, поговорит, накричит и перестанет до следующего раза. Давно стоит он, теребит пальцами каждую пуговицу своей тужурки и задумчиво смотрит в окно. За окнами фабричный двор. Вон несколько фабричных девиц подошли к столбу водопровода и долго полоскаются у крана. Одна из них брызжет на подруг. Отец Яши тоже смотрит в окно, и лицо его выражает выжидание. Вот-вот он сорвется с места и зычным голосом разгонит этих разленившихся работниц.

«Это еще что такое? Что за игрушки? Марш сейчас на фабрику. Эй, ты, Анисимова, что ли, ступай к управляющему и скажи, чтоб всем вам был записан прогул», — раздается повелительный голос хозяина.

38 Яша видит, как, наклонив голову, торопливо идут девушки мелкими шажками к дверям фабрики и быстро исчезают за ними. «Прохвосты, бездельники…» — слышит Яша ворчанье отца. И так хочется Яше уйти отсюда, так хочется оставить все, оставить эту ненавистную фабрику. Уйти куда-нибудь, убежать… только бы не видеть постоянно перед собой эту резкую противоположность положения отца и подвластных ему рабочих.

Яша уныло смотрит на отца. Тот спокойно закуривает папиросу и собирается продолжать свою отповедь.

«Папа, мы не сойдемся. Не будем говорить: это расстраивает и вас, и меня. Против судьбы я не пойду, и ваши доказательства не сломят меня. Вы стоите на своей точке зрения, я понимаю ее, но не могу стать рядом с вами…» — говорит Яша, перебив намерение отца.

«Как вам будет угодно, милостивый государь, можете идти», — слышит он обычную фразу отца и выходит из кабинета.

Тоскливо на душе, скучно кругом. Куда ему идти?.. На фабрику? Сейчас отец по обыкновению удалится с «Биржевыми ведомостями» в спальню и, лежа на постели, небрежно начнет чтение газеты с 4-й страницы, где приведены цифры курса бумаг… Долго будет думать о сыне… Потом поспит часа два и снова пойдет в контору… А завтра опять тот же разговор, упреки…

Яша надевает фуражку и выходит на улицу. У ворот фабрики он замечает мороженщика с двумя мальчиками подростками. При виде Яши они виновато смотрят, мнутся и проскальзывают в ворота.

«Удирают от взоров хозяйского сына… Сын капиталиста… Да, пожалуй, они правы…» — думает Яша и идет бесцельно бродить по аллеям городского сада.

Журнал-дневник «Гимназические годы».

Маш. текст.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 82/Р-4.

Впервые опубликовано: Вахтангов. 1984. С. 40 – 43.

КОММЕНТАРИИ:

1 Документ под названием «Журнал-дневник “Гимназические годы”» представляет собой тетрадь, в которую вложены машинописные листы. Судя по старой орфографии, перепечатка сделана между 1903 и 1918 гг. Подлинники не сохранились.

2 «Коридором» на Кавказе называли длинную крытую террасу при доме.

ОТРЫВКИ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О ГИМНАЗИИ
1902 г.

Взявшись написать воспоминания о гимназических годах, я буду говорить только о гимназии, где я пробыл 8 лет. Пишу о ней не для кого-либо, а исключительно для себя: может быть, попадется мне когда-либо эта тетрадка, когда я уйду далеко вперед от этих золотых лет, и в памяти моей воскреснет все минувшее. Может быть, воспоминания эти будут для меня великим облегчением в трудную минуту. Бог его знает, на какой берег выбросит меня фортуна. Пока я ношу звание гимназиста Владикавказской гимназии, дополз до VII кл. и через год готовлюсь вступить на путь, которым прошло много нашего брата-гимназиста. Ну, ладно, лучше приняться за дело.

С чего бы начать мне, как приступить к описанию жизни в стенах заведения, где все направлено к тому, чтобы воспитать юношество в «вере, благочестии и высокой нравственности»?.. Не знаю, как в других гимназиях, но в нашей, по 39 крайней мере, не могли бы воспитать такого человека, разве только если он сам не удерживал себя от всех пошлостей и интриг, которых так много среди гимназического начальства. Начну-ка я с рассказа об этом пресловутом начальстве, а затем вспомню о тех, которые должны всегда находиться у них в повиновении, «дабы благо им было на земле сей», сиречь об учениках гимназии. Насколько печальны будут воспоминания о первых, настолько радостны и приятны будут воспоминания о моих товарищах, между которыми было, да и есть много хороших, честных, неиспорченных парней, из которых выйдут люди. Придется ли мне встретиться с ними, придется ли за кружкой пива побеседовать, как беседуем теперь?..

ИВАН ИЛЬИЧ ВИНОГРАДОВ

Ментор наш или директор представляет из себя тип закоренелого самодура, возмечтавшего о себе и воображающего, что он образец лучшего наставника, лучшего человека. Мне иногда кажется, что он, несмотря на свой преклонный возраст (около 60 лет), оставшись один в кабинете, любуется своей наружностью, приглаживает каждый волос, принимает различные позы и заучивает их, чтобы порисоваться потом перед учениками. О, как он любит рисоваться! Глупость его в этом случае не поддается описанию. Когда он кричит на ученика, желая сослать его «в Сибирь на 24 часа», таращит глаза, щелкает зубами, то мне всегда кажется, что это все напускное, что все это выучено им у зеркала. Обидно бывает, когда он напустится на тебя, не разобрав, в чем дело, и смешно, очень смешно, когда он принимает вид благодетеля, когда милостиво разрешает нам то или другое, и при этом взгляд его говорит: «На, мол, чувствуй, что я за человек, я для тебя лучше отца родного». Смешон он в такие минуты.

Но каким бы дураком его ни считали — его таки боялись. Одна магическая фраза «барин идет» заставляла притихать. Гроза в стенах гимназии, он был ягненком дома, ибо благоверная супруга держала его в ежовых рукавицах. Она имела на него большое влияние, и ее воля исполнялась беспрекословно. Говорят, что она вмешивалась даже в дела гимназии и что за клетку с канарейкой или за пожертвование на устройство церкви можно было поступить в гимназию. Ученики, нужно со скорбью сказать, пользовались ее услугами и через нее влияли на своего Зевса.

Нужно, например, устроить вечер или спектакль, они сейчас шлют к ней депутатов, и можно быть уверенным, что дело выгорит. Зато директриса имела много подношений в виде серебряных самоваров, альбомов, канареек, статуэток, букетов и т. д., одним словом, все, что может придумать голова ученика VII или VIII кл.

За нашим классом, к чести его, подлости этой не водилось, и всякие предложения некоторых учеников преподнести ей что-нибудь в день именин отвергались почти всем классом. Вообще, наш класс далеко ушел в этом отношении от прочих выпусков, где без подношений и поздравлений никогда не обходилось. Наш выпуск, по счету пятнадцатый, за некоторыми исключениями, представлял дружный, товарищеский кружок. Ну, о нем после, а пока вернусь к рассказу о барине. Барин, кроме должности директора, занимал у нас еще должность преподавателя истории. Уроки и метод его преподавания до того курьезны, что следовало бы на них подольше остановиться.

Урок истории. Прошло десять минут после звонка. Его еще нет. Проходит еще пять минут, и в дверях появляется «барин». В первую минуту можно подумать, что сейчас должно совершиться что-нибудь особенное, важное, такой у него серьезный, 40 профессорский вид. Ученики встают. Не менее важным движением руки он милостиво разрешает им сесть. Ученики садятся и приготовляются слушать.

«Ну-с, об чем это мы вчера говорили. Да, вот господин Егиков…», — и «барин» разражался потоком укорительной речи. Проболтав с четверть часа, причем он приводил в пример себя и своих сыновей, он отпускал душу провинившихся на покаяние.

«Вот, господа, я старик, мне с лишком 60 лет, а я, как видите, бодр и здоров. Вы думаете, у меня мало дела: а доклады, а бумаги, а распоряжения — кто это делает… Вы думаете, я покончил со своим образованием… Нет, я и теперь учусь. Вот попадется мне название какого-нибудь города — я сейчас к карте. А по математике, физике… Я, правда, теорию забыл, но что касается текущих вопросов, то я всегда иду наравне с прогрессом». Постоянно приходится слышать от него подобные нелепые фразы. Это еще ничего…

Затем он приступает к уроку. Нечего и говорить, что тема всегда ускользает у него, и урок никогда не бывает им рассказан. Но вот он подходит к карте. Напяливает пенсне и, смотря поверх него, поднимает руку к карте. Заметно, что глаза его бегают по ней, и он ищет место, которое нужно сейчас указать ученикам. «Греция, господа, разделяется так…» Указательный палец «барина» обводит контур Италии и приготовляется показывать, на что делится Греция. «Фессалия» — и палец обводит южную часть Апеннинского полуострова, затем он поднимается выше, и «барин» невозмутимо продолжает: «вот здесь Эпир».

В классе слышится напряжение. Многие лезут под крышки парт, некоторые сморкаются, и достаточно одному хоть тихонько фыркнуть, как класс зальется неудержимым смехом. Выступают слезы на глазах, удерживаются животы, искривляются физиономии… Но горе тому, кто рассмеется…

Иногда он приносит какую-нибудь книгу и садится читать. Тут уж можно позабавиться. Торопясь, заикаясь, делая не вовремя понижения и остановки, он поминутно поправляется, перевирает слова: вместо «мачта» читает «мечта», вместо «Агамемнон» — «Агаменон», вместо «Фукидид» — «Фудикит» и т. д.

И что всего интереснее: он всегда воображает, что чтение его неподражаемо и оставляет сильное впечатление. Не знаю, из чего он это заключает. Не думаю, чтобы расплывающаяся физиономия, готовая фыркнуть при каждом перевирании и в то же время вытягивающаяся от страха, что «барин» заметит его веселость, говорит ему об этом. Во всяком случае, сам он всегда остается доволен своим чтением и, кончив дело, обещается прочесть нам в другой раз еще что-нибудь…

Стоит ли говорить, что уроков по истории мы никогда не готовили. Сам он никогда не вызывал отвечать, когда же наступал конец четверти, он задавал нам письменную работу, которую мы и копировали дословно из учебников. Только к концу четвертой четверти он объявлял, что будет спрашивать. Вопросы его были в этих случаях до того несложны, что приготовиться к ответу не составляло особенного труда. Нужно было только посидеть ночки три, и годовой курс пройден. Обыкновенно он не успевал переспросить всех учеников, и с неспрошенных бралось честное слово, что они будут заниматься, и ставилась тройка. Вот каков наш директор, глава одного из средних учебных заведений Кавказа.

УРОК ГРЕЧЕСКОГО ЯЗЫКА
(АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ ДЕМЕНТЬЕВ)

«Перестанти, господа, перестанти, ни нада баловать… бро-сти… Успеете языки почесать… успеете… А теперь дело… делом заняца нада…» — говорил 41 Александр Иванович, раскрывая книгу и садясь за парту возле одного из учеников.

Но ученики не внимали гласу учителя и как будто не замечали его присутствия. Кулаки и шиши так и мелькали. Шум и гам невообразимый…

«Не нада, господа, брости…» — повторяет Александр Иванович.

«Нет, “нада”», — раздается с последней парты, и по всему классу перекатывается смех. Александр Иванович, хиленький, маленький человечек, презрительно оглядывает учеников и, ни слова не говоря, снова берется за книгу.

«Ремезов, еще раз повторяю, оставьти…» «Я, что… я ничего, Александр Иванович, я только вот ручку попросил». «Не нада ручку… занимаца нада… Вот побалуйте у меня еще. Запишу в кондуит… тогда побалуете…»

Ремезов садится и показывает шиш соседу своему Кобахидзе. «Ну, начнемти. Читайти…» — говорит Александр Иванович и поднимает руку, отбивая такт… «Тондапо мейбоме нос прозефе полюметис Одюссевс…» — отчеканивает класс.

«Алкинойекрейон пантон аридекете лаон».

На последних партах вместо «лаон» читают «конко».

«Не балуйте, Ремезов, я вас сичас запишу… Ну». — Рука поднимается и снова отбивает такт… Стих опять кончают «конко», но теперь его выкрикивает целый класс, за некоторыми, конечно, исключениями. Сильная злоба изображается на лице у Александра Ивановича. Нервно теребит он цепочку своих часов и смотрит куда-то в пространство.

«Ну и народец, — думает он про себя, — что мне с ними делать?»

«У… У… к чертям! Сволочь, оставь… Ой!» — раздается среди общего гама.

«Что ж, не хотити… не нада… не нада… заниматься… Будим сидеть… что ж», — говорит Александр Иванович и, закрыв книгу, идет к столику, на котором покоится журнал. Он раскрывает журнал и пишет, предварительно сказав вслух фразу, которую намеревается занести в кондуит. Наконец запись окончена. Он закрывает журнал и, подперев свою маленькую голову худой рукой, смотрит опять так же задумчиво, неопределенно.

Что у него теперь на душе? Что переживает этот человечек? О чем он думает, так нервно теребя цепочку часов своих? Он не слышит ни шуму, ни криков, ни воплей, ни острот… Он глух… Он думает о том, как мало его понимают, как мало уважают в нем его человеческое достоинство… И за что? За то, что он так нетребователен, снисходителен… За то, что он не одарен природой внушительной наружностью, за то, что он так любит свой предмет, так увлекается им… Они смеются над ним, потешаются, когда он с увлечением читает «Одиссею», они нарочно перековеркивают слова и заставляют его в двадцатый раз повторять одно и то же слово.

«Неужели же так вечно будет продолжаться?.. Неужели они не поймут меня?.. Вот сейчас, наверно, они ругают меня за запись… Да как же я мог поступить иначе? Чем, на чем, где и как? Когда же, наконец, звонок-то дадут?»

Но вот он свободен, занятия окончены… Торопливо надевает он свое рыжее пальтецо, шапчонку, закутывает шею в цветной шарф и почти бегом идет домой…

Журнал-дневник «Гимназические годы».

Маш. текст.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 82/Р-4.

Впервые опубликовано: Вахтангов. 1984. С. 43 – 47.

42 ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ КОНДРАТОВИЧ

Бывало, не придешь на урок.

«Вы почему не были вчера на уроках?» — спрашивает он на другой день.

«Проспал, Иван Васильевич».

«Прекрасно. Явитесь ко мне после уроков, я с вами переговорю».

«А вы?» — обращается он к другому.

«Голова болела, Иван Васильевич».

«Голова болела. Ага. А фланировать по бульвару эта боль не мешала? Явитесь ко мне после уроков, я вас запру на продолжительное время». «Бросьте, господа, эти фланирования. Ничего хорошего из этого не выйдет», — заключает он свою речь, обращаясь ко всему классу.

После уроков становимся у дверей учительской, где обыкновенно стоят провинившиеся, и ждем его. Он выходит и тут же делает резолюцию: иных отпускает домой, иных задерживает, иных велит сторожу запереть в «свободный класс». Наконец, приходит и наша очередь.

«Вы чего здесь?»

«А вот, Иван Васильевич, насчет…»

«Ах да, да… Ну, знаете, что я вам скажу. Ходите на уроки аккуратно, не пропускайте, а иначе придется побеспокоить вашего папашу. Ступайте домой». Покусывая ус, отходит он в сторону от меня, задумывается на несколько секунд и взглядывает на моего коллегу. Потом подойдет к нему, улыбнется, укоризненно покачает головой, опять отступит шага на два, повертится, заложив руки, и неожиданно выкрикивает: «Александр Авдеевич, запри-ка этого молодца часа на два. Надоело мне с ним возиться. Отвиливают от уроков самым систематическим образом. Надо бросить это, надо бросить, а иначе ничего не выйдет. Ну, заберите книжечки и ступайте-ка за Александром Авдеевичем». И вот отправляется коллега за Александром Авдеевичем и «засаживается», как говорится на нашем наречии.

Есть у инспектора нашего, которого, кстати сказать, мы называем «хохлом» (наверное, за его выговор), одна черта, с которой хорошо знакомы все ученики: это нелюбовь его к возражениям. Его коробит, когда начинаешь оправдываться, он поднимает руку и, отбивая ею каждое слово, скажет: «Довольно! О чем еще мы с вами толковать будем. Набедокурили… ну и молчите…»

Занимались мы у него охотно. Начальник во время исполнения инспекторских занятий, он был в высшей степени простым дома. Познакомиться с ним с этой стороны мне удалось благодаря тем экскурсиям, которые он устраивал на каникулах или раз в год в дни занятий. В последнем случае мы освобождались дня на три и выезжали с ним куда-нибудь, конечно, «с целью научной», ради осмотра фабрик, заводов и т. п. Обыкновенно учеников брали в Грозный или Баку и здесь осматривали керосиновые заводы и нефтеносные участки. Такие поездки были истинным праздником и долго потом говорилось о них, вспоминались различные случаи, делились впечатлениями. Ясно помню одну поездку в Грозный, но о ней после, когда буду говорить вообще о классе.

Публикуется впервые.

Журнал-дневник «Гимназические годы».

Маш. текст.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 82/Р-4.

43 ИСТОРИЯ ОДНОЙ ДРУЖБЫ
1902 г.

Жили, да и теперь, кажись, живут на земле сей четыре приятельницы: Боля, Паша, Валя и Женя. Судя по их нежным именам, можно подумать, что это четыре грации, кроткие, чудные, нежные создания, которые с честью могут называться представительницами прекрасного пола, но, к сожалению, это великовозрастные юноши, грубые, серьезные, уже составившие кое-какие взгляды на то, что называется «жизнью». Взгляды эти настолько различны, что нельзя даже и предположить, что у них существует дружба. Например, Боля думает, что прожить можно, совсем не думая о завтрашнем дне. Валя же наоборот полагал, что без этого и жизнь будет не в жизнь, у Паши, например, сложилось убеждение, что прислуживанием и ласковым словом всегда всего можно добиться. Женя все эти взгляды презирал и имел свои, которые ему казались более разумными. Итак, они многими чертами характера отличались друг от друга, но все-таки дружили, и дружили тесно, неразрывно.

Любо было смотреть, как Боля, проникнутый самым глубоким товарищеским чувством, выручал из беды Пашу, отдавая ему свои последние деньги, как Валя нежно ухаживал за Болей, когда тот немножко выпивал, как Паша дарил им даровые контрамарки на грузинские концерты, как Женя радушно принимал друзей своих у себя дома и как они у него весело болтали, дружно занимались и вместе проказничали… Смотришь на них и любуешься: так все у них хорошо, так мирно, так гладко. Позавидуешь им и скажешь про себя: «Да, теплые эти ребята, нигде не пропадут они, ничто не разъединит их, ни горе, ни невзгоды, ни радости, ни удачи, — все это они перенесут, поделят. Славные ребята, право».

А сколько планов, сколько предприятий они задумывали. И заниматься будем вместе и вместе окончим гимназию, вместе поедем в политехникум, вместе будем жить. Летом отправимся туда-то, там-то будем спектакль давать, а там… Да и не перечесть всего, что они придумывали.

И все это так хорошо, дружно, мирно, весело.

Всегда их видели вместе. Каждый раз в полдень все четверо сидели у Жени и вели дружескую беседу, запивая ее кофеем с домашним сдобным хлебом, который так любил Паша. Затем они расходились по домам и вечером, как будто бы по соглашению, снова встречались в городском саду. Отсюда они шли или в театр, или в цирк, или на круг любителей велосипедов. Здесь они «ухаживали», ибо каждый из них (кроме Паши, он ухаживал за всеми, чтобы никого не обидеть) имел по одной даме сердца. И так вот тянулось все изо дня в день, пока они общими силами не надумали совершить маленькое турне по группам Кавказских Минеральных вод.

Паша, всегда готовый услужить товарищам, предложил им готовую, даровую квартиру в Кисловодске у своего родственника, фамилию которого он никак не мог вспомнить по причине своей малопамятности. Распростившись со своими дамами, покатили они к «водам Нарзана», — место флирта, выставки невест и истощения карманов. Наши же путешественники ничего этого не боялись, ибо флирта не любили, невест им не было нужно, карман же их был и без того тощ. Но тощ он был и у Вали. Всего-навсего была у него старая засаленная, но трудовая трешница.

«Ну, куда я поеду», — говорил он Боле. «Куда мне суваться с такими капиталами. Нет, брат, ты поезжай, а я останусь и больше ни челта». (Это было его любимое 44 словцо, которое он приплетал при всяком удобном и неудобном случае.) Боля же всегда отвечал:

«Послушай, милый Валя, ты меня обижаешь. Каждый из нас даст на поездку столько, сколько он может. Упрекать ведь тебя никто не станет за то, что у тебя нет больше. Да, наконец (тут он прикладывал обе руки к груди и вытягивал шею), наконец, ты, наверное, забыл, что я пять раз подряд ходил в театр на твои деньги… Ты, пожалуйста, и не думай отнекиваться. Ведь мы друзья… Приложу я твою трешницу к своим и выйдет «у нас», слышишь: «у нас» — целых 18. Это ни мое и ни твое — это «наше».

Поверил ему Валя, поверил в его сердечное отношение, прослезился, увидев доброту друга, и… поехал.

И все это так дружно, мирно, весело.

Славно жилось им на водах. Поднадул их, правда, Паша насчет даровой квартиры, да ничего — нашли другую: приняли важный вид экскурсантов, приехавших с научной целью, и поселились в Пятигорской прогимназии. Незаметно летело время. Они то и дело подтрунивали друг над другом, смеялись над своими капиталами и наивно верили, что им на помощь придет «тотализатор». Ни в чем они себе не отказывали, а Женя даже взял из общей кассы полтора рубля, чтобы купить себе палочку из черного дерева, предварительно, конечно, испросив согласия друзей.

Все шло хорошо, дружно, весело.

Но вот в портмоне наших друзей осталось ровно 15 руб. 22 коп., из коих 10 были отложены на обратный проезд домой… Возвращались это они с вокзала и мечтали о самоварчике, который им поставит Иван, или, как они его называли, «маленький Ваня».

«Ребята, — осмелился предложить Женя, — купим-ка на нашу мелочь булок и напьемся чаю, а 5 руб. менять не будем, ибо тогда мы их спустим, и нам не придется побывать в Железноводске. Мне-то и Паше ничего, мы видели все группы, а вот вам, Боля и Валя, нужно их посмотреть».

Что может быть невиннее и благонамереннее этих слов и кого они могут обидеть… Но Паша нашел, что нужно, непременно нужно обидеться. В этот день, видите ли, Паша кушал «табака», в то время как остальные его приятели довольствовались шашлыком, так что чай с одними булками не пришелся ему по вкусу. Чай и булки, булки и чай. Фи, как это однообразно. Чай и булки. Да знаете ли вы, что он не может два дня подряд за обедом есть шашлыки. А тут ему предлагают чай и булку. Ну как тут не возмущаться.

«Что же ты думаешь одними булками наесться, что ли. Вспомни, когда мы обедали. Я, по крайней мере, одни булки на сухую есть не стану, купим хоть колбасы. И отчего же не разменять золотой… Боишься, что спустим. Не боюсь. Яу этого, как его… у этого… Илиадзе займу… Спустим и те, что на проезд отложены, и то не пропадем. Вали, Боля, жарь. Никаких…»

И Паша гордо поднял голову и победоносно посмотрел на Болю, но тот, вероятно, не сочувствовал Паше и отделался молчанием и взглядом на Женю.

«Как хотите, господа, только вы так долго не проживете», — ответил Женя и зашагал вперед. Пошли молча… Наконец, Паша, видя, что восторженная речь не произвела должного впечатления, снова заговорил. Ему надо было выставить себя в более привлекательном виде, нужно было исправить то впечатление, которое он произвел первыми своими словами и которое ему не было выгодно, надо было 45 вывернуться, и он сделал это с присущим ему удивительным умением. Недаром он ни в чем дурном не попадался и всегда был прав. (Вообще это человек в высшей степени честный, умный, гуманный, миролюбивый, уживчивый, простой.) Однако к делу. Итак, Паша снова заговорил:

«Интересно знать, почему это Жене захотелось булок… Как будто бы нельзя купить хлеба и колбасы… Скажите, пожалуйста, булок… а… булок… будто хлеба нельзя… Нет, ты скажи, почему ты захотел булок. Ты скажи, скажи, ради Бога, зачем тебе так захотелось булок, а не хлеба… а… ты скажи…» «Да, да, почему именно булок, а не хлеба…» — подхватил Боля. (Паше это пришлось по сердцу, он так любил, когда его поддерживали.) Валя же молчал: ему было все равно, лишь бы было что поесть, будь оно «горячее», будь «холодное», будь булки, будь хлеб — все равно.

Так вот начали приставать Боля с Пашей к бедному Жене. Женя был готов на все, лишь бы они отстали от него… Он ускорил шаги и скоро был у дверей гимназии.

Придя на место своего пристанища, Женя разделся, умылся, закурил папиросочку и стал ждать своих друзей, которые пошли за хлебом к чаю. Они почему-то долго не приходили… Женя задумался и выкуривал одну папиросу за другой.

С шумом ворвались друзья в комнату, с торжественностью неся огромную краюху хлеба и фунт колбасы. «Ну, вот и не разменяли твоего золотого, можешь радоваться», — сказал Паша и, как показалось Жене, поддельно засмеялся.

Женя ничего не ответил.

Наступило неловкое молчание. Валя спокойно раздевался. Боля сосредоточенно нарезал колбасу. Паша, скорчив шутовски-серьезную рожу, заносил записи в свой дневник. Женя насмешливо глядел на них, пуская в потолок дым папиросы. Наконец, он прервал молчание и, ни к кому собственно не обращаясь, процедил сквозь зубы: «Извините меня, если вы находите, что я неправ, но, по крайней мере, думаю, что если бы мы разменяли золотой, то тогда бы не хватило на поездку в Железноводск».

«Не покупали бы полторарублевых палочек, а тогда бы толковали о том, хватило бы или не хватило», — пробурчал Боля, продолжая нарезать колбасу.

«Боля, ты не имеешь права упрекать меня», — сказал Женя и взволнованно взглянул на него.

«Это еще почему… Почему это я не имею права», — разгорячился Боля и сделал особенное ударение на слове: право. «Как то есть не имею права. Почему. Да, коли на то пошло, так я один имею право», — все более волновался Боля. Женю взбесило это. Он отбросил в сторону папироску, заложил руки назад и подошел совсем близко к Боле и резко спросил: «Почему?»

«А вот потому, потому что я взял 18 рублей, а ты 15. Коли хочешь знать, так ты должен доложить еще 3 рубля…» — отрезал Боля и отвернулся.

«Как 18. Ведь твоих только 12 с половиной, а остальные Валины», — хотел было сказать Женя, но почувствовал, что Боле не по себе, что он слишком поторопился, и ни слова не сказал.

Отправились в буфетную комнату. Сели пить чай. Налил себе Женя стакан, положил сахару, помешал и поднес было на ложечке ко рту, но опустил руку. Встал, тихонечко положил ложку на блюдце, так же тихонько вышел из комнаты и притворил за собой дверь… На душе у него стало нехорошо. Он ушел в комнату, 46 отведенную для ночевки, сел на сено и стал ждать. Послышались шаги по коридору.

«Это он», — подумал Женя и, не взглянув на открывшуюся дверь, зашагал из угла в угол. Потом он услышал бурчанье, шелест сена. Он обернулся и увидел… Валю. На лице последнего видно было негодование.

«Что случилось?» — спросил Женя и даже покраснел от злого удовольствия. Он почувствовал, что и Валя ушел от них, что и он не выдержал.

«Поругался и больше ни челта», — был лаконический ответ Вали.

Женя больше ничего не спросил и стал наблюдать за ним. Тот, все еще бурча и как-то добродушно ругаясь, перетаскивал сено из одного угла в другой, по-видимому, не желая спать вместе с «ними». Когда постель была готова, он обернулся к Жене и спокойно сказал: «Ложись, Женька, ну их к челту. Волосы, говорят, у тебя длинны, а ум короток. Посмотрим, как ты со своим длинным умом проживешь. Тоже ведь сволочь, какой умный нашелся», — сказал Валя и заворочался на сене, укладываясь поудобнее.

Женя не выдержал и расхохотался. Валя добродушно вторил ему.

Снова послышались шаги. Показались лампы. Женя настроился и бросил смеяться.

«Валя, слушай, что я сейчас петь стану, и не спи».

Паша и Боля вошли и начали раздеваться, перекидываясь плоскими остротами. Наконец, они потушили лампу и улеглись. Женя толкнул в бок Валю, кашлянул и приготовился говорить. Речь его была обращена к Вале, но говорил он для Боли, и Боля понял это, потому что заметно было, как он сосредоточенно слушал, откусывал и выплевывал стебельки, которые попадались ему под руку в сене.

«Как же это ты, братец ты мой, милейший Валя, с трешницей-то на “воды” отправился, а… О чем ты думал, когда ехал. Ну, как же это ты, прости, Валя, олух царя небесного, не сообразил, что на трешницу доехать нельзя. И дурак же ты, скажу я тебе, большой дурак».

«Да если бы мне Боля не го…» — начал было Валя, но Женя перебил его.

«И ты поверил… Верить другу, не имея за душой ни копейки. Ты теперь молчи, а если говорить хочешь, то доложи 15 рублей, чтоб вышло 18, вот тогда и толкуй. С трешницей далеко не поедешь, не имеешь на это права. Надо, брат, уметь. Вот расскажу я тебе маленькую историю про того, кто рядом с обладателем 18 рублей лежит. Распустили про него слух, что болен он и болен нехорошо, заразительно. Все сторонились, боялись, отворачивались. Я вот только ничего этого не делал и не верил толкам. Да дело не в вере, не в том, болен он был или нет, а в том, что знать его никто не хотел. Один я дружил по-прежнему. Отправились мы на прогулку. Помнишь, целой гимназией ходили на Камбилеевку. Никто не хотел идти с Пашей, все его прежние друзья говорили: нам придется быть вместе с ним, есть им приготовленный шашлык. Пошел только я, да еще два, которым все равно было, с кем бы ни идти. Ну, поели мы Пашиного шашлыка, выпили винца, знаешь, не в малом количестве, я пил мало, ибо тогда ничего еще не пил. Выпили и залегли спать. Взял Паша мое пальто и, вымазанными в глине ногами, растянулся на нем. Вижу — испачкает он мое пальто, да и потянул его из-под Паши. Тот не вставал и продолжал барахтаться. Я тогда выругал его, выругал так, как обыкновенно мы ругаемся и никогда не обращаем внимания на сие ругательство. Паша обиделся. Как это, видишь ли, смел я его выругать. Он вскочил, подбежал ко мне и выхватил нож. Я и не думал пугаться, а только порывисто расстегнул 47 рубаху и подставил грудь. Это взбесило Пашу. Он отбросил нож, ударил меня по физии, повалил и начал бить. Бил здорово, бил и в лицо, и в грудь, и в спину. Я не сопротивлялся. Паша плотно сидел на мне и продолжал массировать мое тело. Я высвободил кое-как руку, поднес ее к круглому носу этого Павлика и процедил: “Подлец”. Что дальше было — не помню. Помню только, что кулак Паши опустился мне на висок, потом в глаз, потом почувствовал его ногу у себя на груди и забылся… Ну и что же ты думаешь… Ты думаешь, что он просил извинения, чувствовал себя виноватым. Нет, братец мой, он снова пил у меня кофе. И хоть бы раз, только раз, вспомнил он этот случай. Он сумел стать другом… И вот такие люди, которые подлецов получают, которые всегда корчат из себя шутов, чтобы только расположить к себе, чтобы только вызвать улыбку… вот такие люди всегда нравятся. И кто же, кто дружит с такими, как наш веселый, милый Павлик… Дружит славный малый Валя… Не думай, я не смеюсь: раньше я думал, что он действительно “славный малый”, думал, что все, что он ни говорит — говорит от сердца, говорит потому, что он “славный малый”. Теперь, только теперь я вижу, что он “говорил”… Спи, брат Валя, и я буду спать».

Женя кончил и притаил дыхание. Он хотел услышать, какое впечатление произвели его слова на Пашу и Болю. Первое, что он услышал, это сильный храп и сопение Паши.

Боля все еще кусал и выплевывал стебельки. Потом встал, закурил папиросу и сел у окна… Затем, сам не зная для чего, в темноте стал набивать папиросы. Через несколько минут молчания Женя услышал над собою голос Боли:

«Женька, встань… Я хочу с тобой поговорить».

Женя встал, накинул на себя покрывало и сел на стул.

«Вот ты говорил, — начал Боля, — что ни за что ни протянешь руки Паше. Почему это… Почему, когда я с ним поругался, ты сам заставил меня протянуть руку. А теперь ты не хочешь сделать то же, что сделал я по твоему же настоянию. А… Почему…»

Женя молчал и усиленно затягивался папироской: он не знал, что ответить.

«Я говорю с тобой, потому что с тобой можно дело сделать. Вот ты упрекал меня за дружбу с Пашей. Я с ним и не дружил. Я видел, что он недалек, не верил никогда ему, а бывал с ним, потому что… Так… бывал. Затем ты говорил, что я все делаю для того, чтобы меня называли “славным малым”. Так ты думаешь, что это я “делал”», — и Боля горько улыбнулся. Женя молчал.

Долго и горячо говорил Боля. Говорил и о себе, и о Вале, говорил обо всем, что на душе было. Жадно ловил Женя каждое его слово и радовался: Боля опять стал «славным малым», опять будет все дружно, мирно, весело.

Когда Боля кончил, Женя дал ему передохнуть и затем высказал ему свои мнения и планы относительно дальнейшего пребывания на «водах». Боля во всем с ним согласился, остался доволен и успокоился.

«Ну, утро вечера мудренее», — сказал он и лег рядом с Пашей.

«Спи ты, и я буду спать», — сказал Женя и лег рядом с Валей.

Морфей принял наших друзей в свои объятья…

На другой день Женя, вернувшись с обеда от сестры, нашел на столе записку следующего содержания:

«Так как товарищ мой подлец, и я негодяй, если дружу с ним, то нам вместе быть невозможно. При сем прилагаю сумму, следуемую вам с Валей, т. е. ровно половину того, что у нас есть. Очень жаль, Женя… и пр. Боля»

Прочел Женя письмо, нахмурился, изорвал его и положил деньги в карман.

48 Они разошлись.

«И все так мирно, дружно, весело», как всегда.

Публикуется впервые.

Журнал-дневник «Гимназические годы».

Маш. текст.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 82/Р-4.

НА ГОДОВУЮ

«Займемся, господа, тригонометрией и завтра сдадим на годовую. Велика важность, 17 билетов приготовить… Что это нам стоит», — пошутил Женя. «Конечно. Отчего же… Сдадим», — сказал Боря, берясь за гитару. «В самом деле, господа. Повторим, сдадим завтра и отвяжемся», — серьезно сказал Валя. «Можно, можно», — протянул Володя и, взяв себя за щеки, сотворил нечто подобное лакейским бакенбардам.

«Слушай, Володька, правда, шиковый аккорд… Ты посмотри, как берется… Во… Этот палец вон аж где… Правда, шиковый…» — и Боря взял «шиковый» аккорд раз 10 и вопросительно посмотрел на Валю.

«Челт его знает, ей-Богу. Тут тлигонометрия, а он акколд… акколд… Что твой акколд… Ни к челту не годится…» — рассердился Валя.

«Женька, не похож я на кувшинное рыло?» — спрашивал Володя, вертясь перед зеркалом и надувая физиономию.

«Нет, постой, постой ради Бога. Вот я, я покажу…» — сказал Боря и, отложив в сторону гитару, подбежал к зеркалу и оттолкнул от него Володю.

«Да постой же. Чего толкаешься. Я хотел показать…» — но он не договаривает, ибо взгляд на Борю заставляет его расхохотаться.

Надув щеки и выпучив их вперед, Боря таращит глаза, и зрители видят перед собой «кувшинное рыло»… Женя хохочет… Валя что-то мурлычет про себя и набивает папиросу…

«Ну, ладно, довольно… Давай программу… Займемся», — говорит Женя, вдоволь нахохотавшись и разваливаясь на кушетке.

«Программу… Какую программу… Ну, да, конечно… а… а… этого не желаешь ли…» — и Боря показывает трехвершковый шиш, что опять смешит нетребовательных зрителей.

Валя вдруг встает, подходит к сундуку, берет свое пальто и, повернувшись лицом к стене, начинает попадать в рукава…

«Ха… ха… ха… Что с тобой?» — вертится на стуле Боря от смеха.

«С вами ни челта не сделаешь… Голову морочить только умеете. Пойду и сам займусь… Что смеешься, дулак. Что, без вас что ли не обойдусь… Посмотрим еще кто…» — и Валя вынимает руку из рукава, ибо попадает в продранную подкладку…

«Охо… хо… хо…» — заливается Боря, держась за живот. Женя захлебывается от смеха.

«Боря, не мешай ему… У него… может быть… живот болит… Ох, черт побери… ой… ой… Оставь, Володька… не щеко… ти…» — и Женя, поперхнувшись, закашлялся.

«Не дури, не дури, Валентинушка, милая моя», — увещевает между тем Боря разозлившегося Валю.

49 «Не дури, Ура Халдейская, милая мояаааа…» — тянет за ним Женя и, вскакивая с кушетки, подбегает к Вале и стаскивает с него пальто. «Я, господа, сельезно говолю: если не хотите заниматься, то я… я не могу так… Челт его знает…» — говорит Валя и садится за стол…

Остроты над злосчастным Валей продолжаются…

«Нет, ты посмотри на него… — говорит Володя, — ей-Богу, настоящий “хозяин-приобретатель”».

«Как же, как же… Стол приобрел… Собирается приобрести чернильницу… ха… ха… ха… софу… ха… ха… ха…» — подхватывает Женя.

«Валька, ты тово… купи качалку… ха… ха… ха… ей-Богу… ой… ей-Богу… удобно…» — хохочет Боря.

«Борюшка, зови товарищей пить чай», — говорит, открывая дверь, родительница Бори.

Продолжая острить и хохотать, все четверо идут в столовую и садятся за стол.

«Ну, милые мои, оставляю вас. Можете что угодно делать. Поменьше курите, ибо атмосфера у вас… Ну, до свиданья, пойду смотреть “Петипу”»1, — говорит родительница Бори и, попрощавшись, уходит.

«Тебе, Женя, с молоком?» — спрашивает Боря, разливая чай. «Без оного, пожалуйста. Ведь знаешь же ты», — отвечает Женя и дает по шее Володе. «Ну, слушай… Это свинство», — вскакивает Володя и норовит попасть карандашом в кудри Жени.

«Оставьте, господа, нашли место…» — серьезничает Боря.

Минуты три длится молчание, и слышно только тиканье часов, игра самовара, стук ложечек, ножа и чмоканье… ужасное чмоканье…

«Володька, ты сегодня обедал…» — нарушает тишину Женя.

«Обедал. А что?..» — спрашивает Володя, отрезая кусок сыра и заворачивая его в мякину хлеба. «Не видно», — говорит Женя, смотря, как исчезает кусок во рту Володи, и протягивая пустой стакан Боре. «Женя, ты сегодня обедал? А?..» — спрашивает через несколько времени Володя.

«Обедал. А что?..» — говорит Женя, потянувшись за четвертым куском хлеба.

«Не видно», — вздыхает Володя.

Долго они еще острят, пока, наконец, благоразумный Валя не замечает, что уже 8 часов. «Да, да… это ты того… правильно… моя милаяаааа…» — говорит Женя и встает.

«Мерси… Уф… фу…» — говорит Володя и следует его примеру.

Они идут обратно в Борину комнату, набивают по папироске и, убеждая друг друга в необходимости засесть за тригонометрию, разваливаются на кушетке… Но вот Боря отодвигает стол от стены, ставит его посередине комнаты, приносит бумагу, и все садятся вокруг стола с таким выражением на лице, как будто они сейчас будут принимать касторку.

«Позвольте, господа… я сейчас» — говорит Володя и, захватив коробку со спичками, куда-то уходит. Через пять минут он возвращается, и занятие по тригонометрии сейчас должно начаться.

50 «Дзинь… дзинь… тррррр…» — тарахтит будильник.

Это дает повод поговорить еще с четверть часа об устройстве механизма будильника.

«Ну, к челту… Начнем…» — восклицает Валя и делает энергичный жест карандашом.

«Что же, начнем… Надо же, господа… Ведь завтра же, завтра сдавать», — говорит Женя и рисует у себя на бумаге домик на куриных ножках.

«Зачем завтра… Можно и в…» — начинает протяжно Володя, но Валя бросает на стол карандаш и опять намеревается проделать операцию попадания в рукава пальто…

«Ну, садимся, господа, серьезно… садимся…» — говорит Боря тоном, не допускающим возражения.

Валя оставляет свое намерение и победоносно смотрит на Володю…

«То-то… сволочи…» — говорит он и раскрывает клеенчатую тетрадь…

Но не успевает он раскрыть ее, как карандаш Жени ставит на ней аршинный крест… Художническая натура Бори не выдерживает, и он добавляет под крестом могилу… Поэтическая душа Володи двигает его карандашом, и он выводит эпитафию «здесь покоится хозяин-приобрет…» Но суеверный Валя не дает ему окончить и ставит карандашом точку… на белобрысой голове Володи.

Пока Володя приноравливается отплатить Вале тем же и поставить ему на голове запятую, Женя раскрыл программу и, пробежав ее, убедился в своем абсолютном незнании тригонометрии.

«Ничего… не дурно…» — процедил он.

«А что такое?..» — спросил Боря.

«Ни черта, оказывается, не знаю», — удивился Женя в ответ.

«Я тоже… Положим, несколько билетов я знаю… Я отметил в программе то, чего не знаю… крестики поставил…» Женя взглянул на программу, желая узнать, чего это не знает Боря. На программе против каждого билета стоял крестик. «Что же… Молодец», — похвалил Женя. «Твои знания можно приравнять к моим, привести полученное к одному знаменателю, прологарифмировать, и получится минус 0º…» «Позвольте… позвольте… Синус 0 градусов… будет равняться… это будет… ээээээ…» «Синус 0 градусов ты спрашиваешь… Да… Сейчас скажу… ээээээ…» — протянул Володя, предварительно 15 раз повторив вопрос.

«Что? Синус 0 градусов не знаешь… Да…» — удивился Валя. «Тю… такой пустяковины не знать… Синус 0 градусов будет равен единице», — внушительно добавил он.

Боря завернул ему шиш. Женя сделал то же самое. «Синус 0 градусов будет равен нулю-с. Да-с… Вот чему будет равен синус 0 градусов… Тоже… лезет…» — проговорил Боря, пряча шиш в карман. «Совершенно верррно», — подтвердил Женя и полез в клеенчатую тетрадь посмотреть, чему будет равен синус 0 градусов. «Ну, Женька, читай… читай… О чем там первый билет», — сказал Боря, подходя к окну и набивая папиросу.

«Слушайте, господа… Первый билет “Предмет тригонометрии”».

«“Предмет тригонометрии”. Сейчас… Тригонометрия есть наука, которая…» — хочет показать свои знания Боря.

51 «Не даст нам сегодня спать», — определяет за него Володя и вытаскивает из-под лампы папиросу, которую он запрятал еще в начале занятий.

«Э-э-х. Не мешай, Володька. Дай сказать… Тригонометрия занимается…» — снова начинает Боря.

«Такими пустяками, о которых не стоит и говорить», — доканчивает Женя.

«К черту. Не желаю заниматься», — раздраженно говорит Боря и тычет выкуренную папиросу в пепельницу, которая изображает лист, коим прикрывался Адам в раю.

«Не нада… не нада… Боря, злицааа», — умиротворяет его Женя.

Повздорив еще немного, они принимаются за программу и кое-как одолевают три билета, причем первый преспокойно пропускается, потому что, во-первых, «там и учить нечего», во-вторых, «его все равно не спрашивает Иван Васильевич».

«Как же, господа, насчет четвертого билета? А?» — спрашивает Володя и раскрывает какую-то допотопную тригонометрию, которую он притащил с собой на всякий случай.

«Нет, уж вы, пожалуйста, Владимир… как вас там, закройте эту ерунду, ибо…» — обращается к нему Женя, останавливаясь на слове «ибо» и не зная, чем кончить это «ибо».

«Зачем, зачем же. Мы посмотрим», — мягко говорит Володя и намеревается что-то прочесть из допотопной тригонометрии, но Боря не дает ему исполнить этого намерения и вырывает книгу. Книга летит на сундук и ударяется о гитару, отчего она издает «шиковый» аккорд.

«Сыграть что ли», — предлагает Боря, услышав звук гитары.

Валя встает.

«Ну, ладно, не буду, не буду…» — поспешно говорит Боря, не желая видеть, как Валя попадает в рукава. «Эврика. Нашел. Слушайте», — восклицает Женя и быстро хватает карандаш. «Вот это… как его… да-да… Вот… Синус плюс косинус, — записывает он вслух, — будет равняться е… ди… ни… це…»

«Квадрат, миленький, синус квадрат», — поправляет Боря тоном покровителя.

«То есть синус квадрат, — поправляется Женя и продолжает, — а мы знаем, чтооо…»

«Синус, деленное на косинус, есть тангенс», — выкрикивает Валя.

«… тангенс. Так-с», — записывает Володя.

«Затем берем эту формулу и приравниваем ее к вот этой», — торопится Валя, желая блеснуть своими познаниями.

«Где, где, что… Эх… ты… Да разве можно… приравнивать эту формулу к этой…» — тыкает карандашом Боря в Валину тетрадь.

«Вот тоже… Конечно, можно… Еще Иван Васильевич говорил, что…»

«Слушай, голубчик, деревянная твоя башка, да как же можно приравнивать эту фор…» — отчеканивает Боря, ерзая на стуле.

«Да ты не ругайся. Не ругайся, пожалуйста», — убеждает его Валя.

«Да как же не ругаться, когда ты черт знаешь что говоришь. Женька, смотри, разве можно вот эту формулу приравнять к…» — обращается он к Жене, суя ему под нос лист. «Можно, вспомни, что говорил Иван Васильевич, когда…» — и Валя встает, указывая карандашом в пространство.

52 «Да что, что ты мне своего Ивана Васильевича суешь. На кой черт мне твой Иван Васильевич», — возмущается Боря и прикладывает руку к вытянувшейся шее.

«Вот дурак-то, ей-Богу. Тебе русским языком говорят: эту формулу…»

«Боже мой, он опять со своей формулой. Что за балбес, не понимаю», — всплескивает руками Боря и шагает по комнате.

«Сам ты балбес, если хочешь знать. Посмотрим еще кто…» — раздражается Валя и кидает карандаш. Боря скрещивает на груди руки и презрительно оглядывает Валю. «Какой же ты олух, милый Валя», — говорит он ему и шагает еще быстрее. «Сам олух». «Молчи, или я тебе заеду», — кричит Боря и показывает ему здоровенный кулак.

«Ну-у. Положим, посмотрим еще кто кого… Я тебе так звездану, что своих не узнаешь…» — кричит Валя, весь красный от злости. У Бори надуваются жилы на лбу. «Ну, хорошо же, сволочь. Уж и заеду же я тебе… Так ты говоришь, что можно эту формулу…»

«Да, да и да. Эту формулу можно приравнять к вот этой», — ревет Валя, кидаясь к тетради.

«У-у, сволочь, замолчи. Ей Богу, тресну», — окончательно бесится Боря и подносит кулак к носу Вали.

«Не нада… Боря… Не нада… милаяаааааа… Успокойсяаааа…» — осаживает его Женя.

«Убирайся к черту», — орет благим матом Боря и стучит об пол стулом.

«Боря, вам завтра на годовую сдавать, а мне завтра надо рано встать: я хочу выучить роль Гвидо из “Монны Ванны”, а ты кричишь…» — раздается тоненький голосок в дверях.

Все оглядываются и видят маленького мальчугана в ночной рубашечке, который, приотворив дверь, умоляюще смотрит на Борю.

«Это еще что, Жорка? Марш в постель», — отеческим тоном кричит Боря на маленького братца и дает ему тумака.

«Ну, господа. А-ау… — зевает Володя, — который час? Кажется, 12. Поо… ра… домой… оох», — потягивается он и потирает глаза.

«А как же тригонометрия? Ведь завтра нужно сдавать», — заикается Женя.

«Зачем же завтра, зачем. Можно и в… оооох. Можно и в четверг», — сонно говорит Володя и ищет глазами свою фуражку. «Сволочи, так-то вы на годовую готовите», — говорит про себя Валя, удачно попав в рукав пальто. «Да, с такими господами, как вы, много сделаешь. Всяких Иванов Васильевичей суют», — говорит Боря, снимая тужурку и вешая ее на гвоздь. «Посмотрим, посмотрим», — тенорком говорит Валя и направляется в переднюю. «Не дурно, очень даже не дурно, правда ведь, Женя… Мы ведь готовы по тригонометрии», — говорит Володя, спускаясь с лесенки парадного.

«Понятно, готовы. Чего ж там. А ты чего хотел?.. Зазубрил что ли… Посмотрел и довольно», — соглашается с ним Женя и слышит за собой хлопанье парадной двери.

Боря запирает ее и, бросившись на кушетку, спит до десяти часов утра.

53 «Ремезов, почему опоздали?» — спрашивает на другой день инспектор.

«Вчера, Николай Николаевич, я лег в два часа ночи: готовился по тригонометрии на годовую», — говорит Боря, и нет сомнения, что он верит своим словам.

Женя, сидя на последней парте, улыбается и, толкая в бок соседа, что-то шепчет ему.

Публикуется впервые.

Журнал-дневник «Гимназические годы».

Маш. текст.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 82/Р-4.

КОММЕНТАРИИ:

1 Начиная с 17 ноября 1902 г. в помещении Городского театра г. Владикавказа гастролировал М. М. Петипа («Гувернер» В. А. Дьяченко, «Полусвет» А. Дюма-сына, «Тартюф» и «Дон Жуан» Ж.-Б. Мольера).

ТРУЖЕНИЦЫ
I

Серое, серое Владикавказское ноябрьское утро…

Стрелка часов г-на Тарноградского на Александровском проспекте показывает 8… Железные шторы магазинов гремят, подымаются и открывают прохожим «самые модные товары».

По бульвару по двум направлениям двигаются фигурки то в сером пальто с серебряными пуговицами, то гимназисточки в китайских балахонах, то черное пальто с желтыми пуговицами, то тужурка с такими же кантами, то красные околыши, то… да мало ли их… Всех не перечтешь.

Тарноградский уже показывает 8 1/2.

Вот в конце бульвара появилась синяя жакетка.

Она постепенно приближается, и уже можно различить не только черты ее симпатичного личика, но даже прочитать заглавие книги, которую она несет подмышкой.

«Макс Нордай. Вырождение» — читает маленький школьник, проходя мимо нее.

«Ого. Да эта жакетка серьезничает…»

Вот она проходит мимо выставки карточек г-на Джанаева и любуется на себя в стекло, под которым красуются все более или менее знаменитые личности града Владикавказа.

Взгляд ее падает на одну карточку, которая изображает 12 или 13 не то нимф, не то продавщиц цветов. Вот она проходит мимо киоска, где продают «открытые письма с видами» Кавальери в различных костюмах и позах, со снимками Кавказа, Шаляпина, цыплят и декадентских дев.

Глаза синей жакетки разбегаются, и она невольно раскрывает ротик, как бы желая (выражаясь прилично) скушать весь киоск.

Высунувшаяся из киоска армянская физия заставляет ее двинуться дальше, но все же она успевает заметить, что спина у м-ль Кавальери точно такая же, как и у нее.

Теперь она переходит с бульвара на тротуар, и лицо ее принимает тоскующее выражение.

Ей противна вывеска «Нотариус Рязанов»…

54 Отворяет дверь в контору, направляется через две комнаты в свою, предварительно взглянув на часы в кабинете г-на нотариуса. Затем она снимает свой синий жакет, и две пишущие машинки на столе могут любоваться ее миленькой, простой рабочей кофточкой.

«Опять их до сих пор нет», — ворчит она и раскрывает Макса Нордау…

Но по глазам видно, что она не читает и видит перед собой не «Вырождение», а декадентские стихи на декадентских открытках. Чтение ее прерывается женскими голосами в соседней комнате.

«Знаит(с) и… Д(з)ивно… восхитительно… умно…» — слышит она знакомый голос, закрывает Макса Нордау и стучит на машинке…

«Честь имею…» — отвешивает глубокий реверанс вошедшая.

Синяя жакетка оборачивается и видит пред собой подругу по изобретению Ремингтона.

«Слава Богу. Вечно ты, Надя, опаздываешь…»

«Пожалуйста, без замечаний», — говорит басом вошедшая и, улыбаясь, снимает шляпу и жакет.

«Ну-с, как изволили почивать… кого во сне видели», — говорит Надя, садясь за свою машину…

«Благодарю Вас, а как Вы провели время в театре», — спрашивает синяя жакетка и берется за резинку, дабы стереть ошибку.

«О, прелестно, превосходно… Пьеса, знаешь ли, восхитительна… Но, видишь ли… этого а… а… а… “Монна Ванна”1 не понравилась мне. Так скучно», тихо договаривает она и передвигает валик машины.

«Да… да пьеса, кажется, одна из выдающихся. В ней… как мне говорил один апшеронец, очень много смыслу… Романтизм… Идзеи», — говорит чей-то голос.

Надя поднимает глаза, синяя жакетка оборачивается и видит на пороге полненькую физиономию, которая, приложив указательный пальчик к углу крупненького ротика, задумчиво смотрит куда-то вдаль.

По лицу ее видно, что это одно из тех созданий, которые жаждут познаний, читают прокламации, запрещенные издания, мечтают о лучших днях, хотят полюбить кого-нибудь, но не могут, ибо не находят среди смертных человека, который бы «был умен, начитан, благороден», с которым можно поговорить о высоких материях, которому можно поверить свои светлые идеи.

Итак, она стояла на пороге и задумчиво смотрела вдаль, т. е. не вдаль, а в единственное окно комнаты. Наверное, вид из окна не гармонировал с ее поэтическим настроением, ибо она скоро перевела свой взгляд на пишущих на Ремингтоне и поздоровалась с синей жакеткой.

«Здравствуйте, Нюня. Не знаете, принесли ли почту», — спрашивает последняя. «Не знаю, право… Сейчас посмотрю», — говорит Нюня и идет в комнату, где она тоже пишет, но не на Ремингтоне, а самой обыкновенной ручкой.

Через пять минут она возвращается и держит одну руку за спиной…

Синяя жакетка быстро встает и протягивает руку.

«Нет… Это не вам… это мне…» — хочет пошутить Нюня, но умоляющий взгляд синей жакетки трогает ее поэтическую душу, и она вручает ей несколько открыток, из которых одна с цифрой 13 привлекает ее внимание.

Нюня и Надя переглядываются и подсаживаются к синей жакетке.

«Постойте, господа, дайте прочесть…» — говорит она, раскрасневшись.

55 В соседней комнате слышится кашель. Это изволит кашлять г-н нотариус.

Надя садится за свою машину и поспешно стукает, синяя жакетка следует ее примеру и тоже стучит… Нюня берет какую-то бумагу и плывет к нотариусу. «Не можете ли вы указат(с)ь, Петр Ефимович, в какую книгу и как занест(с)и вот эту бумагу», — слышат они через дверь. «Вот, ей-Богу, какая… Как будто бы не знает… Нет, надо ей к Петру Ефимовичу», — ворчит синяя жакетка. «Позвольте вас спросить, от кого изволили получить открытки?» — вежливо обращается к ней Надя. Синяя жакетка приподнимает книгу, за которую спрятала открытки, и показывает их Наде.

«Ах, да, я забыла тебе сказать… Я вчера в театре видела автора вот этого письма… В башлыке, с перевязанным лбом он производит впечатление египетского сфинкса».

«Как. Он был в театре… Вот подлость…» — прерывает ее синяя жакетка, и глаза ее недоверчиво смотрят на Надю.

«Да, он был. И, знаешь, не узнавал меня. Как будто я с ним и незнакома».

Но синяя жакетка не слушает ее. Она злобно стучит по машинке. Стучит так, что можно опасаться за клавиши.

Звонок дает знать, что строчка кончается и нужно передвинуть рычаг. Она поднимает валик и берется за резинку: вместо «по книге № 15» она написала «подлость № 13».

Пока она стирает и дает волю разыграться своему раздражению, Надя берет свою шелковую сумочку, в которой обыкновенно носят платочек, ключи и двугривенный на случай, если придется взять извозчика.

Берет Надя эту сумочку и вынимает из нее ножку цыпленка, горбушечку франзоли, грушу, конфетку, яичко, блинчик, бумажечку с солью, ломтик колбасы, пирожок…

Вынимает она все это и аппетитно закусывает.

Синяя жакетка протягивает руку к груше и, откусив кусочек, стучит по машине. «Стук… тук… тук… тук… дзинь», — слышится до половины третьего… Они устали. То и дело поглядывают они на часы и понемногу прибирают со стола бумаги. Через 10 минут дверь под вывеской «Нотариус Рязанов» отворяется, и из нее одна за другой выползают наши труженицы.

Грациозно плывут они по бульвару и с милой улыбкой отвечают на поклоны встречающихся гимназистов и апшеронцев. Вид у них веселый, бодрый… Синяя жакетка с Максом Нордау подмышкой, Надя с пустым мешочком, в котором теперь действительно лежит благоухающий платочек, Нюня с задумчивым, устремленным вдаль взором — доходят до конца бульвара и прощаются…

Серое, серое владикавказское ноябрьское время обеда…

II

О боги, какая скука, какая неотразимая скука… Пыль, духота, мухи, запах краски ленты Ремингтона… Тошно… Нудно…

56 Мими, Зизи и Нюню скучают. Разложили руки по столу, склонили на них головы и скучают. Одиноко стоит парочка Ремингтонов. Мими задумалась. Зизи тоскливо ноет, Нюню мечтает. Так и кажется, что все трое сейчас в один голос затянут: «В Москву, в Москву»…

Но вот Зизи надоела одна противная, досадливая муха. Сгонит она ее с оцарапанного носика, она сядет на ушко, сгонит отсюда, она уже щекочет губки ее широкого, некрасивого и симпатичного рта…

Нет, невмоготу Зизи: она накажет несносную муху. Вот ручка Зизи вылезла из-под головы, кисть ее сложилась дугой и крадется к мухе… Одно быстрое движение и… злодейка поймана… Но что сделать с маленькой, жалкой мухой: добрая душа Зизи не позволит убить ее.

Нюню давно уже смотрит за движениями Зизи… Теперь, прочтя на лице ее нерешимость, она приходит на помощь: «Знаете, Зизи, посадим муху в печку…» — предложила она.

Зизи взглядом благодарит Нюню и, крепче зажав пальцы, бросается к печке, присаживается на корточки, отворяет дверцу печки и, просунув далеко руку с мухой, разжимает пальцы.

Она довольна. Вот Нюню изловчилась и поймала еще одну.

Смотрела, смотрела это Мими, смеялась в душе над забавой подруг и… как-то нечаянно зацепила муху… И ее посадили в печку. Теперь Нюню ищет мух, кидается за ними, бранится, когда не поймает, и радостно визжит, чувствуя в руке крылатое насекомое.

Зизи прислушивается, как жужжат мухи в печке.

После такой довольно удачной охоты они снова занимают свои места и снова им скучно. «Ну, хоть бы зашел кто, ей-Богу», — ноет Зизи. «А как ты ловко мух ловишь, Зизи», — говорит Нюню, поправляя гребешок в прическе, на котором виднеется цифра 35.

«О, это у нас в институте проходили», — заявляет Зизи и тут же хвалится:

«Я сейчас кажется штук 12 поймала».

«А я семь… нет восемь, восемь», — поправляется Нюню.

«Ну, господа, а я только о…д…ну…», — тянет Мими недовольным и обиженным тоном. «Ну, ничего, мы за это тебе конфетку дадим», — утешает Мими Зизи и достает мешок.

Теперь им весело.

Вылавливая из горсти конфет свои «любимые», они отправляют их одну за другой в рот, причем соблюдается следующее: сначала съедается «мармеладное», затем откусываются более вкусные и раскладываются на столе по степени вкусности. Последней съедается самая что ни на есть вкуснейшая и любимейшая.

Зизи торопится, Нюню догоняет, Мими (о, бедная Мими!) она все возится с «Дю-шесом»… Но вот «Дю-шес» проглочен… У Зизи и Нюню одни бумажки…

«Боже мой, я съела 11», — ужасается Нюню. «А я 13», — говорит Зизи, оттеняя цифру 13…

57 «Ну, господа, а я только о…д…нуу… Дю-шес…» — плаксиво тянет Мими.

Зизи пьет воду, Нюню слегка тошнит.

Приложив к виску руку как раз на то место, где лежит пробор волос (от которого между прочим голова кажется приплюснутой набок), она закрывает глаза, слегка откидывает голову и чуть слышно шепчет:

«Знаитси, так разболелась голова… Вот здесь так стучит… Ужасно…»

Зизи и Мими переглядываются…

Публикуется впервые.

Журнал-дневник «Гимназические годы».

Маш. текст.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 82/Р-4.

КОММЕНТАРИИ:

1 «Монна Ванна» М. Метерлинка была сыграна 9 ноября 1902 г. в Городском театре г. Владикавказа (антреприза В. Ф. Аничковой-Ивановой).

НЕСКОЛЬКО СТРАНИЦ ИЗ ДНЕВНИКА «ХАМЕЛЕОНА»
27 августа 1902 г.

… Решительно не могу понять моих товарищей по классу. Чего они ко мне так пристают. Например, сегодня до урока алгебры я поспорил с одним из них о том, справедлив ли наш учитель математики. Я всегда получаю у него четверки и достоин этой отметки потому, что я хорошо знаю математику и очень редко списываю задачи у товарищей. Следовательно, учитель справедлив, если он беспристрастно оценивает ответы. Ну, так вот, я стал доказывать, что справедливее Петра Афанасьевича ничего не может быть. Ученики (этакие, право, глупцы) осмеяли меня. Долго бы они издевались надо мной, если бы приход Петра Афанасьевича не прекратил их дерзкие шутки. Урок начался. Вдруг вызывает меня. Со страхом иду к доске и принимаюсь за задачу. Я настолько волновался, что забыл все формулы и, как ни вертел задачу, с какой стороны ни брался — не мог решить. Один из учеников, Фагин (к слову сказать, самый порядочный человек в классе), подбросил мне бумажку с решением, и я, наконец, переписал его на доску. Нужно было объяснить задачу, но в это время у меня страшно заболела голова, так что я не был в состоянии произнести ни одного слова.

«Вы решили задачу, но объяснить ее не можете», — сказал мне Петр Афанасьевич.

Я хотел сказать, что я нездоров, но он не дал мне высказать этого.

«Теперь, если я вам поставлю единицу, будет ли это справедливо?» — спросил он.

«Конечно, Петр Афанасьевич, вы не позволите допустить себе несправедливости», — сказал я.

Не знаю, почему я сказал это. Мне хотелось сказать, что я болен, что несправедливо ставить единицу, когда человек рта не может раскрыть от сильной головной боли. Но что делать… Слова эти застряли в горле, и язык пролепетал совсем другое… Но зато, когда кончился урок и боль прошла, я на весь класс заорал, что Петр Афанасьевич — вопиющая несправедливость…

Вот, думаю, ученики обрадуются, скажут, что, наконец-то, я раскусил Петра Афанасьевича… И что же вы думаете… Они презрительно отвернулись от меня и назвали «хамелеоном». Этакое дурачье.

58 1 сентября 1902 г.

Однако прозвание мое так и осталось за мной. Кроме «хамелеона», я ничего не слышу. До сих пор я не знал, что означает это слово, сегодня же взглянул в словарь иностранных слов и окончательно убедился в глупости и неизобретательности моих коллег.

Хамелеон — это животное рода ящерицы, имеющее ту особенность, что может по произволу менять цвет своей кожи. Не знаю, чем я похож на ящерицу. За фигуру меня скорее можно было бы назвать слоном, но ящерицей…

Ей-Богу, поражаюсь глупости учеников.

14 октября 1902 г.

Сегодня в классе решили не подавать работы, заданной на 17 октября. Предположение это сделал Фагин, и все ученики согласились с ним. Я первый крикнул «ура», причем они как-то особенно покосились на меня. Решение наше было необходимо потому, что к 17-му нужно еще приготовить всю Древнюю Грецию…

Придя после уроков домой, я заметил у маленького братца брошюрку, из которой он собирался делать кораблики и петушков. Я подсел к нему и… представьте мою радость. Брошюрка заключала в себе как раз то сочинение, которое нам задано на 17 октября… Я сейчас же вырвал ее у брата и за час написал работу. Но подавать ее я не буду. Раз класс решил не подавать, так и надо делать. Подлости не позволю.

17 октября 1902 г.

Урок русского языка. Встает Фагин и заявляет, что работа будет подана 20 числа и не написана на сегодня потому, что было много работы по истории. Какой смелый этот Фагин. Какая симпатичная личность. Недаром все его так любят… Я со страхом смотрел на преподавателя и ждал, что будет. Преподаватель раскрыл журнал, вызвал несколько лучших учеников, в том числе и бедняжку Фагина, и поставил им по единице. Затем, ни слова не говоря, он закрыл журнал и, сидя на кафедре, молча дождался конца урока. Он, наверное, был сильно огорчен. Разве не обидно ему, что ученики не исполняют заданных уроков. Я мысленно представил себя в его положении, и мне стало жаль его…

Когда кончился урок, преподаватель также молча вышел из класса и направился в учительскую, которая находилась в конце коридора. Мне еще более стало жаль его, и вот я… потихоньку от учеников, захватил тетрадку с сочинением и побежал за преподавателем. Мне хотелось доказать ему, что класс не так распущен, как он думает, и что есть ученики, которые работают. Догнав его у учительской, я подал ему тетрадь.

«Что это?» — нахмурившись спросил он.

«Сочинение, Георгий Иванович. У меня было время написать его, так как по истории я приготовил еще на прошлой неделе», — ответил я.

«Почему же вы не подали в классе?»

«Потому, Георгий Иванович, что класс решил не подавать работу, и, если бы я подал при всех, то…»

«А, так значит, вы сговаривались заранее», — нахмурив брови, проговорил он и взялся было за ручку двери… Я остановил его. «Ей-Богу, Георгий Иванович, я ничего… Я никогда не позволю себе не приготовить урока… Я даже протестовал, но Фагин так настаивал, что меня не захотели 59 слушать», — проговорил я и заранее мечтал услышать от него похвалу… Он взглянул на меня и, что-то сказав про себя, вошел в учительскую… но я расслышал то, что он сказал. Это было глупое, знакомое мне слово «хамелеон».

Публикуется впервые.

Журнал-дневник «Гимназические годы».

Маш. текст.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 82/Р-4.

НАДЕ

Вот я один… Мне хочется стихом излить тебе мою тоску. Но стих — язык богов: мне, смертному, нельзя дерзать, нельзя и думать о попытке заговорить стихом… Но пусть простят мне боги, пусть их разумное и мудрое чело не омрачится, ведь я не оскорблю убогой их сестры — богини Рифмы… Зачем ее, бедняжку, трогать, она и так давно скорбит, что маленькая ножка страстей не возбудит в крови таланта. По милости поэта — она хрома. У ног ее в былые времена склоняли головы великие и славные вожди духовной жизни человека. Она им отдала всю душу, тело, и нынешним поэтам ей нечего уж дать. Ей хочется великого. У ног ее — Скиталец… Она зовет Надсона, а к ней идет Бальмонт… Бедняжка. Что же будет с нею, когда придет Вахтангов и, сняв с головы фуражку гимназиста, скажет: «Мадам, то бишь, мадемуазель богиня, о, дайте, дайте мне немножко рифмы, я вам огромное мерси скажу».

Нет, нет, о, боги, ее не трону я… я лучше сам, поднявши молот, без рифмы строчки накую.

Публикуется впервые.

Журнал-дневник «Гимназические годы».

Маш. текст.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 82/Р-4.

ИДЕАЛ И ПРЕДВИДЕНИЕ
(НЕМНОЖКО ФИЛОСОФИИ)

Я хочу рассказать сказку об Иване и Петре, двух умных мужичках одной деревни.

Оба они были друзьями. Оба жили в одной деревушке, имели свои хаты рядом и оба много работали. И у того, и у другого была своя семья, были дети. Оба они знали великую силу грамотности и познаний, оба посылали своих детей учиться и сами, много читая, поучали детей, воспитывали в них любовь к жизни, к людям. У обоих был один и тот же внутренний мир: и тот, и другой верили в будущую жизнь, жизнь свободы, и готовили детей, готовили поколение свое и в этой работе для поколения видели единственный смысл их собственной, личной жизни. Все невзгоды, все горести и муки настоящей жизни бледнели при мысли о той новой жизни, в которую вступят дети их. В поте лица своего добывали они хлеб свой, и никто никогда не слышал их проклятий тяжелому труду. Поздно вечером возвращались они с работы, ели трудовой хлеб свой и несколько часов до сна посвящали чтению. Это было лучшим, счастливейшим временем их дня. Эти два, три часа были самыми светлыми из всех 24-х часов. Оба они, и Иван, и Петр, видели в книжке, как перед их глазами проходит многострадальная, облитая кровью история человечества, оба ясно понимали значение стимула, движущего всю историю, значение цивилизации. Читали они, поучались и обогащали 60 все новыми и новыми строениями свой внутренний мир, царство, построенное в душе их… но различны были постройки эти.

История человека породила в душе Ивана горячую веру в мощь и силу человеческой мысли. Человек вставал перед ним мощным титаном, повелителем, творцом всего, чего хотел. Все больше и больше выходит человек из-под власти природы, побеждает ее и подчиняет себе. Он сам строит свое будущее благоденствие, сам насадит равенство и свободу в тот момент, когда пытливый ум его обогатится совершеннейшим из орудий — знанием. И по мере роста знаний все более и более приближает он царство равенства. Будет момент, когда он скажет: «Довольно рабства и цепей. Превратим настоящее в прошлое и сделаем то, к чему мы так долго шли, настоящим». Идея, движущая человечество, примет мощную форму по воле человека, и создается новая идея, новый идеал, который поведет человечество дальше.

Другой мир создавался в душе Петра.

История человечества научила его верить в ненарушимый закон материи, в стройность, логичность и неотвратимость долженствующего быть. Человек являлся в глазах Петра жалким и послушным рабом законов причинности. Все, что произошло, должно было произойти и произошло ни раньше, ни позже той минуты, когда было должно. Все страдания и горести только тогда прекратят свое существование, когда сама природа пробьет их час. Воля человека — ничто, и он может сделать только одно: работать для ускорения всего процесса, который должен быть до наступления царства мира. Процесс этот совершится и без усилий человека, и последний может сократить только время его, но ни одного звена, ни одной ступени нельзя проскочить или разрушить. Таков закон истории, такова воля закона последовательности. Будущая жизнь свободы и равенства явится необходимым следствием этих законов, и не человек создаст ее, а сама жизнь.

Так думал Петр и жизнью своей старался ускорить приближение ее.

В детях своих он видел одно из звеньев огромной цепи, соединяющей настоящее с будущим, и знал, что это звено, погибнув, совершит должное и неизменное для того, чтоб приблизить гибель следующего звена.

Долго жили так Иван и Петр, долго каждый по-своему верили в лучшую жизнь.

Но вот однажды приходит Петр к Ивану и говорит:

«Я не могу больше так жить. Я ошибся, думая, что можно приблизить неизбежное будущее. Я ошибся, решив, что для этого стоит жить. Как я могу приблизить то, что должно быть только тогда, когда должно быть. Как, наконец, я могу желать приближения того, что я еще не познал. А не познал я потому, что нельзя познать будущее, — его можно только предвидеть, угадывать или создавать в своей мысли, как это сделал ты. Я знаю, что это будущее наступит нескоро, ни я, ни мои дети, ни внуки не вкусят его, не приблизят его. Я не знаю смысла своего существования: сознание, что я необходимое звено и полезное только как звено, это сознание убивает меня».

«Не отчаивайся, Петр, — сказал Иван, — перемени мысль свою, ибо она ошибочна. Человек сам себе господин, и скоро он сам создаст свою хорошую жизнь. Он сразу все переменит. Велика его воля…»

«Нет воли у человека, он не властен совершить что-нибудь сам. Он живет по законам истории и ничто не сдвинет эти законы: ничто их не разрушит», — ответил Петр, и горько стало ему, когда вспомнил он всю свою жизнь, которую он считал полезной лишь настолько, насколько она была необходимостью.

61 Прошел месяц, два. Петр давно уже оставил книгу и со злобой смотрел на веселого и довольного Ивана. Он не мог уже работать для того, что не в его воле. Однажды рано утром Иван долго ждал Петра в поле, где вместе работали они. До полудня работал Иван один, а потом отправился искать его. Он нашел своего друга в лесу. Веревка, спущенная с твердого сука дерева, держала покачивающееся тело Петра. Петр проявил свою волю над собой, ту волю, которую считал бессильной перед жизнью всего человечества.

Публикуется впервые.

Журнал-дневник «Гимназические годы».

Маш. текст.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 82/Р-4.

ЧЕЛОВЕК

Прозябал на свете человек, — самый обыкновенный, самый будничный, самый жалкий человек, такой, которых много на земле той, где прозябал он.

Жил он, как живут все люди: трудился, ел, пил, спал, веселился, плакал.

И ничего, ничего не видел он светлого, хорошего в жизни.

Он видел, как страдают люди, как гибнут они, как ищут смысла, цели жизни, как надрываются за работой и умирают. И невзлюбил он жизнь, невзлюбил так, как могло существо его, невзлюбил душою, сердцем, движением крови своей, всеми мыслями своими.

Он проклял лицо этой жизни, которое ни разу не улыбнулось, проклял и людей всех за то, что так мелки они, так бессильны, что не могут сорвать с пошлого лица жизни эту мраморную, злую, злобную маску, не могут заставить жизнь улыбнуться.

Проклял он всех, все возненавидел и ушел в себя. В себе же он построил новую жизнь. Жизнь эта была живая, веселая, мощная, бодрая, полная любви, полная правды. Он создал эту жизнь в мечте своей и пустил ее в душу свою.

Легко, просторно жила душа его в этой новой жизни. Она не страдала, не болела, она не проклинала. Она очистилась, просветлела, росла и любила и стала настоящей душой. И когда очистилась она, очистился и ум, мысли стали здоровыми, быстрыми, свежими.

Полюбил человек жизнь, созданную в мечте своей, и жил для этой жизни, опьянял себя мечтою. Он так полюбил ее, так сжился с ней, что стал забывать о пошлости жизни, от которой ушел, забывал и ничтожество людей, которые окружали его.

Каждый день он в мечтах создавал все новое и новое, все лучшее и лучшее для жизни, которую он сам сотворил, и все больше забывал о пошлости действительной жизни. Пьяными от чар мечты глазами стал он смотреть на мир.

Долго он жил так, пока, наконец, в мечтах его не хватило места для всего хорошего созданной им жизни, и начал он воплощать эту жизнь на земле, стал строить ее на земле… И все росли и крепли его постройки. Он снова вышел из себя и зажил среди прежних людей. Но уже не проклинал их, не ненавидел. Слепой, — он не замечал ни грязи, ни пошлости. Он увидел и жизнь, и людей светлыми, хорошими, полюбил их так, как раньше жизнь души своей. Он работал, уставал, стряхивал со лба тяжелые капли пота, но не плакал, не падал.

И стало ему тепло, хорошо и радостно. Он был счастлив, он любил жизнь, забыв все ужасы ее. Долго, долго он жил так, кладя всю душу свою для людей, которым говорил теперь, что хороша жизнь, что нет ничего лучше ее.

62 Дивились все ему.

Но вот приходит к нему однажды человек, один из тех, с которыми жил он, приходит и говорит: «Почему ты так смотришь на жизнь, зачем закрыл ты глаза и не хочешь видеть мерзости ее? Спустись на землю, оставь область грез. Нужно смотреть на жизнь не глазами слепца, не нужно видеть светлое там, где все пошло, не нужно обманывать себя. Надо видеть жизнь такою, какая она есть. Пойдем, — я покажу тебе ее».

Он повел его и, останавливаясь на каждом шагу, говорил:

«Смотри, вот злоба, вот ложь, вот насилие, рабство, цепи, голод, грязь, вот притеснение, вот неуважение человека в человеке. Вот свобода в оковах, братство в кабаке и равенство в могиле».

Снова увидел человек то, что видел раньше, снова открылись глаза его, и горько, горько стало ему. Грустно, молча смотрел он на все, что увидел, и горячая слеза скатилась на больную, уставшую грудь. Тяжело стало ему и, зарыдав, спросил он провожатого:

«Ну, как же тогда жить? Для чего жить тогда?»

Провожатого уже не было.

Публикуется впервые.

Журнал-дневник «Гимназические годы».

Маш. текст.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 82/Р-4.

УЛИЧНЫЙ ПАЯЦ

Случайно, может быть, увидишь шута пред праздною толпой, когда он с улыбкою тупой кривляется и шутит ей в угоду, ломается и пошлостью своей твой смех минутный вызывает — ты не глумись над ним. Судьба заставила его кривляться, нужда принудила паясничать, шутить…

Готов, быть может, разрыдаться и в тайной злобе на весь мир излить всю желчь души болящей… сердечный вопль от скорби испустить… Но мысли о больных малютках, о том, что ждут его давно, лицо улыбкой искривляют: «фиглярничай и смейся», говорят. Ведь может он и рад душой себя избавить от позора, но дома у семьи большой и холодно, и нечем прокормиться, и нечем наготу прикрыть… В тот миг, когда лицо он корчит и весело с толпою шутит, он видит детские ручонки, к нему простертые с мольбой, наивный, тихий слышит лепет: «Есть хочется, папаша дорогой». Щемит от острой боли сердце, душа горит… К глазам сухие слезы подступают… Но разве смеет он перед смеющейся толпой рыдать… Он это сделает, когда придет домой… На тощем тюфячке, в сыром углу сарая он много, много слез прольет тихонько от людей…

А утром снова на работу он должен встать. Надеть колпак, парад мишурный, на ноги туфли натянуть… и вновь смешить, и вновь кривляться. И вновь копейки собирать…

Когда шута такого встретишь, ты не глумись над ним, а мысленно хотя минуту ты жизнью проживи его и выстрадай хоть тысячную долю того, что выстрадал смеющийся и пляшущий паяц… Ты вспомни, сколько мук, душевной боли обходится ему «пятак», который ты ему с небрежностью бросаешь. О, тяжело ему… С какой бы радостью он кинул бы тебе в лицо обратно твой «пятак»… но дети… Чтобы спасти своих малюток, все, все готов он перенесть. И вот средь пошлых 63 своих шуток в пустой картуз он с горечью глядит. Усталый взор надежду выражает… «Ну, дайте ж что-нибудь», — с тоскою говорит…

Публикуется впервые.

Журнал-дневник «Гимназические годы».

Маш. текст.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 82/Р-4.

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

3 января 1903 г. Владикавказская мужская гимназия. VIII класс. Программа вечера в пользу недостаточных учеников, окончивших курс. «На хлебах из милости» В. А. Крылова. Саввушка — Е. Б. Вахтангов, Лиза — Н. М. Байцурова, Карников — Б. В. Ремезов.

12 марта 1903 г. Владикавказская классическая мужская гимназия. Литературно-вокально-музыкальный вечер. Отделение II. «Серенада» муз. Г. Пьерне на мандолине исп. Е. Б. Вахтангов и др.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

Дан сей сыну купца Вахтангову Евгению вероисповедания православного, родившемуся в г. Владикавказе 1883 года февраля 1-го дня, обучавшемуся с 20 августа 1894 года по 6 июня 1903 года во Владикавказской классической гимназии и пробывшему один год в VIII классе, в том, что на основании наблюдений за все время обучения его во Владикавказской классической гимназии, поведение его вообще было отличное, исправность в посещении и приготовлении уроков, а также в исполнении письменных работ аккуратен, прилежание — внимателен, любознательность — и что он обнаружил нижеследующие познания.

 

Годовые:

Экзаменные:

1) В законе Божием

3

4

2) Русском языке с церковно-славянским и словесности

4

4

3) Логике

4

 —

4) Латинском языке

3

4

5) Греческом языке

3

3

6) Математике

3

3

7) Математической географии

3

 —

8) Физике

3

 —

9) Истории

3

3

10) Географии

3

 —

11) Французском языке

4

4

12) Немецком языке

3

3

На основании чего и выдан ему, Вахтангову, сей аттестат зрелости, предоставляющий ему все права, обозначенные в §§ 130 – 132. Высочайше утвержденного 30 июня 1871 года устава гимназий и прогимназий, за надлежащими подписями и приложением казенной печати.

Город Владикавказ, июня, 6 дня, 1903 года.

Директор гимназии, действительный статский советник

И. Виноградов

64 Исполняющий обязанности Инспектора И. Кондратович

Законоучитель Прот. К. Александров

[Подписи преподавателей — 11]

 

Публикуется впервые.

Нотариально заверенная копия.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 96.

ХАРАКТЕРИСТИКА

Окончившего курс Владикавказской гимназии и получившего аттестат зрелости в июне месяце 1903 года Вахтангова Евгения.

Родился 1-го февраля 1883 г. в Владикавказе, вероисповедания православного, сын купца.

Согласно постановлению Попечительного Совета от 8-го ноября 1900 года, поставлен по поведению балл 3 за непочтительное [обращение — зачеркнуто] объяснение с преподавателем немецкого языка.

Согласно постановлению Попечительного Совета от 4 марта 1902 года, балл по поведению 3 за курение и прогулки по панели бульвара вопреки запрещению. Вместо «обращение» написано «объяснение», как и должно быть.

Классный наставник И. Кондратович

Верно: Директор гимназии Виноградов

 

Публикуется впервые.

Автограф.

ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 317. Ед. хр. 163.

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Дано сие от Владикавказской Городской Управы сыну Владикавказской 2-й Гильдии купца Евгению Багратионовичу Вахтангову, родившемуся 1 февраля 1883 года, православного исповедания, согласно его личной просьбы в том, что на поступление его в высшее учебное заведение для продолжения образования со стороны сей Управы препятствий не встречается; в чем подписью и приложением печати удостоверяется.

Июня 16-го дня 1903 года, гор. Владикавказ. Настоящее удостоверение, подлежащее представлению в учебное заведение, оплате гербовым сбором не подлежит.

Член Управы В. Харченко

Секретарь Л. Глаголев

 

Публикуется впервые.

Нотариально заверенная копия.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 96.

ПРОВАЛ В РИЖСКОМ ПОЛИТЕХНИЧЕСКОМ
Надежда Вахтангова:

<…> когда он окончил гимназию, отец послал его в Ригу для поступления в политехнический институт. Москва пугала старика, и он думал, что вдали от 65 столицы его сын больше займется учением. <…> По приезде в Ригу Евгений Богратионович не столько занимался подготовкой к конкурсным экзаменам, сколько увлекся драматическим кружком, в котором сейчас же стал работать, и выступил в двух спектаклях подряд: «На хуторе» Гнедича (спектакль состоялся 27 июля 1903 г. в Мариенбауме1) и в «Тяжкой доле» (в Риге 31 июля2). Впоследствии на программе второго спектакля Евгений Богратионович сделал надпись: «Советую вам, Евгений Богратионович, никогда роли любовников не играть»3.

Не выдержав экзаменов, он уехал в Москву, где поступил на естественный факультет Московского университета. На естественном факультете он пробыл недолго и в эту же зиму перешел на юридический.

Беседы о Вахтангове. С. 208.

КОММЕНТАРИИ:

1 Спектакль по пьесе «На хуторе» П. П. Гнедича, в котором Вахтангов сыграл роль Чиликанова, был дан не в Мариенбауме, а в Майоренгофе, курорте на Рижском заливе.

2 Спектакль «Тяжкая доля» по пьесе Е. П. Карпова, в котором Вахтангов сыграл роль сельского учителя Каменева (Рижское драматическое общество), был дан 31 августа 1903 г., а не 31 июля.

3 Н. М. Вахтангова вольно пересказывает запись Вахтангова «За сей спектакль меня зело ругнула рижская газетка. И поделом! С оного времени никогда любовников не играю. Е. В.».

15 сентября 1903 г.

Его Превосходительству

Господину попечителю Московского учебного округа

окончившего курс

во Владикавказской классической гимназии

Евгения Вахтангова

ПРОШЕНИЕ

Покорнейше прошу Ваше Превосходительство не отказать выслушать мою просьбу, сущность которой по мере возможности в кратких чертах я излагаю. В настоящем году я окончил курс во Владикавказской гимназии. Еще на гимназической скамье я мечтал изучать естественные науки, еще тогда я думал поступить на естественный факультет. Но отец, вопреки всем моим желаниям, захотел, чтобы я держал экзамен в специальное учебное заведение. Он отправил меня в Ригу, где в Политехническом институте учится двоюродный брат мой, с которым я и занимался математикой. Два месяца усиленной подготовки дали в результате то, что я удовлетворительно выдержал экзамены по всем предметам, но не попал в конкурс.

Со страхом ожидал я решения своей участи отцом, который об университете не хотел и слышать. Наконец, под влиянием дяди и матери, отец согласился отпустить меня в Москву с тем, что я буду жить или у вышеупомянутого дяди, или у одного из родственников, которых у меня много в Москве. Позволив мне поступить в университет, отец прибавил, что если я не поступлю в Москве, то он больше никуда не отпустит меня, а возьмет к себе, иначе говоря, пристроит к своему торговому делу.

Все хлопоты для поступления он предоставил мне. Я обратился к г. Ректору университета, но он заявил мне, что я запоздал с прошением, и он лично не может меня зачислить в число студентов.

66 Долго я измышлял способы, долго искал лиц, к которым можно было бы обратиться за советом… Время проходило в тяжелой душевной борьбе; а тут еще я стал получать письма от отца с выражением неудовольствия по поводу моего неопределенного положения.

Тогда я решил обратиться к Вам, Ваше Превосходительство. Мне страшно мое положение: с одной стороны, желание учиться, с другой — угрозы отца, торговое дело, которое совсем не по духу мне. Итак, если я не поступлю в Московский университет, я потеряю всякую надежду получить образование, теряю все будущее мое; я принужден буду заглушить свое желание учиться, свои думы посвятить себя естественным наукам.

Если я, Ваше Превосходительство, решился побеспокоить Вас своей просьбой, то только потому, что никто больше не может помочь мне выйти из моего тяжелого положения, потому что от Вас зависит мое настоящее и будущее.

Евгений Вахтангов

 

Адрес дяди, у которого я живу:

Здесь, бухгалтеру конторы «Апостол и Натанзон» П. В. Лебедеву.

Автограф.

ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 317. Ед. хр. 163.

Впервые опубликовано:

Вахтангов. 1984. С. 49 – 50.

 

16 сентября 1903 г. Москва

Его Превосходительству Господину Ректору

Императорского Московского Университета

окончившего курс Владикавказской гимназии

Евгения Багратионовича Вахтангова

ПРОШЕНИЕ

Представляя при сем следующие документы в подлинниках и засвидетельствованных нотариусом копиях: 1) 3 фотографические карточки, 2) аттестат зрелости за № 637, 3) метрическое свидетельство за № 2039, 4) свидетельство о приписке к призывному участку за № 490, 5) удостоверение о сословном состоянии за № 4332, 6) увольнительное свидетельство за № 4331 и 7) выписку из кондуита, покорнейше прошу Ваше Превосходительство сделать зависящее от Вас распоряжение о зачислении меня в число студентов Московского Императорского Университета по физико-математическому факультету естественного отделения.

Прежде чем подать это прошение, я обращался с такой же просьбой к г. попечителю, резолюцией которого было предоставление моей просьбы усмотрению Вашего Превосходительства. Осмеливаюсь надеяться, что положение мое, описанное в прошении к г. попечителю и препровожденное к Вам, обратит на себя Ваше внимание, чем мне будет дана возможность продолжать дальнейшее образование.

Евгений Вахтангов

 

Адрес дяди, у которого я живу:

Бухгалтеру конторы «Апостол и Натанзон» П. В. Лебедеву.

Публикуется впервые.

Автограф.

ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 317. Ед. хр. 163.

67 ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

3 января 1904 г. Владикавказ. Программа Вечера, устраиваемого в пользу недостаточных студентов г. Владикавказа. «Ни минуты покоя» И. И. Мясницкого. Василий, лакей — Е. Б. Вахтангов.

10 января 1904 г. Владикавказское собрание. Семейный вечер. «Летние грезы» В. А. Крылова. Хлюстин, петербургский чиновник — Е. Б. Вахтангов.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

РОЖДЕСТВО ВО ВЛАДИКАВКАЗЕ
Надежда Вахтангова:

Евгений Богратионович часто приезжал во Владикавказ. В начале 1904 г. на рождественских каникулах во Владикавказском собрании им была поставлена комедия «Летние грезы». Вахтангов исполнял роль петербургского чиновника Хлюстина. Тогда же была поставлена комедия Мясницкого «Ни минуты покоя», в которой Евгений Богратионович играл роль Василия — лакея доктора. В спектакле «Ни минуты покоя» под девичьей фамилией Байцурова участвовала и я, как и во многих других любительских спектаклях до поступления Евгения Богратионовича на профессиональную сцену.

Беседы о Вахтангове. С. 209.

В МОСКВЕ ВИДЕЛ И СЛЫШАЛ
1903/04 г.

Новый театр1, «Старый закал» — 28 к.

Эрмитаж (Петрова), «Кармен», опера — 65 к.

Новый театр (Ермолова), «Майорша» — 28 к.

Малый театр (Южин), «Сильные и слабые» — 33 к.

Малый театр (Рыбаков), «Генрих VIII» — 33 к.

Новый театр (Южин), «Бронзовый конь», опера — 33 к.

Большой театр (Донской), «Пиковая дама», опера — 33 к.

Художественный театр (Качалов), «Юлий Цезарь» — 30 к.

Театр Корша, «Марсельская красотка» — 65 к.

Новый театр, «Банкрот» — 44 к.

Театр Солодовникова (Костаньян), «Сельская честь», «Паяцы»2 — 30 к.

Театр Солодовникова (Сунцов, Иноземцев), «Евгений Онегин» — 30 к.

Художественный театр, «Юлий Цезарь» — 25 к.

Художественный театр, «Вишневый сад» — 65 к.

Эрмитаж (Севастьянов), «Манон» — 95 к.

В 1-й год — 5 р. 82 к.

1904/05 г.

Грузинский Народный дом, «Русалка», опера — 10 к.

Новый театр, «Пустоцвет» — 33 к.

Новый театр (Лешковская), «Даровой пассажир» — 44 к.

Малый театр (Южин, Рыбаков, Яблочкина), «Сын Жибуайе» — 33 к.

Малый театр (Южин), «Красная мантия» — 33 к.

Новый театр (Барсуков), «Марта», опера — 33 к.

68 Новый театр (Куза), «Галька», опера — 33 к.

Новый театр, «Трубадур», опера — 55 к.

Новый театр (Правдин), «В старом Гейдельберге» — 44 к.

Художественный театр (Станиславский), «Вишневый сад» — 90 к.

Художественный театр (Качалов), «На дне» — 25 к.

Художественный театр (Станиславский), «Дядя Ваня» — контрамарка

Большой театр (Шаляпин), «Мефистофель» — 55 к.

Художественный театр (Качалов, Станиславский, Москвин), «Иванов» — контрамарка

Художественный театр, «Иванов» — контрамарка

Во 2-й год — 4 р. 87 к.

Публикуется впервые.

Записная книжка 1903 – 1915 гг.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 28/Р.

КОММЕНТАРИИ:

1 Новый театр существовал в Москве с 1898 по 1907 г. как филиал Малого и Большого театров. Состоял из двух трупп — драматической и оперной.

2 Русская частная опера продолжала существовать после смерти своего создателя С. И. Мамонтова как Товарищество русской частной оперы, давая спектакли в помещении театра Солодовникова и в театре «Эрмитаж».

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

15 августа 1904 г. Спектакль-бал в зале Грозненского общественного собрания. Труппа артистов драматического искусства. «Больные люди» («Праздник примирения») Г. Гауптмана. Вильгельм — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

«Играли плохо, но нам казалось — великолепно».

[Е. Б. Вахтангов]

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

«БОЛЬНЫЕ ЛЮДИ» И ВЛИЯНИЕ ХУДОЖЕСТВЕННИКОВ
Надежда Вахтангова:

В этой постановке [«Больные люди» Г. Гауптмана] сказались уже театральные впечатления, вынесенные Евгением Богратионовичем из Москвы, в особенности от Художественного театра, о чем говорят и самый выбор пьесы, и стремление добиться в актерском ансамбле психологической правды и тщательной художественной отделки.

Беседы о Вахтангове. С. 209, 210.

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ НАЧАЛЬНИКУ ОТДЕЛЕНИЯ ПО ОХРАНЕ ПОРЯДКА И ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ
8 ноября 1904 г.

Вахтангов был выяснен в числе агитаторов за устройство в минувшем феврале сходки в здании Университета с целью выразить протест по поводу предполагавшегося в то время назначения на пост министра просвещения Лукьянова, а также для выражения порицания студентам Харьковского университета за устройство 69 последними патриотической манифестации по случаю начала военных действий на Дальнем Востоке.

Приводится по:

Зелов Н. С. Красный студент Вахтангов //

Литературная Россия. 1981. № 10. 6 марта. С. 24.

 

16 августа 1905 г. Владикавказ

Его Превосходительству Господину Ректору

Императорского Московского Университета

Студента Императорского Московского Университета

Физико-математического факультета (естественное отделение) I курса

Евгения Вахтангова

ПРОШЕНИЕ

Покорнейше прошу Ваше Превосходительство сделать зависящее от Вас распоряжение о зачислении меня в число слушателей юридического факультета.

Евгений Вахтангов

 

Публикуется впервые.

Автограф.

ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 317. Ед. хр. 163.

[ОБЯЗАТЕЛЬСТВО]

Студент 1 семестра юридического факультета

Евгений Вахтангов

На основании распоряжения г. Министра Народного Просвещения от 21 января 1887 года обязуюсь во время пребывания моего в Университете не принимать участия ни в каких сообществах, как, например, землячествах и тому подобных, а равно не вступать даже в дозволенные законом общества без разрешения на то в каждом отдельном случае ближайшего начальства. При сей подписке мне объявлено, что за нарушение ее я подлежу удалению из Университета.

Евгений Вахтангов

 

Публикуется впервые.

Автограф.

ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 317. Ед. хр. 163.

СРЕДИ ВЯЗМИЧЕЙ
Надежда Вахтангова:

В Москве Евгений Богратионович поселился в квартире, которая сдавалась студентам. Случайно все они оказались из Вязьмы. Вскоре Евгений Богратионович с ними подружился настолько, что вскоре очутился в Вязьме у них в гостях, где устраивал вечер в традиционный студенческий Татьянин день. <…>

Зимой 1904 – 1905 годов Евгений Богратионович вновь жил в Москве среди тех же вязмичей, с которыми он встретился в первый год своей жизни в столице. В 1904 году я тоже приехала в Москву, где поступила на Высшие женские курсы, сначала на естественный факультет, затем перешла на историко-филологическое отделение.

Беседы о Вахтангове. С. 208 – 209, 210.

70 ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

12 января 1905 г. Вязьма. Зал дома Ковалева. В пользу недостаточных студентов-вязмичей. «Педагоги» («Воспитатель Флаксман») О. Эрнста. Флаксман — Е. Б. Вахтангов.

15 января 1906 г. Вязьма. Театр Вавилонского. В пользу недостаточных студентов-вязмичей. «Не так живи, как хочется» А. Н. Островского. Петр — Е. Б. Вахтангов. «Не советую Вам, милый Евг. Б., играть бытовые роли. Е. В

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

В МОСКВЕ ВИДЕЛ И СЛЫШАЛ
1905/06 г.

Большой театр, «Демон» — 30 к.

Опера Зимина (Веков), «Евгений Онегин» — 17 к.

Большой театр (Азерская), «Кармен» — 30 к.

Художественный театр, «Дядя Ваня», 2-й раз — 30 к.

Большой театр, «Лебединое озеро», балет — 30 к.

Художественный театр, «Дети солнца» — 60 к.

Художественный театр, «Царь Федор Иоаннович» — 30 к.

Малый театр (Федотов, Садовский 2, Ленский), «Горе от ума» — 1 р. 30 к.

Итого в 3-й год — 3 р. 57 к.

Публикуется впервые.

Записная книжка 1903 – 1915 гг.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 28/Р.

РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ, ВЕНЧАНИЕ, РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ
Надежда Вахтангова:

Летом того же года [1905] он опять был во Владикавказе, возвратившись в Москву, принял участие в студенческом революционном движении. Евгений Богратионович выступал агитатором на московских фабриках и заводах, распространял революционную литературу.

Осенью 1905 г. мы с Евгением Богратионовичем уехали уже вместе в Москву и в октябре повенчались. Для того чтобы совершить этот обряд, нам нужно было еще выполнить и другие церковные обрядности, а так как мы с ним отстали от церкви, то этот день оказался для нас очень хлопотным. До 10 часов утра мы должны были исповедаться и причаститься, чтобы вечером быть повенчанными.

Желая отметить этот день чем-нибудь приятным для нас, мы пошли на дневной спектакль Художественного театра, где шла «Чайка». После спектакля мы были в церкви.

На мою патриархальную семью произвело потрясающее впечатление, что я венчалась в простом английском костюме, и все было очень скромно, как обычно у студентов и курсисток. Евгений Богратионович в 1905 г. все еще был на первом курсе университета, а студентам первого курса не разрешалось жениться, поэтому Вахтангов воспользовался тем, что университет был закрыт, взял свои бумаги, как будто он выбыл. В них отметили, что он обвенчан, и уже после, когда открылся университет, 71 он вернул туда бумаги. Нам нужно было пойти на этот обряд потому, что Евгений Богратионович был связан с семьей, и моя семья также меня к этому обязывала.

Но Евгений Богратионович не сразу сообщил домой, что женился. В следующем своем деловом письме он написал об этом, как о своем личном деле, которое не имеет отношения к отцу. Из письма моей матери мы узнали, что Богратион Сергеевич был возмущен этим браком и проклял сына, готовил богатую невесту для того, чтобы увеличить капитал. Я в этом смысле была неподходящей парой. Но владикавказское купечество очень заинтересовалось женитьбой молодого Вахтангова, стало уговаривать отца простить. Старик долго упирался, и с сентября по март Евгений Богратионович не получал от отца денег на жизнь. В марте пришла телеграмма, в которой Богратион Сергеевич писал: «Прощаю, благословляю и жду вашего приезда домой».

В марте мы поехали во Владикавказ и остановились в семье Вахтанговых. Приняли нас там очень сдержанно, отвели отдельную комнату, но самую плохую. Чувствовали мы себя стесненными. Отец Евгения Богратионовича мне тут же предложил работать на фабрике, писать на машинке, с окладом 10 руб. в месяц. Он считал: достаточно того, что меня кормят и содержат, а жалованье пойдет на «булавки». Отец просил сына тоже работать на фабрике, но Евгений Богратионович от этого отказался и тихонько от отца и семьи стал опять организовывать свой драматический кружок. <…>

И при таких отношениях мы все же обязаны были ежедневно встречаться за обедом. Этот ритуал нарушить было невозможно. К шести часам все были в сборе и ждали прихода отца. Со двора подавались сигналы о том, что хозяин вышел с фабрики. В доме поднималась суматоха. Отец входил в столовую, из разных комнат выходили мы все. Он молча садился за стол, и тогда только усаживались мать Ольга Васильевна, две сестры — Соня, гимназистка 7-го класса, Нина — помоложе, и мы с Женей. Перед отцом ставилась всегда одна и та же закуска: икра, тешка, местный сыр, чурек, зелень. Пил он только вино; водки за столом не было. Всяких других закусок, пирогов, пирожков он не признавал. Мы успевали все это поесть за завтраком с матерью, в его отсутствие.

Первые слова отца за столом неизменно были: «Вот вы где сидите, на шее сидите». Ели все молча и через силу. Слышны были только вилки и ножи.

По положению невестки я сидела рядом с отцом, и только ко мне он иногда обращался с вопросами: «И ты, кажется, в театре играешь?» или «Почему не ешь?» — и подвигал ко мне закуску. Все остальные игнорировались. Младшая сестра иногда вдруг начинала тихонько реветь. Она вспоминала, что у нее на голове торчит бант, который она не успела снять перед обедом. Мучительный обед кончался. Отец с шумом отодвигал стул и без слов уходил в кабинет отдыхать. Мы, уставшие, сконфуженные, расходились по своим делам. Женя торопился прямо на репетицию или на спектакль. И так до следующего обеда.

Некоторую разрядку в эту напряженную атмосферу вносил приход Веры Ивановны Лебедевой, бедной родственницы, «приходящей» приживалки в доме Вахтанговых. Она обычно приходила к завтраку, пить кофе с Ольгой Васильевной, а иногда появлялась к обеду. Богратион Сергеевич относился к Вере Ивановне благосклонно, так как она приносила все городские сплетни. За столом она рассказывала, что дочь такого-то купца выходит за миллионера, а дочь такого-то купца спуталась с приказчиком, или что сын такого-то купца надебоширил в Коммерческом клубе. Богратион Сергеевич спрашивал:

72 — А что, Вера Ивановна, вы такого артиста г-на Вахтангова видели?

— Как же, как же, была в театре, видела. Хорошо играет. Все хвалят, хвалят.

— А я хочу его из дому выгнать.

Сам Богратион Сергеевич никогда в театр не ходил. А мать, если и бывала в театре, то тайком от отца. Она сидела где-нибудь в задних рядах, кутаясь в испанскую шаль и стараясь быть неузнанной.

В этой семье мы прожили пять месяцев и в конце августа собрались уезжать в Москву. Отец хотел, чтобы я осталась: раз вышла замуж, незачем учиться, можно работать в деле. Отъезд был неприятный, попрощались холодно, и больше мы в этот дом не возвращались.

Так мы прожили лето 1906 года.

В помещении цирка, находящегося как раз напротив дома Вахтанговых, Евгений Богратионович устраивал спектакли. Отец великолепно знал, что Евгений Богратионович приглашает на них рабочих, причем предоставляет бесплатные билеты.

Маш. текст.

РГАЛИ. Ф. 2740. Оп. 1. Ед. хр. 57. Л. 92 – 93.

Впервые опубликовано: Беседы о Вахтангове. С. 210 – 212.

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

29 июня 1906 г. Владикавказ. Городской театр. В пользу филиального отделения общественной библиотеки. «Сильные и слабые» Н. И. Тимковского. Георгий Претуров — Е. Б. Вахтангов, Римма — Н. М. Вахтангова.

«Хорошо играли» [Е. Б. Вахтангов].

20 июля 1906 г. Владикавказ. Зал ремесленного собрания. В пользу бедных семей. «Три смерти» А. Н. Майкова. Люций, эпикуреец — Е. Б. Вахтангов.

6 августа 1906 г. Владикавказ. Цирк-театр Яралова. Музыкально-драматический кружок. «Казнь» Г. Г. Ге. Викентий Львович — Е. Б. Вахтангов.

25 августа 1906 г. Владикавказ. Собрание приказчиков. «Благодетели человечества» Ф. Филиппи. Эдуард Мартиус — Е. Б. Вахтангов.

«Хотелось уйти со сцены — до того мерзко играли. Эту же пьесу поставил в Сычевке. Да не так» [Е. Б. Вахтангов].

15 декабря 1906 г. Театр Романова. В пользу профессионального Общества садовников. Драматическая труппа студентов Московского университета. «Дачники» М. Горького. Влас — Е. Б. Вахтангов.

«Свистели достаточно много» [Е. Б. Вахтангов].

26 февраля 1907 г. Клин. Общественное собрание. Драматическая студия Московского университета. «В городе» С. Юшкевича. Гланк — Е. Б. Вахтангов. Отец Гланка — Б. М. Сушкевич.

«Сбор полный (около 200). Хороший спектакль. Отлично играли Головина (Аркадьина) и Языкова (Райская). Было много слез и восторгов» [Е. Б. Вахтангов].

24 апреля 1907 г. Вязьма. Театр Вавилонского. Драматическая студия Московского университета. «Вечная любовь» Г. Фабера. Фридрих Фюринг — Е. Б. Вахтангов1.

«Сбор 140 руб.» [Е. Б. Вахтангов].

24 июня 1907 г. Владикавказ. Летнее помещение Коммерческого клуба. Музыкально-драматический кружок при участии артистов. «Отметка в поведении» А. Швайера, «трагедия одного ученика». Феликс, гимназист — Е. Б. Вахтангов.

29 июня 1907 г. Летнее помещение Владикавказского коммерческого клуба. Прощальный бенефис артиста и режиссера К. А. Молчанова. Музыкально-драматический 73 кружок при участии артистов. «Рабыни веселья», комедия В. В. Протопопова. Шмулевич — Е. Б. Вахтангов.

31 июля 1907 г. Летнее помещение Владикавказского коммерческого клуба. Музыкально-драматический кружок. «Слушай, Израиль!» О. Дымова2. Эндман — Е. Б. Вахтангов.

22 октября 1907 г. Клин. Общественное собрание. Драматическая студия Московского университета. «В бегах» С. Ф. Рассохина и В. П. Преображенского. Ладнев — Е. Б. Вахтангов.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

КОММЕНТАРИИ:

1 По воспоминаниям Н. М. Вахтанговой, Е. Б. Вахтангов был режиссером спектакля.

2 Судя по режиссерскому экземпляру пьесы «Слушай, Израиль!» (Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 103/1433 — Б.), Вахтангов был режиссером этого спектакля.

В МОСКВЕ ВИДЕЛ И СЛЫШАЛ
1906/07 г.

Театр Солодовникова (Веков), «Демон», 2 билета — 80 к.

Художественный театр, «Горе от ума» — генеральная репетиция, контрамарка

Малый театр (Ленский), «Борьба за престол», 2 билета — 60 к.

Новый театр (Гзовская), «Праздник жизни», 2 билета — 56 к.

Театр Корша, «Заря вечерняя» — 80 к.

Театр Корша, «Идиот» (Надя) — 65 к.

Театр Корша (Пельтцер), «Дети Ванюшина» — 90 к.

Художественный театр, «Три сестры», 2 билета — 1 р. 50 к.

Новый театр, «Для счастья» (Надя) — 1 р. 10 к.

Большой театр (Нежданова, [нрзб.]), «Риголетто» — в ложе Стерлигова

Опера Зимина (Т. Руффо, Кристман), «Риголетто» — контрамарка

Художественный театр, «Драма жизни» — 1 р. 25 к.

Художественный театр, «Три сестры» — контрамарка

Театр Корша, гастроли Варламова, «Борцы» — контрамарка, 20 к.

Большой театр (Подольская), «Кармен» — в ложе Стерлигова

Опера Зимина (Петрова), «Кармен» — 40 к.

Публикуется впервые.

Записная книжка 1903 – 1915 гг.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 28/Р.

Е. Б. ВАХТАНГОВ — Е. В. СТЕРЛИГОВОЙ
22 – 23 апреля 1907 г. Москва

Симпатичной и хорошей тете Кате сей плод пера неопытного посвящает Гланк1.

«Святая ночь»
(пасхальная шуточка-быль)

Репетиция уже кончилась. Женя проводил тетю Катю, зашел в магазин, купил кое-чего, чем «разговеться», и вернулся домой. Тут он принялся за генеральную уборку своей комнаты. Вооружившись метлой и тряпкой, он энергично заработал ими.

74 В 1/2 часа комната приняла приличный и чистенький вид. Затем он приступил к сервировке пасхального стола. Придут Коля и Джон. Все трое решили вместе провести святую ночь и скромно встретить пасху христиан. Сейчас Коля и Джон слушают заутреню. Женя как еретик в церковь не пошел, а решил приготовить трапезу. Он напряг все свои хозяйственные, художественные, эстетические и экономические способности, дабы возможно красивее убрать пасхальный стол. Расставив закуску, коробки сластей, фрукты, он водрузил на стол 2 горшка цветов. Приятно хлопнула пробка. На столе появилась бутылка красного вина… Потом белый графинчик… Коробка с зелеными побегами пшеницы придала столу праздничный вид. Середину украшала, правда небольшая (всего за 35 копеек), но очень симпатичная творожная с изюмом пирамидка, по бокам коей рельефно и торжественно выступали литеры: Х. В. Тарелка с апельсинами приблизила убранство к аристократизму, а три чистенькие салфетки резко и отчетливо оттенили все эти баночки с консервами, тарелочки с закусками, коробочки с конфетами… Зеленоватый свет через абажур лампы приятно ласкал всю картину…

Женя был очень доволен и невольно залюбовался плодом трудов своих. Он с нетерпением стал поджидать своих товарищей: ему хотелось поскорей увидеть на лицах своих приятелей впечатление от сервировки. Предвкушая прелести мирной вечери, заранее радуясь улыбкам друзей по адресу аппетитной картины, Женя сел писать эту маленькую быль. Ему хочется завтра подарить ее тете Кате… Перо скрипит, папиросы дымят одна за другой… Женя весь ушел в творчество…

А там, на улице, звон. Торжественный звон колоколов…

Теплый, теплый весенний воздух… На фоне черной ночи выступают четырехугольные светлые пространства с темными переплетами. За этими освещенными четырехугольниками, вглубь, неясно вырисовываются силуэты предметов, необходимых для исполнения традиции, которая именуется «разговением». Грохот колес и стук копыт по дрянной мостовой Малой Бронной то усиливается, то затихает, удаляясь к Патриаршим прудам. Вот, промчался «рысак». Резко стучат копыта, мягко шумят шины. Все тише, тише… Совсем тихо…

Вот внизу, там на тротуаре у первого этажа неясный говор… Это пьяный спорит с городовым… Свисток… Крик… Потом опять все затихает, затихает… Совсем тихо. А колокола гудят… Где-то в черном пространстве, под крышами домов, высоко, высоко… И все такие густые, могучие, толстые, протяжные. Ни одного писклявого и тоненького голоска. Их не нужно: они портят величие картины…

Этот звон не нарушает тишины: он парит над ней, он усиливает ее, как яркий свет усиливает тьму.

В городе царит тишина…

Город христиан молится своему богу. Грехи должны оставить тела молящихся и идти в ад… Трепетное молчание… Простит ли бог?.. Над городом витает звук. С каждым ударом языка о медные стены колокола растет пространство звука… Удары чаще и чаще… Гул звонче… Звук обнимает тишину… Все больше и больше… Вот он сжал ее, проникает в нее, насытил ее… Нет тишины…

75 Все слилось: грохот, гул, говор…

Ворвался тоненький голосок… Прорезал атмосферу молитвенной торжественности… За ним другой, третий… Резче, крикливее… Забегали, затрещали, заплясали… Дробят на миллиарды кусков воздух, пропитанный грехами людей… Грех идет к дьяволу: бог принял молитву.

Сияют улыбки… Звучат поцелуи…

Весело мигают свечи, воткнутые в высокие сдобные хлеба… Красные яички окаймляют творожные пирамидки… Прошел священнослужитель. Побрызгал по длинным рядам блестящих столов щетинной метелочкой. Руки стоящих за столами учащенно двигаются со лба на живот, с правого плеча на левое. Корпус тела плавно, в такт этим движениям, нагибается. Кульки свернуты. Все куда-то торопится, бежит. Поцелуется и бежит. По темным улицам мелькают вереницы маленьких, дрожащих огоньков… Их все меньше, меньше… Все реже и реже… За светлыми четырехугольниками зашевелились тени… Христиане угощают себя за шестинедельное отлучение от яиц, молока, мяса.

Звонок.

Наконец-то. Вот и Коля с Джоном. Они входят и, как вкопанные, останавливаются в дверях.

«Братец, ты, да что это такое… Да никак ты с ума сошел: такую уйму денег… Ну и здорово. Нечего сказать — скромное разговение».

«Откуда ты это взял?» — говорит изумленный Коля, снимая фуражку и причесываясь. Затем он идет поближе к столу, покачивает в такт шагов головой и ехидно улыбается, увидев графинчик.

Джон близорукими глазами оглядывает убранство и потирает руки. «Ничего таки шибе… Стол, хороший стол… Шикарный», — говорит он. «Ну и мастер же ты, скажу я тебе… Настоящий крокодил», — все еще поражается Коля. Женя самодовольно улыбается. Наконец, они садятся и торжественно разливают вино по стаканам. «Я, брат, сначала водочки, а? Ты как, Джон, думаешь?» — говорит Коля и наливает себе рюмочку из графинчика.

«Ну, за ваше… Пишите…»

Он аппетитно проглатывает содержимое рюмки и… останавливает выпученный взгляд на Жене. «Что ж это такое! Черт знает…» Он нюхает рюмку и тут только замечает, что это вода.

Женя с Джоном хохочут.

«Вот мерзавец. Хотя бы предупредил», — Коля берет салфетку и брезгливо вытирает губы. Салфетка разворачивается и из нее повисают тесемочки… В руках Коли наволочка маленькой подушки. «Да что за черт, в самом деле! Чего ты тут настроил», — и Коля укоризненно глядит на наволочку.

Весело перебрасываясь шутками, все трое уплетают ветчину без горошка, пьют красное вино и поздравляют друг друга с праздником.

«Что это там у тебя с твоей стороны, на тарелке, колбаса, что ли? Давай-ка ее сюда», — высматривает Джон.

Съедают и колбасу.

76 Коля открывает коробку с фаршированным перцем и опять безмолвно смотрит на Женю.

В коробке окурки от папирос и записочка: «для окурков».

«Черта ж ты ее сюда поставил», — обижается он.

Его прерывает Джон.

Трясясь от смеха, он протягивает Коле красную коробочку, на крышке которой надпись: «Дорожное мыло Ралле и К».

«Да что за дьявольщина… это еще что», — расплывается в улыбку Коля.

Этот инцидент зарождает сомнения, и взоры приятелей подозрительно начинают бегать по сервировке.

Находят баночку с ланолином, пустую коробку от конфет и халвы, обертку «галла-петер»2 без содержимого…

Удивление гостей растет с каждым открытием…

«Наконец, что ж можно съесть, а?» — спрашивает Коля, все еще не придя в себя от неожиданности.

«А вот, сырную бабку ешь»…

Джон начинает сомневаться в реальности этой бабки и прощупывает ее чайной ложечкой.

Бабка оказывается самой настоящей. В один миг от нее ничего не остается. Джон протянул было руку к апельсинам, но наткнулся на записочку: «Просят сие ничтожное количество апельсинов не есть, а оставить их завтрашним визитерам».

Так «разговелись» трое одиноких молодых людей, вдали от родных углов.

Далеко, далеко на Кавказе у Жени есть Надя и маленький Сережа…

Там «разговляются» не так. Далеко старики Коли. Там «разговляются» не так.

Далеко, очень далеко старики Джона… Джону некуда пойти. Джон один. У Джона никого нет.

За окном дождь. Капли стучат по железному карнизу.

Огней нет. Светлые четырехугольники исчезли…

Ночь переходит в день.

Христиане спят.

Пора спать и Коле, и Жене, и Джону.

Москва. В ночь под Пасху 1907 г.

 

Публикуется впервые.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 381/Р.

КОММЕНТАРИИ:

1 Гланк — старый, загнанный, безработный еврей («ничтожество Гланк»), персонаж пьесы С. Юшкевича «В городе», сыгранный Вахтанговым в Студенческом кружке (25, 26 февраля 1907 г.). В письмо Е. В. Стерлиговой также вложена фотография Вахтангова с надписью: «1907 г., Москва. Славной тете Кате на память о Гланке».

2 «Галла-петер» — марка шоколада.

77 ГАСТРОЛЬ
(ПЕСНЬ ИЗ ПЕЧАЛЬНОЙ ОДИССЕИ МОЛОДЫХ ПОКЛОННИКОВ ПРЕКРАСНОЙ МЕЛЬПОМЕНЫ)
30 апреля – 1 мая 1907 г. Москва

Греет яркое, яркое весеннее провинциальное солнышко. В таком городе, как Вязьма, оно и греет, и светит не так, как в Москве. В столице оно сухое, с лицом чиновника, греет по обязанности, нехотя, а здесь оно смотрит привольно, весело. Так нежно, нежно ласкает и этот длинный, пыльный ряд вагонов, и жалкий палисадничек у вокзала, и грязненькую ухабистую дорогу, и единственного извозчика у здания вокзала, и потертый цилиндр важного толстого господина, идущего под руку с величественной дамой с вуалью на шляпе.

Всем весело.

Весело и цилиндру с дамой, весело и извозчику, запросившему с них шесть гривен до города, весело и тем, которые примостились со своим тощим багажом на ступенях у входа на вокзал. На лицах этой маленькой компании нет и тени смущения от отсутствия извозчиков, а высокий и худой с морской накидкой молодой человек даже не обратил внимания на этот пустой случай и, несмотря на страшную боль, которую ему причинял отросток слепой кишки, предложил низенькой и толстой молодой дамочке идти пешком. Правда, шагов через сто геройство оставило эту парочку, и она преспокойно прибыла в город на извозчике, но все-таки… все-таки солнышко делало свое, и настроение их не менялось.

Игриво колыхаются от неясного ветерка концы кисейного белого банта и с черными полосками по краям у белой бумажной шляпы. В темных, красивых глазах обладательницы этой эфирной шляпы не прочтете нетерпения: она, покорно сложив руки, ждет возниц, которых должен прислать уехавший вперед цилиндр. Немного брюзжит коричневая жокейка и что-то бормочет своими губками, но и он только притворяется обиженным. «Я не выйду на сцену, если Вы не дадите мне пива», — мурлычет он, но подзатыльник мохнатого студента не дает ему кончить столь дерзкое требование, и он, приняв позу распорядителя, весело щелкает пальцем по чистенькой новомодной манжетке. Не менее покорно ждет и субъект с длинными черными волосами. Он выкуривает одну папиросу за другой и думает. О чем он думает? Может, об изрядном куше, вырученном от спектакля, может, еще о чем-то, столь же приятном — об этом известно ему одному.

Вот только у студента с большими волосами и давно выбритым лицом нет этого покорного выжидания. Он все суетится и бегает. То ему надо поговорить по телефону с полицией, чтобы прислали извозчиков, то он уже стоит у тумбы и читает афишу, которая гласит, что сегодня, 24 апреля представлена будет замечательная пьеса, включенная даже в репертуар Малого театра, после представления которой труппой русских артистов состоится второе отделение, состоящее из водевиля и танцев, то сей суетливый молодой человек болтается по буфету, заказывая для компании скромный, но подкрепляющий завтрак: кофе для себя и эфирной шляпки, чаю для косматого господина и «пива и квасу» для жокейки…

Извозчики поданы, вещи размещены. Расселись по парам, причем жокейку с трудом удалось оторвать от бутылки. «Я не выйду, если Вы не дадите мне…» — бормочет он тоненьким голоском, влекомый студентом. Увидав извозчиков, он сел в экипаж, закинул ногу за ногу, сказал искусственным баском: «Мило», и возницы тронулись…

78 Различного рода бывают сухопутные дороги: тропинки, проселки, железные, шоссейные и т. д. Все об этом знают еще из гимназии, особенно те, которым приходилось писать сочинение на тему: «Каким путем совершается общение человека с человеком на суше и значение этого общения». Но даже писавшие это сочинение, наверное, не знают, что существует «Вяземское шоссе», а между тем, как самое шоссе, так и способ передвижения и «общение вокзала с городом» достойны того, чтобы о них поговорить…

Представьте себе, что вы одиноко колыхаетесь по волнам беспредельного моря. Вы крепко уцепились за доску, которая держит еще вас над водой, вы со страхом глядите вперед, надеясь увидеть берег, а впереди все волны и волны. Вот, вас подкинуло… Чуть было не выпустили из пальцев точку опоры… На минуту спокойно и опять кидает из стороны в сторону, подбрасывает, опускает… Не хочется ни думать, ни кричать… Одолевает бешенство, и только, только хотите вы хоть выругаться и проклясть фортуну, как вас опять подняло, толкнуло, опустило. Растет ваша ярость, растет ярость волн. Вы злитесь на свое бессилие, готовы прыгнуть в волны, а вас все кидает и кидает, качает и качает… То же чувствуешь, когда едешь по вяземскому, с позволения сказать, шоссе.

«Сашá, она, действительно, неважная. А зимой хорошо…» — улыбается извозчик. Так и хочется дать ему по шее. Экипаж громыхается с кочки на кочку, трясет все внутренности, окоченела рука, держась за крыло, мозги перестают работать, а он с чисто русской добродушной улыбочкой беззаботно болтает.

«Ничаво. Оно действительно. Сашá незавидная. Што и говорить. А только надо сказать, уж больно зимой хорошо по ней ездить… Впрягаешь это, значит, троечку…» «Ладно, ладно, братец, не расписывай. В канаву свалишься. Гляди…» И так едешь, едешь, едешь…

«Ну как, Николай, ловко тебе, а?» — заорал заднему экипажу спутник эфирной шляпки. В ответ где-то далеко, далеко послышался слабенький голосок: «Я не выйду на сце…» и оборвался на ухабе…

Человеку свойственно много терпеть и вытерпеть. Доехали и наши мученики. Вот едут по Московской. Довольно длинная, спускающаяся вниз улица. С левой стороны «сад» с десятью чахлыми деревьями. Торчит объявление о народном гулянье. У ворот стоит единственный, кажется, в Вязьме блюститель порядка. В конце улицы, направо, двухэтажное здание.

Это — «Кавалевка».

В обычное время здесь благодушествуют извозчики, пьют чай и пиво, в обычное время это — обычный трактирчик с продажей крепких напитков. При трактирчике есть нечто вроде гостиницы. За цену, обозначенную на дверях комнат, можно иметь грязненький, с потертой и засаленной мягкой мебелью, номерок. Но в дни спектаклей, балов и маскарадов сей кабачок принимает более приличный вид. Из общего зала выносятся столики, ставится 12 рядов стульев с номерками, к потолку подвешивается керосино-калильный фонарь, и комната проветривается. В зале есть небольшая сцена, с подмостков которой местные любители знакомят публику с лучшими произведениями наших дорогих писателей, как то: «Не так живи, как хочется», «Воспитатель Флаксман», «Светит, да не греет», «Горе от ума», «Во дворе — во флигеле»… Теперь обывателям суждено было увидеть «Вечную любовь» Фабера, и благодарное население в лице своих интеллигентных представителей — членов вяземского землячества — радушно встретило молодую труппу русских артистов. Первым встретил председатель землячества.

«А, приехали. Так, так…» И ушел.

Вторым приветствовал товарищ его:

79 «Приехали. Хорошо, очень хорошо» и… ушел.

Третьим явился проведать деятельнейший член землячества, распространявший билеты:

«А, приехали. Приятно, приятно…» и… ушел.

После столь торжественного приема труппа стала размещаться. № 1 занял мужской персонал, № 2 — женский (героини, драматические инженю и комические старухи), в № 3 поместилась вторая гран-дам со своим женихом, очень корректным, вежливым и симпатичным молодым человеком в старом костюме рублей на 40. Пусть эта парочка не обижается на нас, и потому скажем: вторая грандам настолько приятная и хорошая барышня, что дай бог всякому такую невесту, а такому, как ее жених, и подавно. Но не будем касаться семейных отношений, а обратим свое внимание на смех, доносящийся из № 1.

На четырехспальной кровати, за перегородкой, лежат обладатели жокейки и морской накидки. Они разоблачились и благодушествуют… Накидка что-то рассказывает. Жокейка каждое слово рассказчика встречает хохотом.

«Иван Иваныч, какой вы шутник», — слышится женский голос. За трясущимся смехом жокейки нельзя разобрать дальнейшего. Смех разухабистый, от которого трясутся все поджилки, смех продолжительный, до слез.

То «герой» потешает «простака» импровизациями-анекдотами. Цилиндр вертится перед зеркалом. Сейчас надо будет «держать фасон» по городу. Пойдут сначала побриться. Репетируют «держание фасона». Изогнувшись в трубочку, стоит перед цилиндром курчавый студент и сладеньким голосом предлагает: «Не желаете ли, Вениамин Маркович, папиросочку». Цилиндр важным жестом, не глядя на коробку, берет папиросу и небрежно вставляет ее в угол рта.

«Спичку! Не видите, что ли, — набрасывается студент на господина с длинными волосами. — Угодить не умеете, а авансы вам подавай. Пожалуйте-с, Вениамин Маркович, прикурить»…

Господин с лохматыми волосами поспешно исполняет приказание и подобострастно подает прикурить.

Цилиндр держит фасон.

«Рубликов на двести, черт меня побери, а? Не похож я на рубликов триста, а?» — весело хохочет он, поправляя пенсне и любуясь на свой цилиндр, который, кстати сказать, приобретен у татарина за полтинник. Идут в парикмахерскую и здесь «держат фасон». Платят семь гривен, последние семь гривен, и величественно удаляются. Встречная публика с уважением глядит на цилиндр, и до ушей его долетает: «артист, артист». Труппа себя рекламирует.

* * *

Спектакль должен начаться в половине девятого.

Но вот уже семь часов, а нет ни реквизита, ни обстановки на сцену, ни рабочих, ни билетов. Раз пять бегали в сад за товарищем, продававшим билеты, но он не являлся, предпочитая гулять с дамой сердца. Пьяные Александр и Арсений, получив маленький аванс, и носа своего не показывают. Труппа злится, ругается, но ничего не делает. Кое-как к десяти часам удается найти билеты и с грехом пополам дать обстановку первого акта. В половине одиннадцатого после третьего звонка хромой Александр потянул занавес кверху. Глазам зрителей представилась жалкая обстановка бедного музыканта. 80 Направо три стула, на одном из которых лежит скрипка в футляре без струны; грубый солдатский пюпитр, позади импровизированный письменный стол, покрытый ковровой скатертью, справа неизмеримой величины потертый диван. В левом углу неуклюжие зеленые ширмы, за которыми предполагается кровать музыканта.

За столом сидит старик лет пятидесяти и читает «Смоленский вестник» за июль 1901 года, перед ним пустой стакан и скорлупа трех яиц, принесенных из второго номера. (Их кушала героиня — яйца ее единственная пища.) Но политика не интересует музыканта. «А, да какое мне дело до политики», — произносит он после минутной паузы и, отбросив газету, идет к трехструнной скрипке. У него болит рука, о чем свидетельствует повязка черного платка, принадлежащего второй гран-дам, ему трудно сыграть что-либо, и он жалобным тоном произносит фразу, которую со страхом ждет герой, стоя за кулисами.

«Только и умею теперь, что спать», — жалуется музыкант и прислушивается: «а вдруг сценариус забудет постучать» мелькает в его голове, обтянутой грязным, облезлым париком. Но стук раздается, и герой входит. Долго, долго говорят они и об ушах, и о руке, и о ресторанах, пока наконец героиня не стукнула в дверь. Это она пришла к герою. О чем-то переговариваются через дверь, причем героиня весьма музыкально напевает: «Я, право, Клара, я, право, Клара, и вместе с милым нас будет пара»… Герой убегает в левую дверь, за ними бежит музыкант, но пара милых уже на сцене подбрасывает ключ от дверей № 1. Коварный герой целует руку у милой, и последней так приятен этот поцелуй, что она подает и другую руку. Она притворяется, что ей впервые целуют руку. Потом впускают бедного музыканта и танцуют вальс. Но музыканту не по себе: он расстроен плохим сбором, и ему не до танцев. «Шубарт», — орет он. Вальс прекращается, и музыкант идет за кулисы, сообщив публике, что он попробует там нового ученика, но на самом деле он берет скрипку и выжидает слов: «А это для…» После этого надо изобразить звук лопнувшей струны.

Герой и героиня о чем-то говорят, кажется, о том, что у героя есть юная и цветущая невеста (эти слова вычеркнуты по просьбе самой невесты), и что он поклялся ей в вечной любви. В доказательство этих жестоких для героини слов он достает два обручальных кольца. Героиня читает под суфлера надписи на кольцах и вдруг останавливается при звуке лопнувшей струны. Герой притворяется, будто не знает, что это хлопнул струной за сценой музыкант, и спрашивает: «Что это?»

Героиня медленно подходит к пустому футляру, глядит в него и так протяжно, протяжно говорит:

«У скрипки лопнула струна»…

Пьяный Александр поспешно опускает занавес, и в зале раздается два, три, четыре хлопка.

В уборных дух уныния.

«Черт знает, что такое. Что вы делаете, господа», — разоряется цилиндр.

«Я не выйду на сцену…» — сюсюкает жокейка.

«Скандал, скандал», — вопит герой.

Комическая старуха заламывает руки, поднимает брови и тоненьким голоском удивляется: «Ведь это ж ужас. Бог знает, что такое».

Драматическая инженю со страхом думает о своем выходе и скорбно глядит на всех.

«Поднимите тон, поднимите тон, господа».

«Я устал, я ничего не могу», — вопит музыкант.

Начинается второй акт.

81 Герой и героиня сентиментальничают и не знают ролей. «Клерхен, Клерхен», — жалобно поет герой. «Вальтер», — твердо и властно произносит героиня. Неопытный герой не умеет обнять и поцеловать. Он похож на щенка, слепого щенка, тыкающегося мордочкой в тарелку с молоком. Да ему и не до поцелуев: героиня, обняв его, испачкала белилами его новый костюм; он думает о белом пятне, а сам что-то неясно бормочет. Героиня не понимает его и спрашивает: «Что с тобой, Вальтер?»

«А видишь ли, я люблю тебя в твоих тряпочках, да, в милых тряпочках, и потом… ах Клерхен, Клерхен, если б ты знала», — отвечает он и глядит на концы своих длинных пальцев.

Входит цилиндр. Развязно и свободно держит он себя, гуляет по комнате, ругается и все просит «сказать ему пожалуйста». Потом приходит драматическая инженю и вторая гран-дам и ищут новый портрет, который подарен герою на письменный стол, и скатерть, вышитую к Рождеству. Гран-дам хвастается тем, что умеет краснеть, когда ей захочется, и очень жалеет о каком-то голубом платье. Является цилиндр и уводит жену в «Орфеум». Герой остается с глазу на глаз со своей невестой. Бедный, он уж устал, а тут извольте вести такой разговор:

Она. Заклинаю тебя всем святым, скажи: да или нет?

Он (молчит).

Она (с ненавистью). Ах!!

Он (разгораясь). Если б ты только знала… (Глядит на ногти.) Если б я только мог рассказать (глядит на ногти)… если б эти немые стены (указывает на кулисы)… Несчастного героя выручает музыкант. Он врывается на сцену в шляпе жениха второй гран-дам и во все горло орет: «Шубарт, голубчик».

Воспитанный и деликатный герой делает жест по направлению невесты и как бы говорит: «Как это неприлично: здесь дама». Музыкант раскланивается и садится писать контракт. Рисует чертиков и ждет, когда же уйдет невеста.

Он. Марта!

Она (решительно). Прощай!

Музыкант вздохнул свободно: еще один выход героини, и конец акта. Появляется и героиня и просит музыканта на завтрак. Музыкант бежит переодеваться.

Герой. Останься со мной.

Героиня. Я не могу остаться с тобой.

Герой. Я хочу, чтобы ты осталась.

Героиня. А я не хочу — и не останусь.

Герой. Ну, так иди, куда хочешь.

Героиня медленно уходит за кулисы.

… В публике три хлопка.

Настроение в уборных понижается.

«Вымарать Витмана… Ведь это провал… Не знаем ролей».

«Возьму и вымараю. К черту Витмана».

«Боже, до чего ужасно».

«Я не выйду на сцену…»

«Ставьте третий акт… Что? Аванс! Подите к дьяволу!»

«Позвольте… Справедливость… Коптит лампа.»

Все перемешалось. Толкаются; друг друга не понимают… Хаос.

Александр собирает свои силы и тянет занавес. Публика видит обстановку третьего акта. Музыкант бреется бритвой представителя вяземского землячества. 82 Потом приходит самый большой дурак, который когда-либо попадался на пути у музыканта, и просит дать ему хоть высморкаться. Но строгий учитель не дает ему сделать этого. Вбегает героиня с номерами «Смоленского вестника» и тычет пальцем в объявления: здесь музыкант должен прочесть о себе. Пока он читает, ученик ловеласничает с героиней, но получает отпор. «Нет, так нет», — говорит он обиженным тоном и, покачивая головой, уходит. Затем комическая старуха докладывает, что пришел Витман. Музыкант поспешно переодевается и прикалывает на грудь пряжку с пояса героини. Становится в позу и с грустью думает о том, как сейчас будет врать цилиндр.

«Можно, наконец, войти в пещеру льва?» — слышит он и что-то бормочет про то, что у него нет зубов. Входит сгорбленная, кудластая, с белым лицом фигура. «Здравствуйте, дорогой Фюгинг», — приветствует она музыканта. Последний сначала обомлел от неожиданности: он никогда не слышал этого тона на репетициях, потом закусил губу и придержал пряжку на груди. Долго и скучно они говорили. Из-за кулис слышалось:

«Боже, как длинно».

«Боже, как скучно».

Всему бывает конец. Кончился и разговор с цилиндром, кончился и акт. В последний раз потянул Александр веревки занавеса и остановился на полдороге. Подпихнул, опять застрял, опять толкнул. Занавес опустился.

Публика громко аплодирует: она рада, что пьеса кончена, она благодарит за окончание…

[Потом шел водевиль. Лень писать о нем. Одно могу сказать: балаганили вовсю. — Зачеркнуто.]

С ночным поездом укатили все в Москву. Остались жокейка, лохматый господин и игравший музыканта. В номере душно, грязно. На вещах копоть, все разбросано, раскидано. Тусклая лампа печально освещает этот кавардак.

На грязном столе, среди карандашей, грима, воротничков, баночек, тряпок, воротничков, стоят три бутылки пива. Молча пьют горе-любители теплую и горькую жидкость. Студент считает кассу. Лицо его выражает усталость, хочется спать, а он все считает, записывает и считает. Дефицит. Дело дрянь. Вот тебе и помощь землячества.

«Если б я знал, я не вышел бы на сцену…» — зевает жокейка и встает устраивать себе постель. «Спектакль-таки ничего себе спектакль», — бормочет лохматый и тоже примащивает себя на покой.

Через несколько минут слышится их дружный храп.

А студент все считает. Отопьет из стакана и опять углубится в расчеты. С каждой цифрой лицо его вытягивается. Он окончательно убеждается в наличии дефицита. Печально покачивает головой и задумывается. Он думает о том, как цилиндр будет искать золотой, чтобы «старику пятерку хоть показать» после «расчетов с ректором», о том, как морская накидка мамашу свою надует, о том, как драматическая инженю сумеет пополнить казенные деньги, о том, как жокейка в Коломну поедет и купит себе сапоги, о том, как суфлер достанет денег на квартиру… Много грустных дум. Много горьких дум. Вдруг он решительно складывает свой бумажник и наливает полный бокал пива. Во взоре сквозит уверенность. «Клин клином вышибают». «Поедем в Клин».

83 И, довольный этим решением, он поднимает бокал: за Ваше здоровье, славные и хорошие тетя Катя, Шура, Вера Любимовна, Ипполит Петрович, Веничка, Коля и Джон!

Окончено 1 мая 1907 г.

Переделал для газеты 3 августа 1907 г.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 1 – 24.

Впервые опубликовано: Терек. Владикавказ, 1907. № 176. 5 августа. С. 2.

* * *
2 мая 1907 г.

Весна. Лето. Осень. Зима.

Рай цветов… Огонь солнца… Море плодов… Холод льдов.

Бесконечная смена времен, бесконечное повторение четвертей секунд вечности. Сто тысяч лет — вот сутки вечности. Где конец безмерной бесконечности. Горе слепому, горе жалкому.

Оттолкнуть ногою шар земли, шагнуть в новый мир миров, обнять неведомое прекрасное…

Проклятье цветам, проклятье солнцу, проклятье плодам, проклятье льдам.

Обнять неведомое прекрасное, то прекрасное, что прекрасно оттого, что неведомо.

Окунуть мысль в море творчества. Украсить царственное чело Мысли короной бессмертия, творить, создать и пасть к ногам своего творения. Парить в пространстве свободной мысли, скользить меж звезд, ласкать лучей крупинки. Вырвать сердце, выжать мозг…

Мысль души! Жизнь принадлежит тебе. Возьми ее. Живи.

Своею мощною рукой залей весь этот ад земли. Трудов не трать напрасно и пошленький клубок, где правда, ложь, свобода, рабство, любовь и злоба сплетены, не пробуй разбирать. Залей его своим могучим словом бога, сотри лицо земли и дай нам светлый Мысли рай.

Бездна крови. Горы страданий…

Пылинки счастья с тощих былинок радости.

Красный пот чела, насущный хлеб и меч — вот жизнь земли. Во мраке черного будущего блестят сухие глаза смерти.

Человек! Спроси себя: где жизнь твоя.

Смерть, ответь: где смерть твоя.

Молчанье камня. Тишина гроба.

Мысль мысли, дай мне бессмертье! Я сотру с рабского лба тяжелый пот, швырну насущный хлеб, сломаю меч… Я гордо взгляну в стеклянные глаза жизни и скажу ей, зачем я живу. Я буду господином жизни. Она — моей рабой.

… Молчанье стен… Тишина могил.

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 25 – 26.

* * *
3 мая 1907 г.

Далекая моя…

Тебя нет со мной, но я вижу в царстве грез моих… Ласкают тебя нежность солнца, бархат звезд. Ты томно перебираешь тонкими и гибкими пальцами пышное серебро белого месяца и тихо плывешь в эфире фантазий.

84 Тебя нет со мной, но я чувствую тебя каждым нервом мысли своей. Я обнимаю тебя грустным взором глаз, я несу тебе слезу мою.

Далекая моя.

Нет дерзких помыслов в крови моей. Я хочу еще дальше отодвинуть созданье грез моих. Хочу окутать его тенью розовых облаков… Смотреть в даль тумана, простирать прямые руки к глубине неясных очертаний. Творить неслышную молитву своему светлому Богу.

Далекая моя, как ты близка мне…

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 27.

Впервые опубликовано: Терек. Владикавказ. 1907. № 164. 22 июля. С. 2.

* * *
3 мая 1907 г.

Туда…

К Небу…

К голубому ковру, затканному несчетными крупинками голубого серебра…

К жилищу богов, в мир святых теней, к неясным берегам безбрежного океана мечтаний.

Подальше от земли.

Туда…

В бездну…

К черному дыму, пронзенному криками красному пламени.

К царству дьявола, в мир обугленных костей, в раскаленную пасть горнила грешников.

Только дальше от земли.

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 28.

* * *
3 мая 1907 г.

Сереже

Кровь моя, счастье мое, жизнь моя…

Маленький, нежный, хрупкий, тоненький…

О, если б знал ты, как бьется мысль моя, когда устами грез моих касаюсь пуха твоих волос… Как хочется прижать тебя к родной тебе груди, как хочется сказать о мудрой и жестокой жизни, как хочется спасти тебя от глаз гнилых земли.

Любовь моя, мой помысел, все счастье моей нелепой жизни…

Моя душа слилась с ее душой в одну большую душу… Огонь своей крови смешал с огнем крови ее. Ты наш, наш неясный, маленький и хрупкий. Ты — наше солнце, блеск весны.

Ты — яркий огонек во тьме моих исканий. К тебе иду. К тебе несу слезу своих страданий. Тебе отдам всю глубину своей испорченной души. Разбей ее…

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 29.

85 * * *
4 мая 1907 г.

Склонил чуткое ухо к говору жизни. Лязг цепей, шипение крови, вздох смерти, шепот любви, крик красных слов, гул черных дел…

Не утомляй себя напрасно и сил мозга не напрягай: в тайник загадки не проникнешь. Бей больную грудь отвислыми руками, сжимай виски, остри свой взгляд, пронзай им тьму.

Скорее из зрачка нить крови побежит, скорее высохнет и сломится кривая мысль, скорей душа нальется кровью тела… а тайников грядущей тьмы тебе не увидать. [Не спрашивай себя, зачем живешь. — Зачеркнуто.] У мраморной улыбки жизни ответа не прочтешь. Сложи покорно руки, соедини ресницы глаз и жди. Она придет. [Придет сухая Смерть. — Зачеркнуто.] Из недр неотвратимого, из туманов неведомого могучей поступью идет твоя Неизбежность.

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 30.

* * *
4 мая 1907 г.

Вянут, сохнут
Жизни дни…
Морщины на челе родятся.
Гибнут, тонут
Жизни дни…
Кудри в седину рядятся.
Плачет, стонет
Мысль моя…
Мозг оживить ее не может.
К богу, к богу, —
Жизни дни!
Идите в могилу,
Мысли мои!..

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 31.

[ПОРОГИ РЕДАКЦИЙ]
10 мая 1907 г.

Завтра Шура понесет в редакции «Золотое руно», «Перевал», «Факелы» вещицы, сотворенные мной 3 и 4 мая. Очень любопытно, что ей ответят. Сам я не имею храбрости. За все время посылал: В «Русь» («Ответ Фингалу»), в «Донскую Речь» («Сен-Симон и сен-симонисты»1), в «Новое Обозрение» («Человек»2). Из первой ответили: «по не зависящим от редакции обстоятельствам статья помещена не будет», 86 из второй и третьего… ничего не ответили. Это было давно. Что-то будет завтра? Если примут — займусь серьезно…

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 34.

КОММЕНТАРИИ:

1 Статьи «Ответ Фингалу» и «Сен-Симон и сен-симонисты» не сохранились.

2 Возможно, имеется в виду эссе «Человек» из Журнала-дневника «Гимназические годы» (1902). См. наст. изд., т. 1, с. 61 – 62.

Е. Б. ВАХТАНГОВ — Е. В. СТЕРЛИГОВОЙ

Московская губерния г. Звенигород

Екатерине Владимировне Стерлиговой

Солдатская слободка

17 мая 1907 г.

Тетя, Вы не откажетесь написать, как Вам понравилась сия вещь?

Думаю направить ее в печать: в «Золотое руно» или в «Факелы», или в «Перевал».

О результатах, коли интересно, сообщу.

Не дай Бог, если Ваша мама узнает, что я делюсь с Вами такими ужасными вещами!

 

Из диалогов Ипполита Петровича1.

— Послушайте.

— Что?

— Вы здешний?

— Кто? Я?

— Ну да! (пауза)

— Нет.

 

— Ипполит Петрович!

— Что?

— Вас зовут Ипполитом Петровичем?

— Кого? Меня?

— Ну да. (пауза)

— Нет.

 

— Подите к черту!

— Кто? Я?

— Ну да. (пауза)

— Не хочу.

— Тону!

— Спасайся.

— Мне протягивают руку помощи!

— Тони.

 

87 — Хочу жить!

— Живи.

— Мне говорят, что стоит жить!

— Умри.

— Хочу труда!

— Трудись.

— Человек должен трудиться!

— Не делай ничего.

 

— Ваал!

— Поклонись.

— Надо молиться своим богам!

— Отвернись.

— Враг!

— Прости.

— Врагу надо простить!

— Убей.

— Друг!

— Люби.

— Друзей надо любить!

— Ненавидь.

— Она!

— Возьми.

— Идет ко мне.

— Уйди.

 

Улыбнулись Вы моей балладе… И прекрасно.

Я люблю, когда люди смеются. Если Вам не лень читать, пришлю еще одну вещицу.

Я редко с кем делился раньше своими шалостями пера. Что-то нынче случилось со мной: откровенничаю больно.

Прощевайте, пока.

Мук райских Вам желаю.

Женька

Теперь нет у нее ее здорового, розового и упругого, как мяч, тела…2

Теперь нет у нее ее живых, блестящих черных глаз…

Она, живя, умирает.

Гниль все глубже и глубже проникает в ее тело и разлагает клетку за клеткой.

Глаза все меркнут.

Редеют волны волос.

Грубеет и сипит голос.

Скоро мысль начнет гнить в своих ложбинках.

Жизнь отнята. Та жизнь, которая дается только раз…

А на дворе весна.

Солнце живит зелень полей и лесов, отражает себя в глубине чистых и холодных прудов, играет на лицах счастливых довольных людей, греет холодную грудь гор, ласкает бирюзу морей.

 

88 О, проклятье тебе, похотливый зверь! Отброс рода человека! Ты отравил ее тело. Отнял блеск глаз, сгноил корону волос, высушил гибкость голоса. И ты, первая и сильная половина разумных существ, ты, господин рабынь, ты думаешь, что жизнь, тобой убитая, уйдет в могилу, покорно лобзая твою поганую руку!.. Яд смерти, насытив тело, всосался в душу. Здесь растет цветок, черный цветок черной души. Погубленная жизнь требует мщения… Выше и выше к темному небу тянется темный стебель… Горе тебе, царь жизни!

 

«Милый, пойдем со мной. Я обожгу тебя поцелуем губ своих… Я задушу тебя в страсти своих объятий… Ночь весны так хороша… Я дам тебе в эту ночь ласки весны… Пойдем со мной!»

«Я женат. У меня есть дети. Не соблазняй меня красотой своего тела. Я слаб. Уйди».

«Посмотри в мои глаза. Ты видишь это море страсти, ты читаешь в них ад блаженства… Иди со мной…»

Пошел за ней.

Пал.

 

«Свободный юноша… Не красней. Ты еще не знаешь любви. Я зажгу твою кровь, заставлю трепетать твое тело в муках наслаждений. Я прижму тебя к белой груди, унесу в мир ласк».

«Как ты страшно говоришь. Я не понимаю тебя, но чувствую, что ты говоришь нехорошее. Не трогай меня… У меня есть невеста…»

«Дай мне свою руку… Ты видишь, как поднимается грудь моя, ты слышишь, как замирает сердце в ожидании чар, ты чувствуешь, как горят мои щеки… Идем, идем ко мне…»

Один. Другой, Третий…

Год. Два. Три…

 

Серые волны вздымают ветер осени в эту глухую ночь.

Плачет море.

Жмется к холодным уступам, хочет согреть свою волну у тела мертвой скалы и с яростью кидается назад, встретив лед гранита. Бешено трясет гривой и глухо стонет.

Ей не страшно это море… Пусть оно зловеще гудит и плещет. Пусть ветер треплет ее реденькую косицу сухих волос и носит смрадное дыхание ее тела над величием картины бушующего моря… Пусть мелкий дождь покрывает ее простертую вперед руку крупинками холодных слез. Пусть буря срывает с нее жалкие лоскуты когда-то роскошных одежд.

 

89 Там, вдали от берега, чуть мерцают огни окон жителей города. Отходят ко сну… Лягут в мягкую, теплую постель… Муж, жених, любимый человек и тот несчастный, который купит себе любовь… Все погрузятся в радости сна любви… Они не видят протянутой и выпрямленной руки, не слышат проклятий беззвучно шевелящихся губ. Их не тревожит стеклянный, пронзающий тьму дикий взгляд ее неподвижных глаз…

Но вот губы перестали шевелиться… На окаменевшее лицо нисходит жизнь… Кривятся углы рта. Сходятся брови… Ехидно полузакрывается один глаз… По щекам ложатся резкие складки. На сухом лице играет черная улыбка… Стан сгибается. Она шлет свою дьявольскую улыбку спящему городу.

 

«Спи, проклятый! Спи и наслаждайся. Спи и передавай свой яд жене, невесте, детям. Упивайся блаженством и из рода в род переливай гнилую кровь. Пусть ржавчиной покроется твой мозг, твоя душа и мысль твоя… Прими мои проклятья… Я смеюсь над тобой…»

Буря завертела раскат дикого хохота…

Хохот отмстившего победителя.

 

Злобно кидало море дряблое тело в грязных лохмотьях от утеса к утесу… Било ее маленькой головой о камни, носило на гребнях свирепых волн… Долго не хотело взять в свои глубины изъеденный червью стан…

Потом со стоном погрузило его в бездну.

Напишите о впечатлении, оставленном на Вас этой вещью. (Если только осталось какое-нибудь впечатление).

Считаете ли Вы сию штуку достойной печати?

Не будет ли попрано то уважение к печатному слову, которому мы научены?

Благ!

Женька

 

Получил Вашу открытку с грибами…

Сегодня уехать не придется, так как не достал денег.

Вы справьтесь по телефону (115-03) у дворника, уехал ли я, и в зависимости от его ответа действуйте.

Если не уеду, то 21-го к 8-ми ч. вечера буду ждать и напою тетю Катю кипяточком.

Письмо публикуется впервые. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 379/Р.

КОММЕНТАРИИ:

1 Ритмизованная проза в ницшеанском духе («Из диалогов Ипполита Петровича») в Тетради № 2 датирована 10 мая 1907 г. (Л. 36).

2 Прозаический набросок «Теперь нет у нее…» в Тетради № 2 датирован 14 мая 1907 г. с пометкой «Предлагаю себе обработать следующую тему. Эта схема; схему надо отделать» (Л. 38). Впервые опубликовано: Терек. Владикавказ, 1907. № 161. 19 июля. С. 3.

90 Е. Б. ВАХТАНГОВ — Е. В. СТЕРЛИГОВОЙ

Московская губерния,

г. Звенигород

Екатерине Владимировне Стерлиговой

Солдатская слободка

17 мая 1907 г.

Посылаю Вам это маленькое описание нашего Терека.

Очень прошу не забывать меня.

Поклон Вам от моей супруги, которой расскажу о Вас.

Получили ли свои карточки?

Мне все кажется, что до Вашего Звенигорода почта ходит очень неисправно.

Женька

 

Стою на белой снеговой вершине1.

Скрестил руки и гордо смотрю в бездну.

Там, внизу, бешеный рев вод, рожденных вечными льдами.

То Терек поет песнь гор и несет ее в долину. Он не борется со скалами, мощно, по-братски обнявшими его: он ликует, он горд любовью своих сестер. В безграничной радости он кидается к ним, в безумном счастье обнимает их и омывает каменную грудь белыми слезами. От одной к другой, бешеный, как молодой львенок, полный гибкой страсти, резких движений, упоенья жизнью…

Кружит, мчится, прыгает, рвется вперед…

То тихо журчит… Вдруг победоносно вскрикнет, загудит, заревет…

Порывисто обнимет скалу, тряхнет белой гривой, отпрянет назад, закружит; бросится в другую сторону и с улыбкой перекатит быстрой и веселой волной камень.

Бежит вперед, вперед.

А там долины зеленого бархата.

Там простор.

Но там нет мощи, нет места льву.

Пасутся овцы, поет пастух. Нежный ветерок целует тонкую былинку…

Глядит со страхом. Не колышет гривой.

Вперед, вперед. Быть может, там есть жизнь…

Все ровнее, ровнее.

Пески… Сухой лист кустарника.

Присмирел… Грустно опустил гордое чело. Тихо плачет печальною волной…

Порой вздрогнет… Плавно, медленно, скорбно тянется вперед.

Вот коснулся зеленых, терпких и теплых вод. Захлебнулся…

Растаял… Смешался…

Поднимаю свой взор и на горизонте вижу пестрые точки: золотые, красные, зеленые…

Над ними черный дым фабричных труб. Все окутано чадом человеческого дыхания… Ухом бога слышу лязг цепей, проклятье труду, молитвы богам, красные крики свободы, серый рев рабов тьмы…

Ты там.

Дышишь воздухом города.

91 Страдаешь жизнью горожан.

Я зову тебя.

Кричу больной грудью. Выпрямляю руки.

Ты идешь.

Спокойное, ровное лицо.

Белые, опущенные кисти рук…

С головы до ног блестящие одежды.

Мягкий, прямой взор глаз.

Кидаюсь к твоим ногам.

Молю.

Тебя нет со мной.

Ты там — в душном городе…

В дороге вспоминаю Вас и пришлю в Бронницы доказательство этого.

Письмо публикуется впервые.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 380/Р.

КОММЕНТАРИИ:

1 В Тетради № 2 стихотворение в прозе «Стою на белой снеговой вершине…» датировано 8 мая 1907 г. (Л. 32). Впервые опубликовано: Терек. Владикавказ. 1907. № 164. 22 июля. С. 2.

* * *
22 июня 1907 г. Владикавказ

Тень…
Простор…
Белый день —
Твой убор.
Идешь легко…
Счастья не дано…
Мысли далеко.
Давно.
Прочь,
День земли!
В душе ночь…
Убор в пыли.

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 52.

ДРАМАТИЧЕСКИЙ НАБРОСОК
12 июля 1907 г. Владикавказ

У Ивана Порфирьевича двое детей: дочь Ольга 22 лет и сын Сергей 20 лет. Ольга окончила гимназию, Сергей первый год в Университете. Отец привязан к детям, отказывая себе во всем, старается дать им образование. Ольга мечтает о курсах. Это энергичная женщина, с твердой волей, немного упряма. На вещи смотрит 92 просто, не идеалистка. Ее интересует рабочее движение. Следит за событиями и угнетена своим положением, которое считает бесполезным. Сергей нервный, больной, с чуткой душой мальчик. Очень замкнутый. Любит одиночество. Хороший музыкант. Очень увлекается музыкой и мечтает о времени, когда сочетание звуков будет лучшим орудием борьбы с грубостью и животностью в человеке. Музыка — единственное искусство, где пошлость не может иметь места. Болезненно воспринимает известие о движении в столице. Товарищ Сергея немец Вольфсон — увалень, брюзжит. У него напускное равнодушие к кровавым событиям. Выдает себя за академиста. Все обещает уехать в Германию, когда будут деньги. Любит Ольгу, но на словах осмеивает ее порывы. Это телохранитель Ольги. За Ольгой волочится некто Краснов, товарищ по гимназии Сергея. Личность низменная, угодливая. Сергей привязан к нему за его способность к музыке. Сергей видит недостатки Краснова и мучается. Сергей любит Надю Рогович, подругу Ольги. Это девушка с чистой душой, но слабая и безвольная. Страдает от недостатка сил, боготворит Ольгу и мечтает о работе с ней на пользу народа. Няня.

Первый акт. Ольга собирается в Москву. Конец августа. В Университете еще занятий нет, поэтому студенты не едут. Отец с радостью соглашается отпустить Ольгу, обещает помочь ей. Просит быть поосторожнее и не слишком близко принимать к сердцу то, что может случиться. Ольга сообщает о своем решении Вольфсону. Тот прямо убеждает ее не ездить этот год и подождать, пока все успокоится. Ольга тверда. Краснов лицемерит и защищает Ольгу. Вечерний чай. [Весь набросок зачеркнут.]

I

Столовая. У левой стены ближе к авансцене окно, около него стоит длинный стол, припертый узкой стороной к стене, на нем графин с водой и пепельница. Вокруг 5 стульев. Посередине задней стороны буфет, около него столик с самоваром и спиртовкой. Здесь же кофейник. С правой стороны у стены лестница, начинающаяся с половины стены, идущая наверх, в комнату Сергея и Вольфсона. Под лестницей письменный стол Вольфсона. Нижняя обшивка лестницы и стена под ней украшены в грубом порядке открытками и расписанием. На столе беспорядок. Посреди авансцены, параллельно рампе — софа. Перед софой низенький круглый мягкий табурет (пуф). Над столом у буфета стенные часы. С другой стороны буфета картина, под нею чайное полотенце на деревянном крюке. С потолка спускается лампа с белым плоским абажуром.

Вечер. На сцене нет никого. Часы бьют 6. Темно. Только из окна вечерний свет врывается полосой. За сценой слышна игра на рояле. После паузы с лестницы сходит Няня и идет к столику у буфета; берет самовар и уносит в дверь справа. Сверху доносится спор двух голосов. Затем по лестнице спускаются Ольга и Вольфсон сзади.

II

Вольфсон. Нет-с, Ольга Ивановна, это было бы безумием. Я не выношу фраз и потому… Ольга (спустилась). Погодите. Сергей опять играет. Не может понять, что это мешает папе. [Он и так мало спит — Зачеркнуто.] Вольфсон. Ну-ну, подите, умиротворите его, а я буду [нрзб.]. Почитаю.

(Ольга уходит налево. Вольфсон садится за свой стол. Закуривает и берется за книгу.)

93 III

Иван Порфирьевич (в жилете. Он только что умылся. Вытирает руки полотенцем. Зевает). Вольфсон (оборачиваясь). А, проснулись, Иван Порфирьевич. Небось, Сергей разбудил своими рапсодиями. (Продолжает читать.)

Иван Порфирьевич (зевая). Ну вот еще, выдумываете. Поспать под музыку, знаете ли, это очень приятно. Еще древние римляне, бывало, поедят, попьют… А что ж самоварчик-то, а? Поставили… (Зевает.) А вы все подзубриваете.

Вольфсон (не отрываясь). Да, почитываю.

Иван Порфирьевич (вешает полотенце на плечо. Подходя к Вольфсону). А, газетку читали… Позвольте-ка мне… Побалуюсь малость. (Берет у Вольфсона газету и ложится на софу. Медленно разворачивает газету и тоже читает.)

Вольфсон. Особенного ничего. Все то же. Вот только коллеги опять балуются. Ультиматум предъявили. Жди теперь, когда университет откроют. Иван Порфирьевич. Да, печальная история. Но ничего не сделаешь: молодо-зелено бродит…

Вольфсон. Гельды3* имеют, вот и бродит… Я вот третий год, а все на первом… В Германии это нельзя. Надо учиться, а потом политика. Черт их возьми с их политикой.

Иван Порфирьевич. Не ворчите, молодой человек, вы бы вот лучше… узнали б, поставили самоварчик или нет…

Вольфсон. Это можно. (Уходит направо.)

Сергей (входит слева). Ты, папа, прости… Я разбудил тебя… Но, видишь ли, у меня настроение… (Садится на пуф у софы, опустив на руки голову.)

Иван Порфирьевич. Да брось ты, пожалуйста. Пристали — музыка разбудила… Меня пушками не разбудишь, а он, вишь ты, музыка. (Добро.) Играй, играй, мальчик… Что это у тебя вид такой? Болен, а? (Приподнимается.)

Сергей. Нет, так… А где Карл? Вот парень несчастный… К науке рвется, а время такое, что не до науки.

Иван Порфирьевич. Да, что и говорить… Кому теперь хорошо. Ничего, придет время, будет хорошо… будет… Ждать надо. [В мое время умели ждать. — Зачеркнуто.] Вот, надо тебе сказать, жду я самовара, не дождусь… А няню бить не собираюсь. (Добродушно смеется. Встает.) Поди, милый, поиграй. А чай будет готов, поболтаем. Олечку послушаем. Что-то она рассказать нам собирается. (Вдруг.) Не думай, Сережа, это ничего. Пройдет. Скоро будет хорошо. В Москву поедешь… С Олей поедешь…

Сергей (быстро). Как с Олей!..

Иван Порфирьевич. А вот и не скажу, и не скажу… Будь веселым, тогда скажу… Накось; думай теперь… (Направился к дверям. Сергей с улыбкой смотрит ему вслед, не вставая с пуфа.)

Иван Порфирьевич (оборачивается и, видя улыбку сына, возвращается. Подходит сзади Сергея, кладет ему руки на плечи, наклоняется и таинственно, с расстановкой сообщает). Оленька… сегодня едет… в Москву.

Сергей (быстро положив свои руки на его). На курсы!.. Иван Порфирьевич. Приняли, голубчик, приняли. Рада радехонька… Ну, будь весел, мальчик… Не огорчай ее своим видом…

94 Сергей. Папа, ведь она там… Ведь ты ее знаешь…

Иван Порфирьевич (прерывая). Ну, чего там… (Чуть с заминкой.) Она твердая… Она не девочка… Все хорошо будет… (Расстраиваясь.) Не придумывай глупостей… А ты, ты в самом деле за нее боишься. (Овладев собой.) Вот ты расстроен, потому и… и… Надо радоваться… Ведь она, бедная, здесь стосковалась. Сергей, если ты будешь корчить такие лица, я… (со слезами) запрещу тебе бренчать, я… прогоню твоего Карла и… не буду пускать…

Сергей (улыбается. Крепко жмет руку отцу). Я рад, отец. Я рад за Олю… Ничего. Даст бог, все будет хорошо. Она умная…

Иван Порфирьевич (вытирает слезу полотенцем). Расстроил ты меня, мальчик… Погоди, нажалуюсь я твоей…

Сергей (шутливо прикрывает ему рот рукой. Комически строго). Отец, оставь угрозы! Сие есть тайна… и тайна великая.

Иван Порфирьевич. Ну, что ты будешь делать… Грозит отцу пальцем… Пойду-ка я оденусь. Чего доброго, побьешь еще… (Посмеиваясь, уходит.)

(Сергей садится на пуф. Задумывается. Потом берет газету. В передней слышны голоса Краснова и Ольги. Он быстро берет газету и уходит наверх.)

Входят Краснов и Ольга.

Краснов. От души поздравляю Вас. В наше время трудно, знаете ли, попасть. Ограничения в виде золотых медалей, благородной крови и кости, толстенького кармана и пр. … Рад весьма…

Ольга. Благодарю Вас… Побраните-ка Карла, а то он не разделяет нашей радости и портит мне настроение.

Краснов. Да не верьте Вы этому ворчуну. (Подходит к столу Вольфсона.) Ишь ты, какое расписание себе закатил… Чудак парень… А ведь хороший малый… Жаль вот его только. (Опускается на стул у стола.)

Ольга (садясь на стул у обеденного стола). Да. Он слишком одинок и беден. Знаете, мне становится страшно, когда я подумаю, что в столице я увижу тысячу таких. Голодают, холодают, кое-как перебиваются. Идут в ряды борцов, умирают. Молодые, интеллигентные, лучшие сыны страны…

Краснов (перебивая). Ольга Ивановна, Вы ничего не замечали в нем по отношению к Вам…

Ольга (молчит).

Краснов. Я иногда ловил его, когда он смотрит на Вас украдкой. Это взгляд верного раба, готового подхватить вас в минуту опасности и унести на собственных плечах за тридевять земель, подальше от невзгод.

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 53 – 62.

ОСИП ДЫМОВ. «СЛУШАЙ, ИЗРАИЛЬ!» ДРАМА В 3-Х ДЕЙСТВИЯХ. ПЕТЕРБУРГ

«Плачет Израиль»… Стонет грудь его… Сухая слеза тысячелетних страданий жжет тоскливый взор его глаз… Нет ему счастья на земле, не улыбается ему солнце, не греет его луч радости… Тогда к Небу простираются его сухие руки, имя Бога призывает исстрадавшаяся душа, молитва веры живет на этих беззвучных губах… «Они» ранили его сына, «они» причинили ему большое 95 горе: это Бог испытывает веру Израиля. Он хочет знать, как встретит этот удар старый Арон… И Арон не ропщет, он знает, что Великий Друг человека не оставит его без молений сына, не лишит «кадиша»1, не прервется молитва длинного ряда предков… Целых пятьдесят лет ежедневно старый Арон склонял свою голову у подножья Его трона, и Он слышал его, Он сделает чудо, сын будет жить. Верит Арон, крепко, глубоко верит. Но Бог хочет проверить эту веру старого еврея, Он посылает новый страшный удар — отнимает у него сына… Нет больше Леона, над могилой отца не произнесется молитва предков, душа Арона отойдет в тот мир без напутствий сына. Бог открыл свои карты… Началась неравная игра…

Но теперь Арон не склоняет своей спины перед Всемогущим, не молит его, а требует ответа на «самый малюсенький вопрос на свете»: за что? У него нет голоса перекричать страдания… Теперь он требует и за себя, и за жену, и за весь народ еврейский. «Когда раздается крик матери: за что? на него нельзя не ответить»… Он перестал молиться… Жесток Бог в своей справедливости. Он слышит стоны вместо молений, видит дым пожаров, а не дым жертвоприношений. Довольно! В бедной душе отца нет крупинки отрадного… Наказано неповиновение… Бог открыл страшную карту. Не задумываясь, Он причинил ему горе еще более ужасное: сына нельзя хоронить на кладбище отцов, сын его оказался христианином… Давно, семь лет тому назад… Чтоб поступить в инженерное училище. Скрыл от отца, чтобы не огорчать…

Арон не поклонился Ему опять. Запер свою душу. Ушел в себя. Проклял жизнь земли.

Сила покоится не на смирении слабого и на вере сильного. Он не может смириться, он верит теперь, что Бог отвернул от него свое лицо милосердия, и еще властнее спросил: за что…

Владыка ударил своим огненным молотом, открыл свою последнюю карту — самую большую карту — туз, нанес ему самый страшный удар: его дочь, его корона, его бриллиант, его гордость Анна — изнасилована грубым животным… Где-то там, на Шоссейной улице, ночью…

Чаша страданий переполнена. Нет больше слез, нет стонов, нет проклятий… Отнято все. Неравная игра проиграна. Арону незачем жить. У него нет ничего. Он решается…

Если Он спросит его: «зачем ты пришел раньше времени?» — Арон ответит Ему: «я провожаю сына, потому что он сбился с дороги и ему надо показать ее»…

Эту картину жизни души бедного еврея прекрасно изобразил автор в своей драме с вышеупомянутым заглавием. В трех актах, рисующих день семьи Арона, проходит в художественных образах вся горькая жизнь многострадального народа. С трудом удерживается слеза, когда слушаешь Анну, ее отца, читаешь сцену похорон Леона. Надолго остается в памяти вопль, вырвавшийся из больной груди: за что?.. В маленькой библиографической заметке2 нет возможности распространяться о достоинствах труда Дымова. Можно с уверенностью сказать, что всякий, прочитавший его, не будет раскаиваться в потере времени, что, к сожалению, нередко выпадает на долю русского читателя.

Е. Вахтангов

Местонахождение подлинника не установлено.

Печатается по первой публикации: Терек. Владикавказ. 1907. № 158. 15 июля. С. 3.

96 КОММЕНТАРИИ:

1 Кадиш — молитва, которая читается близкими родственниками покойных. Обычно кадиш по умершему читает кто-то из самых близких родственников — родители, супруг, супруга, брат, сестра, дети. Для его произнесения необходим миньян (присутствие десяти евреев-мужчин старше тринадцати лет).

2 Заметка Вахтангова помещена в разделе «Библиография».

* * *
17 июля [1907 г.]

Откликнись, Море! Заглуши криком своей холодной груди крик моих страданий… Вспень волны! Вздымай на гребни их осколки моих надежд и погружай на страшное дно. Ты, могучее море, одним всплеском можешь затопить миры, одним легким кивком волн своих можешь смыть все, созданное человеком, грозным взглядом зеленых глаз потушить огонь Земли… Я кричу тебе всем существом своим, мыслью, кровью, застывшими вперед руками…

Ты рокочешь. Шаловливо плещешь у ног моих и, лукаво шипя, скрываешься в желтом песке. Белая улыбка маленьких волн шлет мне запах пространств горизонта… Там, прорезав прямую линию границ человеческого зрения, медленно опускается в твою бездну красный диск солнца.

Шлет высокому небу свои светлые поцелуи, свое «до завтра» и, скользнув золотым лучом по зеркалу твоей безбрежности, скрывается в глубинах.

К Солнцу!

[Вот, невидимая рука Ночи заволакивает синий свод вуалью темноты. Все больше, больше. — Зачеркнуто.]

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 63 – 64.

Впервые опубликовано: Терек. Владикавказ, 1907. № 165. 23 июля. С. 2.

ЧАСЫ
19 июля 1907 г.

Хмуро смотрит солнце.

Грохот машин… Однообразный бег бесконечного ремня. Грозный ритм поршней. Короткие вздохи цилиндров. Монотонный стук молота и визг стали. Неизменно изо дня в день совершает свой непреложный круг жизнь этого мрачного здания. Исполинская труба дышит к синему своду черным дыханием.

Сгибается спина над станком, лихорадочно-быстро работают руки. В ушах стоит холодный говор металла. Тупо смотрит зрачок на скучные шаги рычагов. Лениво вертится отупевшая мысль вокруг своего центра и кладет на лицо печать бесстрастия. На бледном челе холодный пот напряжения.

Так всю жизнь. День за днем по двенадцати часов в сутки.

Двенадцать часов.

Смеется солнце.

Вот в лучах скорого будущего — флаг скромных желаний. Разогнулась спина. Грохот ада не давит души. Взор блещет надеждой и посылает кому-то улыбку борца-победителя. Над морем голов легко колышется красное1 знамя, и из груди толпы льется мощная песнь свободы.

97 Вот пронесся звонкий клик о праве в борьбе. Вот вдохновенное слово проповедника, гордая, бессмертная музыка призыва, гармония мысли, души и речи. Вперед, на яркий огонек во тьме исканий! Вперед, за право обиженных, за право сна, труда и отдыха!..

Восемь часов.

Плачет солнце в глубинах океанов.

Кровавая одежда палача, хищный взгляд его змеиных глаз, кровожадное потирание ладоней друг о друга… Смертельное спокойствие подмостков с силуэтом серых перекладин на фоне темной ночи. В объятиях молчания безумие творит свое черное дело.

Из бездны преступлений растет смрадный цветок Греха и насыщает мрак.

С сухим шепотом обвило кольцо бечевы верхнюю часть белого савана…

Тьму прорезал дикий крик нечеловеческих мук, крик, в котором переплелись и жажда жизни, и проклятие богам, и ярость бессилия, и надежда, и тупая безнадежность, и безумный страх небытия. Прорезал тьму, ударился о холодный, равнодушный камень стен двора и оборвался… Страшный хрип… По белому мешку скользнули судороги… Быстрые, цепкие движения смерти… Все тише, тише…

Ночь приняла последний слабый звук сдавленного горла. Жизнь погрузилась в глубины безвозвратного.

За стеной безучастный стук экипажей и будничный говор живых.

Двадцать четыре часа.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 64 – 68.

Впервые опубликовано: Терек. Владикавказ, 1907. № 168. 27 июля. С. 2.

КОММЕНТАРИИ:

1 Подчеркнутые слова были изъяты цензурой при публикации в газете «Терек».

БУТАФОР

I
27 июля 1907 г.

В маленькой полутемной уборной премьера провинциальной труппы большое оживление. У столика, выпачканного красками грима, идет азартная игра: второй простак и два «ливрейных любовника» ополчились против бутафора Аякса и веселым смехом встречают каждую его карту. Игра маленькая, но Аякс волнуется. Громадная фигура его съежилась, мясистое лицо в поту, круглые руки держат и с трудом выдергивают карту из засаленной колоды. Сзади него примостилась худощавая, низенькая, юркая Ревекка и поминутно теребит его за рукав, быстрым шепотом убеждает его бросить игру.

Новая игра и — «Семь!», — победоносно ревет простак. Аякс от волнения не может сосчитать своих очков.

Ревекка злится: «Да не видишь что ли? Семь да пять — двенадцать… Жир, жир у тебя два, несчастный человек. Довольно тебе играть, довольно».

Новая сдача, и Аякс опять проиграл. Терпение Ревекки лопнуло. «Слушай, Аякс, ты так все тыщи проиграешь. Ему не везет, безбожно не везет, а он играет, играет, играет! И когда будет конец? А вы, господин Дорин, совсем напрасно смеетесь! Ему сегодня надо такой большой реквизит приготовить, а он сегодня весь карман проиграет!» — жарко выпаливает она и вырывает у Аякса колоду.

98 «Ну, хорошо. Зачем кричать. И разве уже я много проиграл. Ну, я еще чуточку поиграю. Может…» — и Аякс пробует отобрать колоду из цепких рук супруги.

«Сейчас придет господин режиссер, а он будет в его уборной деньги проигрывать. Ему не везет, а он будет играть…» — возмущается Ревекка и силится оттащить смущенного Аякса из уборной.

Аякс слабо сопротивляется и под дружный гогот партнеров выходит из каморки, направляясь в бутафорскую. Долго еще слышится там горячий спор супругов…

Но вот, скоро уже 8 часов. Мало-помалу собираются актеры, лениво и не торопясь одеваются, кладут грим, просматривают тетрадки ролей. На сцене стук прибиваемых декораций и суетливый говор сценариста.

Аякс степенно приготовляет реквизит и мало уделяет внимания стоящему перед ним второму актеру. «Аякс, да вы посмотрите. Ведь ваш сюртук на шее у меня сидит! Рукава локтей не закрывают…»

«Ну, кто Вас видит? Вы — маленький актер, господин Запольский», — невозмутимо отвечает Аякс и не отрывается от списка реквизита.

«Да, но в этом сюртуке я не намерен выходить. Вы что, смеетесь надо мной, что ли? Что это такое?» И Запольский вытягивает руки с короткими рукавами сюртука.

«Сам Орленев надевал, ничего не говорил, а Вы, господин Запольский, недовольны… И разве Вы такой большой актер, что Вам уже нужно новый сюртук. Где я Вам возьму? И что у меня магазин?»

«Да какое мне дело, есть ли у вас магазин или нет. Я буду жаловаться режиссеру», — сердится Запольский и, сняв сюртук, кидает его на пол. Аякс спокойно поднимает его, отряхивает и вешает на гвоздь.

В другом конце кулис раздается гневный крик героя: «Да что это, в самом деле? Аякс, Аякс, черт тебя побери! Давай мне саблю!»

Аякс неторопливо выбирает из кучи бутафорского оружия деревянный кортик времен Римской империи и несет его в уборную премьера.

«Вот-с, господин герой, вам и сабля», — мягко говорит он, приотворив дверь.

«Убирайтесь к дьяволу с этой дрянью. Мне нужна сабля, понимаете, сабля, а не этот допотопный кортик», — орет герой.

«Ну, хорошо, сейчас дам саблю. Зачем кричать, что мне, жалко, что ли», — и все так же невозмутимо Аякс идет к себе и выбирает саблю. Старается выбрать самую поношенную, самую старую. Ему всегда жалко новых вещей. Правда, иной раз ему хочется щегольнуть, хочется показать, что «бутафория мастерской Аякса», как пишется на афишах, не так уж бедна, но его всегда возмущает отношение актеров к вещам: никогда не сдадут ему обратно, все как будто нарочно норовят забросить куда-нибудь подальше. Долго потом старый Аякс возится под лавками и пыльной мебелью, собирая свое сокровище, долго ворчит, накладывая заплату на порванное трико.

А как гордится он строчкой на афише: «бутафория мастерской Аякса». Он не помнит, когда и при каких обстоятельствах изобрел он себе этот псевдоним. Давно это было. Скоро пора уже справлять тридцатипятилетний юбилей своего скромного служения Мельпомене. Ему нравилось, что у него есть такой звучный и красивый псевдоним: Аякс! Бережно складывает он каждую афишу со своей строчкой и хранит в самом сухом углу бутафорской. Их целая куча, они заняли пространство от окна до сундука с испанскими костюмами, и эта куча растет с 99 каждым спектаклем, загромождая подход к стене, где в строгом порядке размещена арматура. Но Аякс далек от мысли убрать эти горы бумаги. Это его гордость.

«Вот, заслужите столько программок, господин Гарин-Подольский, а тогда и требуйте себе самое новое трико!» — с гордостью говорит он открывшему рот от изумления новичку в труппе.

Есть и еще одна страсть у Аякса. Это — выстрелы за сценой. Спокойный в обыкновенное время, невозмутимый при пьесах без выстрелов, он делался нервным, раздражительным, суетливым при постановке пьес с выстрелами. Тогда с утра еще чистил свой старый, с неимоверно длинным дулом пистолет, готовил пыж и набивал дуло до самых краев порохом собственного изготовления. Для такой пьесы он ничего не жалел. Давал лучшие сюртуки, совсем не трогал бутафорской курицы и сардинок, а брал из буфета самые настоящие. С первого звонка начинал волноваться и то и дело приставал к сценариусу с коротким шепотом: ну что, пора? И когда наставала давно ожидаемая минута, он становился в классическую позу и спускал курок. Палил куда попало, совершенно не беспокоясь за то, что может опалить кого-нибудь из актеров.

Бесстрастное «не подходи», и за кулисами раздавался страшный грохот, близкий к выстрелу пушки.

Аякс удовлетворен…

II
5 августа [1907 г.]

Не спится Аяксу в эту ночь. Его кровно обидели. Целый день без отдыха он кроил, шил, латал, подновлял. Целый день суетился в своем царстве бутафории и совсем не слышал брюзжания Ревекки. Сегодня в списке реквизита, в самом конце большими буквами стояло: «Два выстрела за сценой». Когда же он в первом акте уже приготовился, став в свою обычную позу с пистолетом в каждой руке, режиссер с улыбочкой объявил ему, что стрелять не нужно, что все было устроено для того, чтобы он не так жадничал на сегодняшнем спектакле… Посмеялись над старым Аяксом.

Не спится ему.

Скучно лежать, ворочаясь с боку на бок, завидно сладкому похрапыванию Ревекки. В маленькой комнате перед бутафорской, составляющей всю квартиру Аякса, и душно, и жарко, и тесно. Вот уже с лишком тридцать лет, как дышит он затхлой атмосферой этой комнатушки. Сначала один… Потом с Ревеккой, такой молодой, хорошенькой женкой… Да, давно, давно это было. Аякс вспоминает этот радостный день. О, тогда было весело. Актеры пировали на его свадьбе в роскошно декорированной бутафорской. Сам антрепренер подарил ему серебряный портсигар. И Аякс был молодой, веселый. Ревекка румяная, счастливая. Много ели, много пили. Ай-яй-яй, сколько денег ушло тогда. И старый Аякс сквозь дремоту улыбается розовой Ревекке. Плясала она тогда… Пели…

Что это?

Аякс прислушался.

За окном слышались грубые крики толпы. Нельзя было разобрать, что именно кричат, но гул усиливался, приближаясь к театру.

Аякс приподнялся, поглядел в сторону Ревекки… В темноте разобрал белый силуэт жены. Она сидит на кровати, свесив ноги. Застыла в этой позе…

«Ревекка», — вполголоса окликнул он ее. В ответ послышался испуганный шепот. «Тише, тише, несчастный… Ша… Идут… Боже мой, и что мы теперь делать будем».

100 Аякс встал, хотел зажечь огонь. Ревекка, не двигаясь с места, зашептала: «Что ты, что ты! Разве не слышишь… Это они… Сиди тихо… О, еще утром на базаре говорили… Я видела, как собирались… И с ними пристав. Ой, не хорошо говорили…»

Аякс подошел к окну

Там ревела толпа. Чернь безумствовала. В темноте мелькали фигуры с дубинами… Ржали лошади… Где-то далеко тьму прорезывали огни… Порой ярко вспыхивали и освещали черные перекладины крыш, разрушенные трубы, развалившиеся стены… Потом снова заволакивались густыми клубами дыма. Розовый отблеск дрожал на крышах соседних домов…

Аякс спокойно повернулся к жене. «Ты будь умная женщина, Ревекка. Ты ничего не бойся. И что им нужно от старого бутафора? Испанские костюмы или мои деревянные сабли, или картонные ружья?..»

Гул становился явственнее. Толпа приближалась к театру.

Вдруг Аякс услышал свое имя. Гогот животных покрыл выкрик, и вот рев уже у черного хода. Раздался сильный толчок в дверь. Аякс подошел к ней и крикнул: «Что там такое? Уходите, пожалуйста. Здесь ничего нет для вас». В дверь посыпались удары. Она соскочила с петель… Толпа гудела… Бей его… Бей жидов…

В комнату ворвалась юркая фигура в лохмотьях.

Держи его. Бей.

Аякс одним ударом кулака сшиб его с ног и отошел к постели Ревекки. Ее здесь не было. Она убежала прятаться в уборных.

В двери с диким ревом протискивались. Внезапно Аякса осенила мысль, и он бросился в бутафорскую. Здесь на кипе афиш лежали заряженные утром пистолеты. Он поспешно схватил их, вскочил на груду бумаг и, вытянувшись во весь свой громадный рост, направил оба дула в хлынувшую за ним шайку.

«Не робей, ребята… Хватай его… Валяй!..» На пол полетели костюмы, сорванные со стены, заскрипели вешалки.

Аякс нажал курок. Раздался страшный треск… Осечка… Аякс со всего размаха швырнул пистолет в толпу… Крик, ужасный крик получившего удар… Толпа озверела… Впотьмах подступает к углу. В одном нижнем белье, на горе своих трофеев, стоит мощная фигура Аякса с выставленным вперед дулом. О стену ударилась дубина и скатилась к его ногам… Его не задело.

«Не подходи!»

Яркая вспышка. Оглушительный выстрел… Звук разбитого стекла. Толпа отпрянула назад, замерла. Осколком чего-то твердого свалило с ног стоящего впереди громилу. Дуло разорвалось. Аякс с пробитой головой ничком грохнулся на пол рядом с кипой афиш.

Толпа злорадствовала.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 68 – 82.

Впервые опубликовано: Терек. Владикавказ, 1907. № 179. 10 августа. С. 2.

* * *
8 августа 1907 г. Владикавказ

Спокойно и гордо говорил проповедник. Толпа не отрывала глаз от вдохновенного лица и растворяла в своей крови каждое слово его.

Спокойно и гордо говорил проповедник.

101 «Человек, ты живешь не так, как должен жить. Весь ты — продукт сострадания, милосердия, жалости. Мозг твой — губка, смоченная ядом идей самаритянина. Выжми ее! И окуни в блаженство творчества. Или ты забыл, что ты — Человек! Или ухо твое не слышит бессмертной музыки в этом могучем, царственном Слове! Встань, прозри и, если в душе твоей есть что-нибудь человеческое, забудь прошлое, создай новое. Дай волю твоему творчеству. Ты жалок в розовом венце доброты, ты жалок бесконечно, как бесконечно сострадание твое. Я не люблю тебя слабого, пошлого, несчастного. Где гордость страданий, где жажда найти упоение в борьбе с добром… Ты покорно сложил руки и поднимаешь слезливые глаза к Единому. Я не люблю тебя раскаивающегося. Ты выдумал зло, ты выдумал добро, ты выдумал судью, который должен наказать тебя за одно и наградить за другое. Ты не подумал, что ты сам царь себе, сам бог и судья. Я не люблю тебя принижающегося. Где гордая осанка, где свет мудрого чела. Я не люблю тебя коленопреклоненного. Встань.

Дай волю своему творчеству.

Разрушай.

Ибо творчество в разрушении».

И молча слушала толпа.

И растворяла в своей крови каждое слово вдохновенного проповедника.

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 82 – 83.

КЛОУН
11 августа 1907 г.

Старый полковник покраснел и, раздраженно потрясая трубкой, обрушился на меня гневной тирадой:

— Пожалуйста, не говорите мне о женщинах, если хотите сохранить добрые отношения. Терпеть не могу женщин и клоунов.

— То есть как клоунов?

— Очень просто-с: женщин и клоунов. Если угодно, я расскажу Вам одну мерзейшую историю, но с тем, что Вы никогда не будете при мне вспоминать этих мадам Адам, этот гнусный пол, черт его бери. Извольте-с слушать. Дело было так. О, дьявольщина. Вспоминать даже противно.

Полковник затянулся трубкой, перевел дыхание, немного успокоился и начал.

— В тот год я был еще поручиком. Молодой, знаете, увлекающийся и все такое. Стояли мы в лагерях. Жарко, душно. Целый день в палатке валяешься. В город съездить — скучно, в табльдоте торчать осточертело, в карты играть — денег мало было. Нну-с, при таком положении не обойтись молодому офицерику без, тьфу, дамы сердца, что ли. И у меня завелась. Симпатичная знакомая, бойкая. На лошади верхом ловко ездила. Куда моя скука девалась. Шатался со своей Зинаидой Алексеевной и по полю, и французские романы читал, и на танцевальные вечера ездить стал. Развлекал барышню. Нуте-с. Цирк в конце лета прибыл. Пошли и в цирк. Помню, она все наездников хотела посмотреть. Пришли мы, надо Вам сказать, немножко рано. Заняли свои места у барьера. Публика собирается, мимо носа шмыгает, по ногам ходит. Рядом со мной сидит дамочка в китайском балахоне — мода такая была. Все с нетерпением ждут начала представления. И соседке моей не терпится. Она ерзает на месте. Галерка 102 [острит] по обыкновению. Ну-с, наконец, дали полный свет и выпустили какую-то элегантную эквилибристку. Ломалась она изрядно. Потом по канату ходили, бочки на ногах подкидывали и прочее такое традиционное. Моя барышня все наездника дожидалась. По программе сей интересный для нее номер должен быть после «комического выхода соло клоуна». Вышел и клоун. Покривлялся, на гармонике какую-то дрянь сыграл. Потом с публикой разговоры повел. Плоские такие, неудобоваримые. Вдруг смотрю, к нам подходит. Снимает дурацкий колпак и что-то [коверкает]. Соседка моя в китайском балахоне ко мне прижалась. Он к ней.

— Очень, — говорит, — Вы мне нравитесь, прекрасная девушка, и хочется мне Вас поцеловать.

Я обомлел от такой дерзости. Вы понимаете. Хорошенькая дамочка, и какой-нибудь скоморох при всей публике так конфузит ее. Соседка ко мне еще подвинулась. Я подался на своем месте чуточку вперед и решил прекратить этот глупейший номер.

И вот, изволите ли представить, эта намалеванная рожа протягивает руки и лезет к соседке. Соседка вскочила на сиденье и растерянно смотрит на публику. Мерзавец клоун уже перешагнул через барьер и хочет обнять дрожащую от страха и красную, как рак, дамочку. Я не вытерпел.

— Сударыня, не позволяйте Вы этому нахалу так глумиться, — кричу я на весь цирк.

Публика привстала, но хоть бы один черт заступился. Зинаида Алексеевна дергает меня за рукав и что-то шепчет. Не разберу что. Клоун уже обнял свою жертву, которая благим матом орет: «Нахал, как вы смеете».

Клоун вдруг обиделся и, не успел я опомниться, как он дал соседке звонкую пощечину.

Я забыл все на свете. Я видел только бледное лицо оскорбленной соседки, ее молящие глаза и… со всего размаху ударил клоуна в лицо. Он кубарем скатился на арену. Оборачиваюсь, чтобы успокоить несчастную женщину и вдруг… Вы не можете вообразить моего бешенства. Вдруг моя соседка легким и высоким прыжком скакнула через барьер и сняла свой балахон и шляпу с париком. Это был тоже клоун. Публика гогочет, с Зинаидой Алексеевной истерика. С тех пор вы не увидите меня в обществе женщин, — полковник снова потрясал в воздухе потухшей трубкой.

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 84 – 88.

ПИСЬМА ИЗ СТОЛИЦЫ

ПЕРВОЕ
НАЧАЛО УЧЕБНОГО ГОДА
4 сентября 1907 г.

Бронные улицы и их переулки оживились. Целый день с утра до позднего вечера снуют здесь студенческие фуражки…

Студенческий квартал после трехмесячной дремоты проснулся…

Билетиков на окнах все меньше и меньше. Цены комнат все больше и больше. Комнаты в 10 руб. служат содержанием воспоминаний о милых, давно прошедших временах. Хозяйки задирают нос не по дням, а по часам.

103 — Сколько просите за комнату?

— Двадцать четыре.

— Да что вы! Ведь тут и мебели нет, если не считать этот стол и кровать.

— Не нравится, не нанимайте.

Уходишь с едва сдерживаемым желанием, по крайней мере, сказать дерзость. Ищешь снова по всему кварталу и снова приходишь на старое место. Скорбно раскрываешь портмоне и даешь задаток.

— Так значит двадцать четыре.

— Двадцать пять-с.

— Т. е. как же. Да ведь вы только что сами сказали…

— Не нравится, не нанимайте.

И даешь ей двадцать пять, ищешь коллегу для коллективного несения столь тяжелого комнатного бремени. А недалеко от этого района расходившихся хозяек стоят 2 громадных величественных и красивых корпуса.

Это первое и второе студенческие общежития императора Николая II. У ворот дворник. В окнах здания и на обширном дворе нет жизни. Оба общежития закрыты. Почему? Для чего? На это ответит вам дворник.

— Так что не знаем почему. И только заперты.

Едва ли и сами закрывшие ответят иначе…

А в университете хаос невообразимый, давка невероятная.

Темное, грязное помещение общей канцелярии битком набито жаждущими поступления. Деревянный пол колышется. Стойка, отгораживающая начальство от подчиненных, трещит. Заведующий канцелярией не знает, кому из обращающихся к нему отвечать.

Все выкрикивают разом.

— Алексеев… Посмотрите, принят ли Алексеев.

— Гинцбург… Не откажите сообщить о Гинцбурге.

— Рамишвили не принят? Нельзя ли возобновить прошение?

Педеля1 сбились с ног.

На дворе у здания канцелярии прогуливаются новоиспеченные.

Грустные лица. Потешно и неумело сидит форменная фуражка и тужурка. С любопытством присматриваются к окружающему, с благоговением глядят на громоздкие здания различных институтов: физический, химический, гинекологический, бактериологический… С завистью посматривают на счастливчиков, получивших входные билеты и виды на жительство. Более всего принято на юридический факультет. Две тысячи с лишним. На днях состоялось постановление о приеме еще 150 человек сверх комплекта. И новенький трехэтажный корпус юристов кипит жизнью.

В факультетскую канцелярию пропускают по очереди.

Длинная шеренга, начинающаяся у дверей канцелярии и кончающаяся где-то там внизу за лестницей, красноречиво говорит о настроении студенчества в этом году.

Студенчество устало «бастовать». Оно хочет учиться. В прежнее время оно протестовало против всяких распоряжений университетского начальства, теперь же на требование запастись экзаменационной книжкой 104 с фотографической карточкой студенчество отвечает полной готовностью и покорно берет книжечку, напоминающую дневник гимназиста, книжечку, в которой профессор ставит экзаменационный балл.

Даже появились услужливые «товарищи». О, русское студенчество изворотливо в деле приискания занятий.

В одном из коридоров у юристов висит такое объявление: «Так как в настоящем году всем студентам необходимо представить две фотографических карточки, то, идя навстречу желанию большинства — иметь за небольшую плату требуемое — группа товарищей предлагает свои услуги в качестве фотографов с платой по 20 коп. с карточки».

Чтобы получить вид на жительство, нужно пройти много ступеней формализма. Субинспектора, превращенные прошлогодней лжеавтономией в простых канцелярских служителей, ропщут.

— Вы, батенька, с этим вопросцем к олимпийцам ступайте. До нас сие не касаемо. Мы работой завалены. Мы стрелочники.

— Ректор еще не объявил приемных дней.

— Ну, и ждите, когда объявит. Они изволят на Олимп прятаться, а мы работай. Не задерживайте, пожалуйста.

И правда, много у них работы.

Вопрос о самоуправлении еще мало интересует студенчество.

Нету былого нетерпеливого выжидания сходки.

Объявленная на 5-е и 6-е сентября ЦУО2 сходка не возбуждает интереса. ЦО пошел на большую уступку: согласился по требованию совета профессоров выключить из программы дня сходки такой вопрос, как «отношение студенчества к профессорскому modus vivendi». А отчет Органа о своих действиях за истекший год пройдет так же, как и в прошлом году: студенчество укрепится в намерении заставить членов ЦУО «выйти в отставку» за тактику, мало одобряемую большинством общей сходки.

Проявляясь в частностях, настроение московского студенчества в общем еще довольно мало определилось. Надо полагать, заниматься будут. Подождем, увидим.

Е. В.

ВТОРОЕ
НА СХОДКЕ
7 сентября 1907 г. Москва

Аудитория полна. Душно. С просьбой «не курить» считаются мало. Аудитория полна; но оживления нет.

Доклад ЦУО проходит вяло.

Читают историю сходок прошлого года и рисуют себя отцами студенчества.

Им мало верят.

Но вот на кафедре появляется довольно популярная в университете личность.

Это «анархист».

Анархист, не признающий ни теорий, ни платформ, ни парламентского этикета, ни общежитейских правил.

105 Смешное, добродушное лицо русского типа. Быстрые, резкие движения. Часто вытягивает руку по направлению к скамьям и поправляет черный картуз, лихо сидящий на затылке.

Аудитория встречает его хохотом.

— Господа, я парень покладистый и могу еще снести один гнет.

Ударяет себя по шее и враждебно глядит в сторону членов ЦУО.

— Но гнета нашего Органа, — продолжает он, — я снести не могу. Он превысил свою власть, он сделал подлость.

— Долой! Довольно! Замолчите! — выкрикивает аудитория.

Покладистый парень не смущается.

— Свистеть нечего. Правду говорю. О чем бишь я… Да, да, вот о чем… Забыл совсем, черт его дери.

— Долой!

— Он не умеет себя держать.

Председатель с трудом восстанавливает порядок и лишает слова не унимающегося «анархиста».

Вдруг внизу, у кафедры раздается крик:

— Товарищи, здесь шпион!

Аудитория всполошилась.

— Где? На кафедру его! Задать ему трепку!

— Обыскать!

[— Дайте-ка я погляжу! — Зачеркнуто.]

На кафедру вытаскивается рослая фигура с рыженькой бородой. Одета в студенческую тужурку. Задние ряды хлынули вперед. С любопытством глядят на демонстрируемого субъекта. Этот дрожит. Глаза испуганно бегают, трусливо и быстро оглядывают окружающих; уши словно оттопырились.

[Но кругом нет злобы. Скорее добродушие и любопытство, смешанное с презрением к сыскных дел мастеру. — Зачеркнуто.]

Гул и шум невообразимые.

Его обыскивают.

Находят три входных билета: на имя Иванова, Петрова, Коробкова.

— Вы кто такой? — спрашивает «анархист».

— Я… студент-медик.

— Ага, медик? Ну, так скажите мускулы лица.

— Черепа?

— Вам говорят — лица.

— Извините… я… Я юрист.

— Скажите о действиях как объектах права.

— Извините меня… я… того… выпимши.

Аудитория заливается смехом.

Раскатистым веселым смехом.

Настроение поднято. Сходка оживилась. Идут различные толки о «подобных случаях», высказываются предположения о путях проникновения в здание университета темных личностей.

Шпиона ведут на двор к околоточному.

— Вот-с, господин околоточный надзиратель, не угодно ли вам полюбоваться «посторонней публикой». Строго соблюдаем требование «посторонних не пускать» и потому предоставляем его вам.

106 Околоточный сначала строго глядит на съежившуюся фигуру, крутит выхоленный ус, потом быстро меняет физиономию и, приложив руку к козырьку, любезно объясняет.

— Это, господа, нищий, он нечаянно забрел во двор, потом добрел до аудитории и…

— Нищий в форме студента с тремя входными билетами! Помилуйте.

Пойманный вдруг подает голос.

— Они, ваше высокородие, бить меня хотели. Околоточный круто поворачивается к нему и назидательно отчеканивает:

— Так тебе, мерзавец, и надо.

Потом снова с веселой улыбкой обращается к студентам:

— Ну, как сходочка? На чем порешили?

— Да что, господин околоточный, порешили беречь университет и с правилами считаться.

— Очень рад. Так и следует. Честь имею кланяться.

Это означает, что инцидент исчерпан…

А в аудитории снова скучно и вяло.

Половина разошлась, другая половина обсуждает вопрос о плате…

Тема, которая мало говорит чувству. Тема не зажигательная. Скоро аудитория пустеет, и публика расходится.

Tempora mutantur4*

ТРЕТЬЕ
В МАЛОМ ТЕАТРЕ
11 сентября 1907 г. Москва

Тихо и мирно текла жизнь Малого театра. Спокойно и уверенно шагал по подмосткам его талант. Спотыкаясь, плелась бездарность. Дорогие, роскошные костюмы, тяжелые декорации казенных художников, блистательные обстановки.

Было все, и не было одного.

Самого главного.

Не было свободы в постановках пьес. Все должно было течь по давно вырытому руслу, все окутывалось рутиной казенщины. Дикция и пластика — все, что требовалось от артиста-чиновника… А иногда требовалось и благонравие. За «отличное поведение» в казенной театральной школе можно было подвизаться.

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 89 – 102.

КОММЕНТАРИИ:

1 Педель — надзиратель за студентами в высших учебных заведениях в дореволюционной России и за границей. Для студентов, например, была своя специальная университетская полиция — педеля, и общая полиция не смела касаться студентов.

2 ЦУО (Центральный университетский орган) — формы самоорганизации революционного студенчества в Московском университете. Если в начале 1905 г. его состав 107 избирался по курсам, то уже в конце года — по партийным спискам. Ведущую роль играли социал-демократы. В 1907 г. ЦУО перешло на нелегальное положение. В начале 1908 г. ведущие деятели ЦУО были арестованы, а организация разгромлена. Временно функции ЦУО перешли к Коалиционному органу (в тексте Вахтангова — ЦО), где преобладали эсеры и кадеты.

* * *1
26 ноября 1907 г. Москва

Она была маленькой девочкой.

Нет. Она никогда не была девочкой.

В пять лет она танцевала «Миньон»…

И очень грациозно вытягивала ступню ноги.

В семь лет она получила приз за танцы.

В девять лет она уже говорила человеку с бубенчиками на сапогах:

— Я не люблю штатских. И потом я люблю кататься на санках. А вы любите? Папá меня балует.

Обернувшись к маме, она кидала:

— Же пе ве па дансе. Же сюи тре фатиге5*.

А когда ей минуло 10 лет, люди с бубенчиками на сапогах и металлическими прутиками на поясе говорили ей вслед:

— Настоящий чертенок. Малыш, но шансонеточки поет!.. Мило… Ужасно мило… Из нее выйдет что-нибудь… эдакое… эксцентричное… э… э… пикантное…

Маленькая девочка любила читать.

Любила Соловьева и «Петербургские трущобы». Еврейские и прочие анекдоты. Тургенева читала, но «давно».

Порхала с бала на бал.

От кадетов к гимназистам.

От гимназистов к кадетам.

Папá ее баловал.

В пятнадцать лет она устала.

Когда ее глаза, искусно подведенные черной полоской, смотрели на толпу танцующих, когда эти детские глаза не отражали блеска веселых огней бала, когда взгляд их умело и привычно оценивал фигуру затянутых в рейтузы бальных людей, — становилось жутко…

В пятнадцать лет она уже не танцевала…

По привычке тянулась на балы…

Гладила кружева и ленты.

Перешивала пряжки с голубого пояса на желтый…

Взбивала жиденькие волосы.

Пудрилась и подводила ресницы тусклых глаз.

Папá ее больше не баловал.

Папá давно умер.

Скучно проходила она длинные коридоры…

Скучно вступала в танцевальный зал…

Рассеянно и тупо глядела на море прыгающих и скачущих людей.

108 Матовый покров глаз не отражал скучного веселья.

Не хотелось ни пить, не есть, ни танцевать, ни говорить о погоде.

Идет время…

Тускнеют глаза…

Глохнет душа…

Истанцовываются английские ботинки…

Пальцы рук покрываются черными точками от уколов иглы и ожогами утюга…

Вяло и без задора мурлычется шансонетка…

Под глазами ложатся синие круги…

Редеют толпы кавалеров.

Анекдоты и шутки взрослых подруг не вызывают улыбки на этих тусклых устах.

Одинока маленькая хорошая душа.

Где-то в глубине хоронится гордость.

Гордость сознания в себе человека.

Гордость превосходства над окружающими.

Темная ночь знает чистую слезу ее грустных глаз.

Темная ночь знает молчаливый стон больной души.

Пусть кривятся в насмешливой улыбке углы рта у встречных.

Пусть «большие» забавляются, преподнося ей комплименты за шансонетки.

Пусть зрелые и опытом умудренные старцы-женихи лелеют мечту приобщить к своим женам и этого ребенка.

В их обезьяньи лица растет звонкий плевок.

Встанет дитя.

Дитя крикнет…

У ребенка есть его нелживые глаза.

У него есть святая, до боли чувствительная душа.

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 103 – 105.

КОММЕНТАРИИ:

1 Стихотворение в прозе «Она была маленькой девочкой» перекликается с письмами Вахтангова к Л. С. Полубинской, которой он пытался привить серьезное отношение к жизни (наст. изд., т. 1, с. 117 – 118).

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

19 декабря 1907 г. Москва. Драматическая студия Московского университета. «Забава» А. Шницлера. Фриц Лобгеймер — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

В МОСКВЕ ВИДЕЛ И СЛЫШАЛ
1907/08 гг.

Большой театр (Стефанович, Боначич), «Пиковая дама» — зайцем.

Большой театр (Бакланов, Нежданова, Смирнов), «Риголетто» — зайцем.

Малый театр (Остужев, Гзовская, Ленский), «Много шума из ничего» — 35 к.

109 Малый театр (Рыбаков, Федотова), «Плоды просвещения» — 35 к.

Большой театр (Азерская, Бакланов), «Кармен» — 45 к.

Большой театр (Нежданова), «Лакме» — 35 к.

Художественный театр, «Борис Годунов» — 1 р.

Большой театр (Собинов, Нежданова), «Травиата» — 1 р.

Малый театр (Ермолова), «Без вины виноватые» — 40 к.

Большой театр (Трубин, Нежданова), «Фауст» — 70 к.

Адельгеймы, «Казнь» — 50 к.

Филармония, «Поздняя любовь», «Соль супружества» —

Консерватория, Рахманинов (симфонии) — контрамарка.

Эрмитаж, «Старинный театр»1 — 70 к.

Благородное собрание, Ар. Никиш (симфония) — контрамарка.

Филармония, Аптекарева (ее концерт) — 50 к.

Публикуется впервые.

Записная книжка 1903 – 1915 гг. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 28/Р.

КОММЕНТАРИИ:

1 «Старинный театр» Н. Н. Евреинова и Н. В. Дризена гастролировал в Москве в помещении театра «Эрмитаж» с 23 марта по начало апреля 1908 г. В его репертуаре: миракль трувера XIII в. Рютбефа «Действо о Теофиле», моралите XVI в. «Нынешние братья» (постановка Н. В. Дризена и А. А. Санина), пастораль трувера XIII в. Адама де ла Аля «Игра о Робене и Марион» (постановка Н. Н. Евреинова) и французские фарсы XV века «О шапке-рогаче» и «О чане» (постановка М. Н. Бурнашева), показанные в разных сочетаниях.

Е. Б. ВАХТАНГОВ — Л. С. ПОЛУБИНСКОЙ

На всех почтовых отправлениях стоит адрес: Москва, Б. Козихинский, д. Лабзова, кв. К. Д. Полубинской. Лидии Степановне Полубинской. Рукописные копии писем и открыток, хранящиеся в фонде Б. Е. Захавы, сделаны тщательно с сохранением характерных вахтанговских сокращений: «кк» вместо «как», «дсп» вместо «до сих пор» и т. д. Упоминания о жене и сыне Сереже, Сушкевиче, сам маршрут поездки (Москва — Владикавказ) и другие реалии не оставляют сомнений в подлинности эти писем.

Ответы на остающиеся вопросы содержатся в письме О. С. Полубинской от 15 февраля 1939 года, хранящемся в фонде Х. Н. Херсонского (РГАЛИ. Ф. 2740. Оп. 1. Ед. хр. 204):

«Моей сестре, Лидии Степановне Полубинской, было 16 лет, когда она познакомилась с Евгением Богр. или Евгением Александровичем, как его все звали в нашей семье по его просьбе.

Сестра моя училась в Филармонии1 у профессора Марка Мейчика и по пению у Логиновой. Она имела прекрасный голос — колоратурное сопрано.

Она пела в оперном любительском кружке и выступала в нескольких операх постановки Лентовского. Оперы ставились на закрытых вечерах в Охотничьем клубе на Воздвиженке. Труппа была составлена из учеников Филармонии.

С Евг. Алекс. она познакомилась в любительском кружке мандолинистов, организованном Богословским. Кружок этот состоял из одних студентов. Мой брат и Ев. Алек., игравшие на мандолинах, были тоже студенты-юристы. Сестра моя аккомпанировала этому оркестру.

110 Познакомились мы с Е. А. в 1907 г., и в продолжении 3-х лет он бывал у нас ежедневно по 2-3 раза в день, заходил, идя в Университет и из Университета, а вечером был постоянным нашим гостем. <…>

Однажды он принес большую и красивую книгу и дал мне ее прочесть со словами “вот какие вещи надо ставить Художественному театру”. Книга эта была “Принцесса Турандот”. <…>

Ев. Алек. всегда посещал какую-нибудь новую труппу, как то “Кривое зеркало”, “Старинный театр”, труппу братьев Адельгейм. “Старинным театром”, который был в Москве 2 недели, он очень заинтересовался и посещал его ежедневно. Братья Адельгейм ему очень не нравились. Он их очень не любил, в чем я с ним не соглашалась, и мы часто спорили с ним. <…>

Сестра моя в 16 году вышла замуж за иностранца и живет за границей.

Отношение между сестрой моей Лидией Степановной и Ев. Александровичем было чудное, редко-дружеское, нежно-трогательное. Ей было всего 16 лет, а Е. Алек. на нее имел хорошее влияние, заставлял внимательней относиться к своим способностям, меньше стоять у зеркала, больше читать».

Письмо объясняет происхождение «Евгения Александровича», связанное, вероятно, с далеко зашедшим бунтом против отца. Инициалы Е. А. встречаются и в некоторых программах любительских спектаклей Вахтангова. В письмах фигурирует не только другое отчество, но и другая фамилия — Соколов, которая перекликается с девичьей фамилией его матери, тоже «птичьей» — Лебедева. Нельзя исключить и того, что, меняя отчество и фамилию, Вахтангов отрекался от своего «кавказского происхождения». Возможно, что способность к символическому отречению от прошлого, которое не становится окончательным, позже, в революционных политико-культурных обстоятельствах, сказалась в его отношении к Станиславскому и Художественному театру. Не вписывается в советский канон биографии Вахтангова и его острый интерес к «Старинному театру» Н. В. Дризена и Н. Н. Евреинова с его попытками реконструкции забытых форм театральных зрелищ. И уж совсем удивительно появление «Принцессы Турандот» во второй половине 1900-х годов, да еще в такой категоричной форме. Ведь еще и Ф. Ф. Комиссаржевский не поставил свою «Принцессу Турандот» (1914), да и опыты Вс. Э. Мейерхольда с комедией дель арте еще только обозначились.

[ПОЧТОВАЯ ОТКРЫТКА]
22 декабря 1907 г. Воронеж

Вспоминаю Вас и потому приветствую. Передавайте привет Вашей милой семье.

Мы, может, не скоро теперь увидимся.

Жму Вашу руку.

Не пойте шансонеток!

Е. А.

 

Забыл уплатить Дмитрию Степановичу 1 р., проигранный мной ему в железку. Пусть простит, богов ради.

Из Владикавказа пришлю. Экая свинья.

Вагон, изволите ли видеть, здорово качает.

Публикуется впервые.

Рукопис. копия.

РГАЛИ. Ф. 3034. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 1.

111 КОММЕНТАРИИ:

1 Имеется в виду Музыкально-драматическое училище при Московском Филармоническом обществе, которое было организовано в 1883 году. На драматическом отделении преподавали в разные годы Вл. И. Немирович-Данченко, А. И. Сумбатов-Южин и др. На музыкальном отделении — П. А. Шостаковский, А. П. Барцал, А. Н. Корещенков и др. После революции на основе его возник Государственный институт театрального искусства (ГИТИС), ныне — Российская академия театрального искусства (РАТИ).

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

15 февраля 1908 г. Сычевка. «Сердце — загадка», комедия Л. Л. Иванова, «Злоумышленник» А. П. Чехова. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

17 февраля 1908 г. Москва. Драматическая труппа Московского университета. «Три смерти» А. Н. Майкова. Люций, эпикуреец — Е. Б. Вахтангов.

22 февраля 1908 г. Клин. Драматическая труппа Московского университета. «Забава» А. Шницлера. Фриц Лобгеймер — Е. Б. Вахтангов. «Калхас» («Лебединая песнь») А. П. Чехова. Светловидов — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

* * *
27 марта 1908 г.

Шумно и весело.

Концертный зал одного из столичных клубов ожил.

Скучала и зевала публика, слушая бесконечную пьесу малороссов.

Скучала, зевала и ерзала на стульях.

Молодежь нетерпеливо шмыгала из зала в коридор и фойе и с трудом сдерживала зуд ног.

Хотелось прыгать и кружиться.

Но вот опущен последний занавес.

Но вот разобраны стулья.

Но вот играет марш.

Шумно и весело.

Зал ожил.

Чистенький и маленький, затянутый в узкий фрак, с неизменным цилиндром в руке, похаживает режиссер танцев у сцены, иногда останавливаясь у стены, где висит расписание.

Круглое лицо его с черными завитыми усиками равнодушно.

Деланно улыбнется, здороваясь со знакомыми, остановится, шаркнет неторопливо ногой и снова равнодушно зашагает.

А вдоль стены движется вереница пар.

На лицах кавалеров играет самодовольство.

Наклоняясь к дамам, развлекают их разговором, говорят то, чего не хочется говорить, рассказывают о том, что совсем не интересно, и смеются тому, что не смешно.

Дамы улыбаются, щурят глаза, делают вид, что слушают, и быстро скользят взглядом по костюмам впереди идущих.

112 Когда внезапно со стороны вдруг кинут в лицо горсть разноцветных бумажных кружочков, они вздрагивают, строят капризную мину и обижаются:

«Ах, прямо в глаза. Не нужно, довольно».

«Ах, прямо в рот. Прошу вас, не надо».

И слабо обмахиваются руками.

И слишком нерешительно требуют не кидаться.

Мелькают черные сюртуки, гимназические курточки и студенческие тужурки.

Пестрят многоцветные наряды дам, крикливо сидят на голове вычурные прически, колыхаются ленты и газовые шарфы.

Гул движущейся нарядной толпы, шарканье ног, медный звук труб, монотонные удары в барабан, звук посуды у столиков на хорах — все сплетено в шумливый говор Праздности.

Праздность ликует.

Праздность собирает дань.

Праздность простирает руки для поцелуев.

И благодарная толпа весело идет ей навстречу.

Там, за стеной этого маленького дворца Праздности и холодно, и мокро, и неуютно.

Там скучно и нудно.

Там будни.

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81. Л. 109 – 112.

Е. Б. ВАХТАНГОВ — Л. С. ПОЛУБИНСКОЙ

[I]
[ПОЧТОВАЯ ОТКРЫТКА]
26 мая 1908 г. Где-то за Воронежем

Вагон сильно качает. Чем дальше от Москвы, тем мне грустнее. И жарко, и тесно, и душно.

Но это меня не трогает.

Чем дальше, тем грустнее.

Купил Сереже игрушек… Как-то он меня встретит.

Привет всем Вашим. Крепко жму Вашу руку.

Е. Ал.

Публикуется впервые.

Рукопис. копия.

РГАЛИ. Ф. 3034. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 2.

[II]
[ПОЧТОВАЯ ОТКРЫТКА]
27 мая 1908 г. Воронеж, вокзал

Устал изрядно: спал на полке для вещей, намял бока, а посему обещанных подробностей сообщить не могу. Зудит щека, болят глаза, вообще нет данных 113 на спокойный и пространный рассказ. (Солдат, Вас интересовавший, оказался душевно больным. Предполагают, что не притворяется, дабы избежать военной службы.) Еду в обществе 3-х товарищей. Читаю. Вас вспоминаю, милая Лидочка.

Е. Ал.

Публикуется впервые.

Рукопис. копия.

РГАЛИ. Ф. 3034. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 3.

[III]
[ОТКРЫТКИ]

В понедельник я влюбился.

Евгений Соколов

IV
28 мая 1908 г. Шахты

Мой совет: «не езди в III-м классе Юг.-В. ж. д.».

Женька

 

Весь я вторник прострадал.

V
28 мая 1908 г. Новочеркасск

Славная Лидочка, приветствуйте Клавдию Дмитриевну с Ольгой Степановной

Ж.

 

В середу в любви открылся.

VI
28 мая 1908 г. Ростов н/Дону

Хорошая Лидуся, поклонитесь Дмитрию Степановичу и поцелуйте себя.

Ж.

 

Весь четверг ответа ждал.

VII
28 мая 1908 г. Ростов

Не удивляйтесь обилию открыток. Я обещал опустить три, а сам… Видите, как часто вспоминаю Вас. В Ростове сидим. Пришлось пропустить 3 поезда. Берем плац-карту и садимся на скорый.

В пятницу пришло решенье.

VIII

Жара такая, Лидуся, какой Вы не представляете. Сейчас бродим по городу. Зашли в 3 сада, слушали музыку, говорили о жизни, о любви, о науке, пили пиво… Ну, пока што.

Ж.

 

114 Вот в субботу обрученье.

IX
29 мая 1908 г.

Подъезжаем к Минеральным. У меня ни одной копейки. Ужасно весело.

Ж.

 

В воскресенье пир горой.

X
1 июня 1908 г. Владикавказ

Доехал благополучнейшим манером. От Ростова до дому (24 часа) не было в кармане ни гроша. Так што и чайку с лимончиком не удалось попить. На днях собираюсь написать Вам. Может, скоро отсюда уеду.

Публикуется впервые.

Рукопис. копия.

РГАЛИ. Ф. 3034. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 4 – 5.

ПЕРВОЕ
3 июня 1908 г. Владикавказ

Опять я дома.

Опять приветствую Вас из далекой и прекрасной страны. Не откажите в любезности передать этот привет Вашей семье. Скажите Алеше, что у нас давно уже нет сирени, давно уж провинция украшает себя розами.

Чайными, Персиковыми, Ананасными, Китайскими.

Но погода — дрянь.

Извините, что говорю о погоде.

Но, когда не видишь солнышка…

Но, когда кругом серо и туманно.

Но, когда закрыты наши прекрасные горы…

Разве не разозлишься!

Разве не заговоришь о ней!

О погоде.

Погода дрянь, говорю.

На щеке экзема.

На сердце «гнет немых страданий».

В кошельке — медиатор.

В голове — неотвязные длинно-тягучие мысли.

Часто думаю о Вас, милая Лидочка.

Мне хотелось бы, чтобы лето не пропало даром.

Чтобы Лидочка за это время приобрела, кроме десятка шансонеток, и еще кое-что поценнее сих музыкальных творений.

Пусть Лида торопится.

Время идет.

Будет поздно.

Читайте.

115 Прочтите хоть по одной вещи: Л. Толстого, Достоевского*, Тургенева**, Гончарова***.

* «Преступление и наказание».

** «Отцы и дети».

*** «Обрыв».

Хоть эти три вещи. Толстого оставим на зиму.

Кроме этого мы пройдем с Вами за лето весь курс политической экономии (в самых кратких чертах) и кое-что прочтем о государственном устройстве.

В следующем письме я поговорю с Вами о двух последних предметах. А художественную литературу Вы должны прочесть за лето (3 указанные вещи). Начните теперь же.

Дома все благополучно.

Жена похудела.

Сережа готовится заболеть.

Я готовлюсь к экзаменам, чего и Вам желаю.

Сегодня проводил партию экскурсантов во главе с товарищем Черкизовым.

Помните, на гимназическом утре вступительное слово говорил.

Отнесли ли книгу?

Взяли ли мандолину?

Поклонитесь Саше.

Поклонитесь Леле Борисовой.

Поклонитесь Владимиру Александровичу.

Ваш Евг. Александрович

 

Пишите мне и тогда ждите следующего письма.

Я, может, уеду.

Публикуется впервые.

Рукопис. копия.

РГАЛИ. Ф. 3034. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 6 – 7.

ВТОРОЕ
5 июня 1908 г. Владикавказ

Посылаю Вам, Лидуся, 7 книжек. Вы должны прочесть в следующем порядке:

Тэн. Учредительное собрание.

Новоторжский. Что такое правовое государство.

Русова. В стране вольного крестьянства.

Быкова. Англия и Англичане.

О налогах (хитрая механика).

Сказание о царе Симеоне1.

За что они борются.

Все эти брошюры написаны очень удобопонятно и просто. Но если встретится что-нибудь, чего Вы не поймете, обратитесь ко мне.

Некоторые из книжек очень редки, теперь их совсем нельзя достать.

Все они запрещены.

Полагаю, что Вы будете аккуратны и по приезде моем в Москву возвратите мне в целости.

Пересылать обратно не нужно: я получу их от Вас в Москве.

116 Первая брошюра дает понятие о самых необходимых вопросах по государственному устройству.

Вторая — разрабатывает то же более подробно.

Третья — жизнь норвежцев

как пример

Четвертая — жизнь Англии

Прочтите внимательно, не торопясь, отдавая себе отчет в прочитанном. История Англии — это история всех культурных народов. Жизнь последних протекла и течет по тому же руслу, как жизнь англичан, разумеется, с отступлениями, зависящими и от национальности, и от географического положения страны, и от многих исторических условий. Цель и значение остальных 3-х брошюр Вы поймете по прочтении первых 4-х.

По мере того, как Вы будете читать, сообщите мне. Я буду знать, когда мне надо выслать следующие книжки.

Следующей будет политическая экономия, в таком же легком и простом изложении.

Лидочка, милая, ведь Вы прочтете, да? Читайте хоть понемножку, но каждый день.

Обязательно.

Не упускайте времени.

Поменьше сидите перед зеркалом и побольше читайте.

Ваш Е. «Александрович»

 

Славная Лидия Степановна!

Сделайте мне одолжение: на прилагаемые деньги купите марок и сдайте эти письма. Квитанции оставьте. Вернете по приезде.

Ваш Евг. Алекс.

 

4 ч. ночи на 12-е 08 г.

Всего писем 10 шт.

Из них 3 штуки местных и 7 штук иногородних.

Денег 1 р. 34 к.

Публикуется впервые.

Рукопис. копия.

РГАЛИ. Ф. 3034. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 8 – 10.

КОММЕНТАРИИ:

1 Имеется в виду брошюра Ф. В. Волховского «Сказание о царе Симеоне», изданная в Ростове-на-Дону в начале 1900-х гг.

ТРЕТЬЕ
14 июня 1908 г. Владикавказ

Лиданька, неужели у Вас до сих пор не явилось желания поболтать со мной, неужели Вам ни разу не захотелось написать мне? Так давно уже я уехал из Москвы, и Вы даже открыточки не прислали, не сказали, как себя чувствуете, что делаете. Меня упрекнуть в невнимании Вы не можете, следовательно, есть другая причина Вашего молчания.

Я немножко обижаюсь.

И я немножко отмщу.

Обязательно.

117 Так и знайте.

Я послал Вам брошюрок, получили ли?

Что прочли?

О себе ничего не напишу, потому что не знаю ничего о Вас.

Свинья Вы, Лиданька, ей-Богу, свинья.

Расскажите мне обо всех Ваших, поклонитесь им.

Что делает Дмитрий Степанович, как дела мамы?

Как чувствует себя Алеша?

Хотел вложить для Вас свою карточку, да решил погодить: надо узнать сначала, почему Лидуся не пишет.

Я никуда не еду.

Все лето надо лечиться.

Щека в прежнем положении.

Теперь буду ждать Вашего послания и не напишу ничего до тех пор, пока Вы не соблаговолите прислать мне весточку о себе.

Свинка Вы, детка, маленькая свинка. Право.

Е. Алекс.

 

Публикуется впервые.

Рукопис. копия.

РГАЛИ. Ф. 3034. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 11 – 12.

ЧЕТВЕРТОЕ
20 июня 1908 г. Владикавказ

Ну и скупы же Вы на письма, Лидуся: за целый месяц получил сегодня первую весточку, да и то ничего не узнал. Надо полагать, что в Царицыно. Но что делаете и как чувствуете себя, этого из коротеньких приписок на открыточках нельзя узнать.

Кстати, одна из приписок мне не угодила. Зачем это? Можно было обойтись и без переделки арии, можно было просто своими словами спросить: вспоминаю ли я о Лидочке.

Сегодня утром уехал от нас в Грозный Владислав Иванович. С некоторыми товарищами он приезжал сюда ради экскурсии на ледники.

Погода мало располагала, но мы (9 человек) все-таки отправились.

3 дня провели в горах.

Было шумно и весело.

Люди делаются такими хорошими в путешествиях, такими добрыми и веселыми. Снимались, но все пластинки испорчены, если что-нибудь выйдет, пришлю Вам снимочек.

Я все-таки занимаюсь понемногу науками. Осмеливаюсь предложить и Вам это занятие. Отчего Вы не дадите мне знать, что сделали с брошюрками, которые я прислал.

Может и не распечатали еще…

А мне так хотелось, чтобы Вы сделали что-нибудь за лето.

Музыка — музыкой.

На ней далеко не уедешь.

118 Заставьте себя немного призадуматься о будущем.

Разве Вам улыбается жизнь Вашей старшей сестры? Ее жизнь кончена — она никогда больше не будет учиться, она не увидит университета, она не познает высшего наслаждения — процесса приобретения знаний. Она не может этого, потому что у нее дети, потому что она живет домашней обстановкой.

Она, может, и счастлива, но ведь счастлив и поручик, получивший высший чин, счастлив и чиновник, знающий, что у него навсегда обеспечено 20-е число.

Заставьте себя подумать о будущем. И если Вы не будете читать книжек, если Вы не будете учиться, если у Вас на уме будут только шляпки, пудра и ленточки — Вы сделаете только одно: выйдете замуж.

А где будет Ваша жизнь…

Куда уйдет молодость…

Есть период жизни, который требует не «домашнего» счастья.

Есть период, который надо заполнить свежестью!

Пойте, прыгайте, влюбляйтесь и много читайте.

Носите шляпки, любите ленточки и шарфы, но много читайте.

Е. Алекс.

 

Кланяюсь Клавдии Дмитриевне, Алеше и Дмитрию Степановичу.

Публикуется впервые.

Рукопис. копия.

РГАЛИ. Ф. 3034. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 13 – 14.

ПЯТОЕ
1 июля 1908 г. Владикавказ

Сегодня, Лиданька, получил Ваше второе письмо.

И мне стало грустно.

Я вижу, что Вам лень рассказать мне подробнее о своем житье-бытье, лень написать лишнее слово; вижу, что собираетесь считаться письмами и все такое… А ведь я не знаю, у кого Вы гостите, кто окружает Вас, о чем подумываете, что бродит в Вашей головушке.

Вы читаете…

Дай Бог!

Но что?

Об этом Вы считаете лишним распространяться…

Подозрительно…

Отчего, например, Вы так упорно не хотите сообщить мне, прочитаны ли Вами мои брошюры. Мне надо выслать Вам следующую книжку, и вот Ваше поведение ничуть не располагает меня сделать это.

Я рад, что Вы проводите время «хорошо», рад, что Вы не лишены возможности гулять, читать и веселиться…

Но это общие места, и, если Вам не хочется посвятить меня в частности, я не буду настаивать.

Лиданьку надо сечь и приговаривать: пиши, пиши, пиши.

Ваш покорный слуга все еще возится со своей экземой.

Это не мешает ему и дело делать, и развлекаться.

С утра до обеда он занимается одной из юридических наук с одним приятелем. 119 Часов с 6 до 11 – 12 ночи проводит время в театре на репетициях. По воскресеньям идут спектакли, и он может пожинать лавры и услаждать себя аплодисментами публики. Раз выступал с мандолиной на концерте.

Вот и вся его жизнь.

Пишут ему: Сушкевич, Ипполит, Пан.

Не пишут: Лидочка и только Лидочка.

Сергей мой растет и мало обращает внимания на своего отца.

Просит передать Вам его младенческий поцелуй.

Нну-с.

Провинция наша занята вареньями и соленьями.

Установились сравнительно недурные дни, и экскурсии то и дело проходят через наш град. В общем, скучно. Но скучно всем: и Ипполиту в Москве, и Пану в Грозном, и Сушкевичу в Друс[кининкае]. Весело только мне. Узнайте у кого-нибудь из студентов-юристов: когда начинается запись на сентябрьские экзамены. Итак, жду обстоятельного письма от Вас. Не «снимался» и потому карточки не имею. Привет Вашим. Е. Алекс.

Публикуется впервые.

Рукопис. копия.

РГАЛИ. Ф. 3034. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 15 – 16.

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

13 июля 1908 г. Владикавказ. Владикавказский музыкально-драматический кружок. «На покое» А. И. Куприна и А. И. Свирского. Стаканыч, актер — Е. Б. Вахтангов.

30 июля 1908 г. Владикавказ. Владикавказский музыкально-драматический кружок. «На дне» М. Горького. Барон — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

3 августа 1908 г. Владикавказ. Музыкально-драматический кружок. «Чертушка» А. В. Амфитеатрова. Князь Радунский — Е. Б. Вахтангов.

1 октября 1908 г. г. Сычевка. В зале Общественного собрания. Спектакль в пользу Сычевского благотворительного общества. «Сильные и слабые» Н. И. Тимковского. Георгий — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

4 октября 1908 г. Москва. Сухаревский Народный дом. Товарищество драматических артистов под управлением Е. П. Полянской. «В новой семье» В. А. Александрова. Юматов, фабрикант — Е. Б. Вахтангов.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ НАЧАЛЬНИКУ ОТДЕЛЕНИЯ ПО ОХРАНЕ ПОРЯДКА И ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

В 1908 г. Министерство народного просвещения предложило на утверждение Государственной думы Общий устав российских университетов, в котором значительно урезалась та автономия университетов, которая была санкционирована «Временными 120 правилами об управлении высшими учебными заведениями», утвержденными Советом Министров от 27 августа 1905 г., по которым ректор не назначался, а выбирался профессорами, а полиция не имела права доступа на территорию высших учебных заведений и т. д. В сентябре 1908 г. началась Всероссийская студенческая забастовка под лозунгом защиты университетской автономии, ставшая звеном целой цепи событий, которые привели к тому, что 11 января 1911 г. постановлением Совета министров была ликвидирована университетская автономия. 27 января в Московский университет вошла полиция. На следующий день руководство университета подало в отставку. В знак солидарности с уволенными руководителями подала прошения об отставке целая группа профессоров и приват-доцентов Московского университета. К 20 февраля число ушедших в отставку преподавателей Московского университета достигло 108 человек. Фактически это означало разгром профессорско-преподавательского состава университета. Участие Вахтангова, несмотря на то, что он состоял в наиболее непримиримой фракции социалистов-революционеров, в этих событиях, судя по всему было эпизодическим. Хотя в документе охранного отделения «Список студентов-главарей последнего забастовочного движения в высших учебных заведениях Империи» в разделе Московский университет он и значится под номером восемь (Л. 152), в других донесениях охранки не фигурирует, тогда как его соседи по «списку студентов-главарей» встречаются регулярно.

 

7 октября 1908 г.

<…> Вечером в Университете состоялась общестуденческая сходка, на которой присутствовало до 4000 студентов, занявших четыре аудитории юридического факультета, причем в обширнейшей из них № 1 поместилось 2500 студентов. <…>

Затем от имени фракции социалистов-революционеров выступил филолог Исаак Элюкимов Лихтенфельд (еврей). <…> Необходимо, чтобы чтение лекций было прекращено — насилие против насилия. Надеяться на профессоров студентам нечего: профессора не друзья студенчества, а враги. Закончил Лихтенфельд свою речь призывом к забастовке, причем привел следующие революционные лозунги: «Кто не с нами, тот против нас» и «В борьбе обретешь ты право свое». Речь Лихтенфельда была покрыта шумными аплодисментами.

Далее представители студенческой фракции социалистов-революционеров, юристы Евгений Богратионович Вахтангов, Александр Александрович Руфин, медик Саркис Аветиков Тер-Григорьянц (армянин) и другие, критикуя вносимые на утверждение Государственной думы новый университетский устав и вообще действия Министерства народного просвещения, настаивали на необходимости созыва Всероссийской конференции студенчества и продолжения забастовки. <…>

[Результаты голосования:]

1. Немедленное прекращение забастовки — 1303 голоса.

2. Продолжение забастовки — 407 голосов.

3. Прекращение забастовки по решению конференции — 469 голосов.

4. Продолжение забастовки по решению конференции — 839 голосов.

Публикуется впервые.

Подписанный маш. текст.

ГАРФ. Ф. ДП-4. Оп. 69 (1908 г.). Ед. хр. 42. Ч. 5 а. Л. 79 – 81.

121 ИЗ РЕЖИССЕРСКОЙ ТЕТРАДИ

Тетрадь содержит планировки мизансцен и рисунки декораций, постановочные указания и т. п. к пьесам, над которыми работал или собирался работать Вахтангов во Владикавказском музыкально-драматическом кружке: «Зиночка» С. Недолина, «Забава» А. Шницлера, «Грех» Д. Пшибышевской, «Около жизни» И. Новикова, «Всех скорбящих» Г. Гейерманса, «Сильные и слабые» Н. Тимковского, «Праздник мира» Г. Гауптмана, «У врат царства» К. Гамсуна, «Привидения» Г. Ибсена, «Дядя Ваня» А. Чехова, «Благодетели человечества» Ф. Филиппи, «Голос крови» Я. Бергстрема. Наиболее подробно разработана пьеса «Зиночка». Здесь даны точные указания по разделам: план, обстановка, костюмы, грим, походка, привычки и особенности, свет, голоса за кулисами, перемены в обстановке, реквизит, занавес, мизансцены.

В тетради также записаны правила внутреннего распорядка поведения участников кружка во время репетиций и спектаклей, требования строгой дисциплины и т. п., репертуарные соображения, в которых пьесы сгруппированы по странам и регионам.

Полностью режиссерская тетрадь публикуется впервые, но в подчинении общему хронологическому принципу издания разбита на отдельные фрагменты.

15 ноября 1908 г.

… И вспомнишь ты когда-нибудь, что был у тебя друг — суфлер Гаспар…

«Зиночка»

 

122 Обстановка (на поднятие занавеса)

1. Табурет.

В углу Магницкого

2. Кровать (с подушкой и светлым покрывалом).

3. Коврик у кровати.

4. Корзина под кроватью.

5. Стенное зеркальце.

6. Полотенце вышитое.

7. Одежда на стене закрыта чистой простыней.

 

 

 

8. Чугунная (или железная) печь с трубой (Г).

правый угол рампы

9. Корзина.

10. 2 пустых пивных бутылки.

11. 5 стульев (разных).

 

 

12. Раскрытый карточный стол со скатертью.

 

 

13. Рукомойник.

левый угол средней стены

14. Табурет под него.

15. Таз на табурет.

16. Кровать (с цветным одеялом и подушкой) — Березовского.

 

 

17. Этажерка с книгами.

 

 

18. Вешалка (пальто поношенное штатское и пара калош).

 

 

19. Цветная рубаха, летний картуз на стену (право).

 

 

20. 2 полотенца — у кровати Березовского.

 

 

21. Тюлевая занавеска на окно.

 

 

22. Лампа со стеклянным зеленым абажуром.

 

 

23. Чернильница (пузырек). Ручка. Бумага.

 

 

24. Человеческий череп (и другие кости).

 

 

25. 8 книг на стол.

 

 

26. Пепельница.

 

 

27. 6 открыток на стене (специфических рисунков).

 

 

28. Портрет Маркса.

 

 

29. Аршин проволоки.

 

 

30. Ситцевый полог.

 

 

31. Звонок над дверью, неприятно дребезжащий.

 

 

32. Свеча в подсвечнике.

на табурет Магницкого

33. 2 книги.

34. Маленький столик (не круглый).

 

 

35. 2 горшка с цветами (на 3-й акт).

 

 

36. Замок с ключом (на входную дверь. Вделать!).

 

 

37. Шарманка.

 

 

38. Колокол.

 

 

39. Гитара.

 

 

40. Веревка для картины.

 

 

41. Блокнот (Фон-Штеккеру).

 

 

42. Табакерка Березовскому.

 

 

 

Костюм

Прыщов — Его жена — 1. Синяя юбка, темная кофта, косынка. 2. То же и пальто без косынки. 3. Светлая кофта, тальма, кружевная косынка.

123 Зиночка —

Кречетов — 1. Черная тужурка, черные брюки, кисти, синяя рубаха, фуражка. 2. Штатское пальто, калоши (костюм тот же). 3. Белая рубаха, желтые туфли.

Березовский — 1. Светлая тужурка, штатские светлые брюки, старые ботинки. 2. Летнее штатское пальто, шапка, калоши. 3. Рубаха светлая, веревочка.

Магницкий —

Варакин —

Бандура — 2. Тужурка, жилет, бант белый. 3. Брюки английские, ботинки, калоши.

Фон-Штеккер — Цилиндр, шуба с меховым воротником, калоши, перчатки, лорнет, солидный темный костюм (или сюртук).

Иванова — Черная блуза и юбка, пенсне, английская шляпа, атласный круглый воротник.

Петрова — Синяя кофта, коричневая юбка, английская шляпа, осенняя шляпа (англ.).

Дворник — Грубые сапоги, цветные брюки, цветная косоворотка (только не красная), фартук, черная фуражка (безо всяких значков). Фартук подоткнуть. Пояс — тонкий ремешок.

Ни одна из принадлежностей не должна быть «с иголочки».

 

Грим

Прыщов —

Его жена — Лицо не полное. Волосы седые. Прическа гладкая на пробор, коса — шишом.

Зиночка —

Кречетов — Прическа с боковым пробором. Усики, румянец. Брюнет.

Березовский — Прическа с боковым пробором. Усы вниз в бородку, борода круглая, жиденькая. Блондин.

Магницкий —

Варакин —

Бандура — Брюнет, волосы длинные, волнистые, без усов и бороды, бачки.

Фон-Штеккер — С проседью английский парик, бакенбарды, без усов.

Иванова — Прическа гладкая.

Петрова — Черная коса, прическа гладкая.

Дворник — Парик с боковой прической (1/2 русск.), бородка жиденькая, усы в бороду. Блондин.

 

Походка

Прыщов — Неуверенная, с развальцем. Комичная! Шаркает.

Его жена — Обычная старушечья. Частенько пятится назад. Отходит бочком, как бы боясь повернуться.

Зиночка — Легкая (не нужно излишней грациозности). Ступни параллельно. Чуть заметный отпечаток простоты и «несветскости».

Кречетов — У него все зависит от настроения. Обычная походка — быстрая, скачущая.

Березовский — Ходит большими твердыми шагами, спокойно и уверенно.

Магницкий — Старается держаться прямо, чтобы скрасить свою невзрачность. Иногда забывает об этом. Шаркает в моменты проявления услужливости и вежливости.

124 Варакин — Всегда быстрый нелепый шаг, из стороны в сторону. Будто он не знает, куда нужно идти. Носки внутрь.

Бандура — Обыкновенная, безо всяких особенностей.

Фон-Штеккер — Ходит медленно, степенно, держится прямо.

Иванова — Большой и быстрый мужской шаг.

Петрова — Быстрая, маленькими шажочками походка.

Дворник — Грубый, тяжелый шаг; в комнате ходит нерешительно, стараясь не стучать каблуками.

 

Привычки и особенности

Прыщов — Вечно пьян. Много и нелепо жестикулирует. Говорит хриплым баском.

Его жена — Всего стесняется. Бесконечно добрая. Суетливая.

Зиночка — Голосок слабенький, наивненький. Движения легкие. Часто в речи слышны слезы. Иногда кокетлива (не надо водевильного кокетства).

Кречетов — Говорит тенорком. Много движений. Впечатлительный и добрый. Всегда искренен.

Березовский — Курит (папиросы свертывает сам). Часто держит руки в кармане. Стоит, расставив ноги. Говорит с шутливым пафосом. Часто резонирует.

Магницкий — Близорук. За чтением надевает очки. Желчный, раздражительный. Всегда как бы начеку. Не говорит, а огрызается. Очень редко искренен.

Варакин — Носит очки. Если смотрит на кого-нибудь долго, то глядит поверх очков. Если стоит, задумавшись, руки держит назади, рот открыт, корпус наклонен вперед. Заикается, болтает руками. Очень искренен и добр.

Бандура — Немного акцентирует: он малоросс. Прост. Совсем без пафоса.

Фон-Штеккер — Говорит очень медленно, степенно, с сознанием важности своей персоны. Движения неторопливы, аккуратны.

Иванова — Живая, быстрая речь. Не столько искренность, сколько рисовка. (Надо избежать карикатурности.)

Петрова — Вторит Ивановой.

Дворник — Держит повестку грубо, неумело.

 

Свет

I акт. Рампа и верхний софит; в окно дневной свет.

II акт. Рампа. (Проверить реостат.) Свет рампы сократить наполовину.

Все время следить за лампой и свечкой на сцене!!!

III акт. Рампа, верхний и два боковых софита. В окно солнечный свет (яркий и сильный вначале, затем уменьшать, к концу действия убрать совсем). Свет рампы и софитов уменьшать соответственно с солнцем. К концу действия оставить два боковых софита.

 

Голоса за кулисами I акт.

[Оставлено место.]

 

Перемены в обстановке

II акт

Снять пивные бутылки, повернуть корзину. Снять с кровати Магницкого покрывало. Зажечь лампу и свечу. Закрыть окно. Задернуть занавес (полог). Магницкому 125 повесить другое полотенце. Убрать со стены рубаху (право). Повесить 3 зимних пальто, поставить еще 2 пары калош. Подрезать свечу Магницкому, убрать одну книгу с его табурета. Снять простыню с одежды. Вещи на столе расположить иначе.

 

III акт

Связать корзинку N.

Убрать печь, отворить окно, занавеску (у окна) отдернуть, полог задернуть до половины. Покрыть кровать Магницкого обратной стороной покрывала. Убрать летний картуз, на его место повесить зимний и зимнее пальто. Снова закрыть одежду простыней. Корзину поставить на место печи, а на место корзины пару сапог. У окна 2 горшка цветов. Стол отодвинуть от окна. Свечу с табурета убрать.

 

Занавес

I. Поднять быстро. Опустить средним темпом.

II. Поднять медленно. Опустить быстро.

III. Поднять медленно. Опустить очень медленно.

 

Реквизит

I акт — 1. Тетрадь Магницкому.

                    2. Половую щетку Марии Сидоровне.

                    3. Портмоне с монетой Магницкому.

                    4. Табакерку Березовскому (табак, бумага, спички).

                    5. Бутылка водки, колбаса, чай, хлеб, сахар (все завернуть).

                    6. 3 рюмки, 3 маленькие тарелочки, нож.

                    7. Перочинный нож со штопором.

                    8. Кипящий самовар.

                    9. Поднос, 3 стакана с блюдечками и ложечками.

                    10. Конфеты Варакину.

                    11. 2 повестки дворнику.

                    12. Расписание лекций.

 

II акт — 1. Книжку с карандашом Фон-Штеккеру.

                    2. Свечу (горит) в подсвечнике Зиночке.

 

Mise-en-scène

1. Если хочешь найти Эльдорадо.

126

2. Ах, извините. (Мария Сидоровна пятится назад. Магницкий идет к столу.)

3. Туз идет.

4. Салют и 101 выстрел.

5. Честь имею кланяться.

127

6. На найдется ли у вас… антр ну суа ди6*.
После ухода Прыщова Магницкий запирает дверь и садится (право) писать.
Пауза.

7. Ах, сию минуту, сию минуту!

8. … моего мрачного убежища!

9. Березовский раздевается… на лекции не пошел.

128

10. (Березовский сел на кровать. Пауза.) «Пусть у меня…»
Со словами «Ведь я живу, пойми» встает и подходит (право) к Магницкому.

11. «… и не замечал… гнусностей».
Со словами «Милая системка» Березовский начинает ходить и до слов Магницкого «Заткнись, пожалуйста». Березовский останавливается.

12. «Ах, простите… музу».
Магницкий вскакивает, рвет бумагу, идет (лево), накидывает пальто, надевает фуражку и, выругавшись («Свинья!»), уходит.
Березовский ему вслед — «Людишки». Стоит. Насвистывает.
Пауза.
Идет к своей кровати, закуривает, ложится на спину. «Мария Сидоровна!» (Пауза). Громче: «Мария Сидоровна!» (Пауза). Еще громче: «Мария Сидоровна!»

13. «Ах, как Вы меня испугали…» После ухода Марии Сидоровны. Пауза. (Березовский мурлычет «ночевала тучка».)
129 Входит Кречетов. Не раздеваясь, идет к столу (право). Кладет покупки. Повертывается к Березовскому. Лобызает его. Со словами «Что ж ты, скотина, плюешься» снимает пальто и фуражку, кидает их на постель Магницкого и идет к столу. Откупоривает бутылку, разворачивает покупки (хлеб, колбаса, чай, сахар).

14. «Откуда у тебя эта благодать?»

15. Березовский сидит (право). («Люблю за ухватку».) Входит Магницкий. Раздевается. Вешает шинель и фуражку у дверей. Направляется к своей кровати. Сбрасывает вещи Магницкого на стул (у среднего столика). Ложится на кровать.
Пауза.
Входит Кречетов с рюмками, тарелками и пр. Со словами «Ага, все в сборе!» ставит все на стол, расставляет. Поворачивается, с комической важностью приглашает: «Казимир Болеславович, пожалуйте!»

Сцена примирения

Кречетов: берет левой рукой Березовского, тащит его к кровати Магницкого. Берет другой рукой Магницкого. Стаскивает его и соединяет им руки.

16. Мир и слава Богу.
Со словами «выпьем, господа» Кречетов идет к столу. Магницкий и Березовский следуют за ним. Садятся. Кречетов, стоя, разливает вино.

130

17. «Наливай, брат, наливай».

18. Мария Сидоровна вносит самовар. Ставит на пол. Уходит за посудой. Кречетов встал. Со своими словами подошел к самовару, подхватил его и поставил на принесенный Марией Сидоровной поднос.

19. Кречетов и Мария Сидоровна устанавливают самовар и посуду. Кречетов заваривает чай.

20. «Речь, речь, речь!»

131

21. «Ура!» (Чокаются, пьют.)

22. (Березовский на стуле.) «М. м. государыни м. м. государи!»

23. «Ах, господа, шумите вы очень».

24. Пауза (смех правой группы). Варакин кладет конфекты на средний столик. Раздевается. Мечется, не зная, куда положить пальто и фуражку. Кречетов со слов «давай сюда, тип» отбирает их у него и идет вешать к входной двери. Варакин садится на прежнее место.
Магницкий со слов «обласкать!» встает и идет к своей кровати, берет книгу и садится, делая вид, что читает. Кречетов переходит на место Магницкого у стола и, облокотившись на стол, смотрит в окно.
После слов Кречетова «Зиночка идет» за кулисами голос: «Огурцы хорошие».

132

25. «… со всеми не смешивать».

Выход Зиночки

Кречетов отпирает.

26. «Здравствуйте, студентики!»
Когда на сцене остается один Магницкий, за кулисами (лево) возня, смех.
Пауза.

27. «Фу, какой беспорядок!»

28. «Как вам не стыдно пить водку…»

133

29. Зиночка убегает.

30. Варакин переходит со слов «а… а конфекты».

31. Кречетов со слов «У! Молчал бы» переходит вглубь. Входят Зиночка и Березовский.
Когда они подошли к столу, Кречетов начинает ходить. После «Кушайте» — пауза.

32. «Господа, внимание!» Все оборачиваются к Кречетову.

134 После ухода Магницкого

33. «Качать Зиночку!»

34. (Зиночка убегает.) «Ишь ты, какая стрекоза!»

35. «Ш… ш… Слушайте, что я вам скажу».

36. «Ах, злодейка… Чудная оговорка».

Выход дворника

37. «… Березовский, будете?» (Все на выход реагируют. Кречетов встал. Варакин повернулся.)

135

38. «Больше ничего?»

39. «Что такое?»
Березовский передает повестку Кречетову. Кречетов, передавая ее Варакину, произносит последнюю фразу.

40. «Вот так фунт!»

Занавес средним темпом

 

II акт

Все входящие со двора потирают от холода руки, уши, постукивают ногами.

1. (На занавес.)

136

2. «… без споров! Пожалуйста!»

3. «К черту излишние разговоры!»

4. «Ой, какой на дворе холодище!»

5. «Как тошно в этой мастерской…»

6. «Ну, ничего, Зиночка…»

7. «За то, что он чистенький, смазливенький».

137

8. «Пожалуйте, Ваше благородие, здесь».

9. «Виноват, я без галстуха…»

10. «Вы, Магницкий, или как».
После ухода Штеккера Магницкий тушит свою свечу, берет книгу и садится к столу. Пауза.

11. Зиночка: «А я думала, что все ушли».

138

12. «Хе-хе-хе, до свиданья, прелестное создание».

13. «А… а… так я подожду».

14. «Просто Зиночке поиграть хочется».

15. «Куда ты стремишься, мой юный герой?»

16. «… сядем рядком, да потолкуем».

139

17. «Зинурочка, смешная».

18. «И зря вы туда ходите…»
При входе Прыщова оба стоят.
Зиночка отвернулась, Бандура улыбается. Пауза. Бандура полуложится на кровать, проводит рукой по одеялу, взглядывает, все еще улыбаясь, на Зиночку.
Зиночка стоит. Бандура полулежит.

19. «Что же это вы… Юрий Петрович… смеетесь».
Со словами «Нет… нет… Не надо…» отходит боком вправо от зрителя, опускается на стул, глухо плачет, опустив голову на руки. Бандура встал сзади. Успокаивает.
Зиночка сидит. Бандура стоит.

20. «Зиночка, Зинурочка, что вы…»

Полностью публикуется впервые.

Режиссерская тетрадь. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 8/Р.

140 В МОСКВЕ ВИДЕЛ И СЛЫШАЛ
1908/09 гг.

Художественный театр (Горев), «Ревизор» — 1 р.

Консерватория, симфония Скрябина — 1 р. 10 к.

Консерватория, Вечер норвежской музыки — контрамарка.

Театр Корша (Горин-Горяинов), «Любовь — сила» — 40 к.

Театр Корша (Чарин), «Евреи» — 25 к.

Эрмитаж (Комиссаржевская), «Франческа да Римини» — 90 к.

Малый театр (Ермолова), «Без вины виноватые» — 40 к.

Малый театр (Пашенная, Остужев), «Франческа да Римини» — 40 к.

Малый театр (Рыбаков), «Джентльмен» — 40 к.

Зимин (Оленин, Каржевин), «Скоморох» — с Синягиной.

Зимин (Люце, Южин, Грызунов), «Травиата» — в ложе Синягина.

Сергиевский Народный дом, «Майская ночь» — 60 к.

Театр Корш (Судьбинин), «Дни нашей жизни»1 — 80 к.

Новый театр (Баратов, Тинский), «Большой человечек»2 — 70 к.

Малый театр, «Казенная квартира» — 40 к.

Большой театр (Богданович), «Лакме» — 80 к.

Большой театр (Фигнер, Грызунов), «Евгений Онегин» — 1 р.

«За синей птицей» (Сабуров) — 1 р. 10 к.

Буфф, «Ночь любви» — 75 к.

Художественный театр, «Синяя птица» — 2 р.

Художественный театр, «Бранд» — 1 р. 75 к.

Художественный театр, «Доктор Штокман» — 1 р. 75 к.

Публикуется впервые.

Записная книжка 1903 – 1915 гг.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 28/Р.

КОММЕНТАРИИ:

1 В помещении театра Корша гастролировал петербургский Новый театр со спектаклем «Дни нашей жизни» Л. Н. Андреева.

2 В помещении Нового театра «Орион» гастролировали петербургские артисты под режиссерством Н. Н. Арбатова с пьесой Н. И. Колышко «Большой человек».

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

11 января 1909 г. Вязьма. Спектакль Смоленско-Вяземского землячества Московского университета. «Вне жизни» В. В. Протопопова. Яков, лакей — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

«Провели дружно. Красиво поставили» [Е. Б. Вахтангов].

5 февраля 1909 г. Сычевка. Спектакль любительского кружка. «Благодетели человечества» Ф. Филиппи. Фортенбах, доктор — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов. «Квартира в стиле модерн» Н. Н. Кригер-Богдановской. Режиссер Е. Б. Вахтангов. «На память о I-м нашем спектакле в Сычевке» [Е. Б. Вахтангов].

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

141 Е. Б. ВАХТАНГОВ — Л. С. ПОЛУБИНСКОЙ

21 февраля 1909 г.

Простите меня, если можете, Лидочка. Я так нехорошо поступил по отношению к Вам: до сих пор со дня приезда из Сычевки не захожу. Дело в том, что первые дни я проболел, а потом со мной случилось большое несчастье, о котором сейчас я не хочу говорить. Пройдет мое настроение, пройдут эти немного тяжелые дни, когда я удаляюсь от людей, и я забегу к Вам. Поклонитесь Ольге и Фатине Степановнам, привет и Дмитрию Степановичу. Не сердитесь на меня, Лидочка. Слишком уж мне было тяжело.

Я никуда не мог ходить, никого не мог видеть. Жму Вам руку.

Ваш Евгений Ал.

9 марта 1909 г.

Это письмо давно написано. Не посылал я его, думая все-таки прийти к Вам.

Как-то встретил Вас на Тверской, — мне стало еще больнее.

Прямо не решаюсь к Вам идти.

Если Вы извинили мое свинство, если Вы простите и забудете его, то позвоните мне по телефону. Наверное, приехала Клавдия Дмитриевна! Боюсь показаться ей на глаза.

Низко ей кланяюсь.

Занят я теперь без передышки с 2-х часов дня до 12 – 1 ночи.

(С 2 до 6 на съезде режиссеров, с 6 до ночи на репетициях. До 1/2 2-го всегда дома.)

Еще и еще.

Простите, Лиданька.

Вы — добренькая.

А я свинья, ужасная свинья.

Е. А.

Публикуется впервые.

Рукописная копия.

РГАЛИ. Ф. 3034. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 17 – 18.

 

[Записка на визитной карточке]:

Евгений Багратионович Вахтангов

Студент юр. Моск. Ун.

Тороплюсь известить Вас, Лидия Степановна, что 14-го на «Забаву» с Вами идти не могу. Дело в том, что мне все время придется быть за кулисами, а оставлять Вас одну в зрительном зале мне не хотелось бы. В субботу, может, приду в Романовку. Контрамарку на 19-е принесу.

Публикуется впервые.

Рукопис. копия.

РГАЛИ. Ф. 3034. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 19.

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

31 марта 1909 г. Вязьма. В зале Общественного собрания. Драматическое товарищество под управлением сотрудника Московского Художественного театра А. А. Дарского. «Забава» А. Шницлера. Фриц Лобгеймер — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Тангов1.

142 2 апреля 1909 г. Вязьма. В зале Общественного собрания. Драматическое товарищество под управлением сотрудника Московского Художественного театра А. А. Дарского. «Чужая» К. В. Назарьевой. Талаев, адвокат — г-н Е. Б. Тангов.

3 апреля 1909 г. Вязьма. В зале Общественного собрания. Драматическое товарищество под управлением сотрудника Московского Художественного театра А. А. Дарского. «Грех» Д. Пшибышевской. Леонид — г-н Е. Б. Тангов; «Женская чепуха» И. Л. Щеглова. Михаил Петрович — г-н Е. Б. Тангов. Режиссер Е. Б. Тангов.

4 апреля 1909 г. Вязьма. В зале Общественного собрания. Драматическое товарищество под управлением сотрудника Московского Художественного театра А. А. Дарского. Гоголевский вечер. «Женитьба» (1-е действие). Степан — г-н Е. Б. Тангов; «Мертвые души», сцены. Плюшкин — г-н Е. Б. Тангов.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

КОММЕНТАРИИ:

1 Е. Б. Тангов — псевдоним Е. Б. Вахтангова.

Е. Б. ВАХТАНГОВ ВО ВЛАДИКАВКАЗЕ
Георгий Казаров:

Летом 1909 г. «Владикавказский художественный драматический кружок» дал шесть спектаклей: «Зиночка» С. Недолина, пьеса из студенческой жизни (три раза, из них один раз в гор. Грозном, по приглашению грозненских студентов), «Грех» Дагны Пшибышевской и «Забава» Шницлера (в один вечер), «У царских врат» К. Гамсуна, «Дядя Ваня» Чехова. Режиссером всех спектаклей был Вахтангов.

Сам он сыграл: в «Зиночке» — студента Магницкого, злого, саркастического, эгоистичного человека; в «Грехе» — Леонида, «сильного», «неотразимого» мужчину (мефистофельская бородка); в «Забаве» — студента Фрица; в «У царских врат» — Ивара Карено; в «Дяде Ване» — Астрова.

Вахтангов в это время был целиком под обаянием Художественного театра. Всё — декорации, мизансцены, характеристика ролей, манера разучивания ролей на репетициях, звуковые эффекты, технические детали — все было «по Художественному театру».

В «Дяде Ване» в первом акте устраивали на сцене настоящий цветник, дорожки посыпали настоящим песком. Уже не говорю о том, что все участники спектакля энергично шлепали себя по лбу, по щекам, по рукам, убивая комаров.

Астрова Женя исполнял «под Станиславского» («… Вы хи-ит-рая!..»), Ивара Карено — «под Качалова». Исполнителям других ролей также давал указания соответственно исполнению в Художественном театре.

Не помню, как Жене удалось это сделать, но только очень быстро он ввел у нас строгую дисциплину — не только во время спектакля, но и на репетициях. Это было явлением совершенно необычным в нашей «любительской» практике.

Всем этим мы гордились.

На одном студенческом вечере Женя выступил с монологом Анатэмы из одноименной пьесы Л. Андреева, исполнив этот монолог целиком «под Качалова». Но это не было простым копированием. Женя читал так, что мы были взволнованы. Перед нами был художник.

На одной из репетиций Жене по ходу пьесы надо было произнести: «Да…» Эту реплику он стал повторять на разные лады, придавая голосу самые разнообразные интонации, пока не добился нужной. Потом он объяснил нам, что так вот Леонидов подбирал интонации на репетиции.

143 Порой применялись и более «домашние» средства. Подходил к концу последний акт «У царских врат». Студент К., игравший Бондезена, собирается уйти со сцены за извозчиком, чтобы увезти фру Карено. Женя, играющий Ивара Карено, стоит рядом со мной за кулисами и злится, глядя, как недостаточно темпераментно ведет роль К. Но вот К. выходит к нам за кулисы. И пока фру Карено на сцене трогательно, в последний раз, пришивает пуговицу к жилетке оставляемого мужа, за кулисами происходит следующее: Карено набрасывается на вышедшего за кулисы похитителя и, взяв его за плечи, встряхивает несколько раз, стукая при этом спиной о кирпичную стену и приговаривая: «Настраивайся! Настраивайся!»

И запыхавшегося, растерянного «любовника» выталкивает на выход. Конец сцены у К. прошел с заметным подъемом.

Но был, конечно, у нас сверчок запечный, был лай собак за сценой, были бубенцы за кулисами «у крыльца» к моменту отъезда Астрова домой.

Несмотря на хороший художественный успех и очень благоприятные рецензии в местной газете, несмотря на приличные, в общем, сборы, расходы по постановке спектаклей не оправдались, и наше студенческое землячество (чистый сбор должен был поступить в пользу материально не обеспеченных студентов) вместо дохода понесло убыток (правда, очень небольшой). А мы уже мечтали о следующем лете…

Беседы о Вахтангове. С. 198 – 201.

НА СПЕКТАКЛЕ АРТИСТИЧЕСКОГО КРУЖКА1

Когда в синематеатре придется услышать куплеты «имитатора» Арнольдини, куплеты, которым не может быть места в базарных балаганах, — то, прикрывшись тогой сентиментальности, мы умолчим о слышанном: этому имитатору также нужно есть. Мы понимаем это и не пытаемся дать оценку таланту Арнольдини.

Когда в благотворительном спектакле мы видим своих чад и домочадцев, разыгрывающих водевильчик, мы настраиваемся на снисходительный лад:

Что ж, — благотворительность.

Ведь они же любители…

Что ж можно требовать… И мы не даем рецензии об их спектакле. Когда у вас во дворе под шарманку голодный человек поет «Ласточку», вы далеки от критики: вы кидаете ему монету не за наслаждение, доставленное вам пением…

Но когда перед вами выступает группа, поставившая своей задачей художественное развитие своих членов, когда на ваш суд выносится плод долговременной работы кружка, члены которого объединены не желанием сделать сбор, а «любовью к искусству», тут уж нет места ни чувствам снисходительности и жалости, ни «жалким словам» по адресу лиц, в пользу которых делается сбор. В субботу 4-го июля мы видели труд Артистического кружка.

Прежде всего, мы искали хоть намека на отпечаток того, что называется любовью к делу.

И ни в чем не нашли.

Ни французские туфельки китаянок, ни их европейские веера, ни балаганные фонарики, ни зеленые абажуры на головах хористов, ни шутовской костюм г-жи В., ни колоннадный зал богдыхана в стиле Людовика XIV — не могли убедить нас, что это спектакль людей, любящих искусство.

144 Ни бесконечные жесты г-жи Полозовой, ни ее мотанье по сцене, ни отсебятины г-жи Вериной, ни польский акцент китайского богдыхана, ни смехотворная грация Сан-Тоя, ни жалкий вид хора, — не могли показать и крупицы этой любви.

Для чего же, собственно, выступил кружок?

Уж не для того ли, чтобы поиздеваться над зрителем?

Может быть, Артистический кружок хотел блеснуть голосами и потому закрыл глаза на «мелочи», которые называются постановкой?

Не с вульгарным ли старческим голосом г-жи В., не с носовыми ли вибрациями г-жи Полозовой, не с придушенным ли тенором жениха Сан-Тоя, не с младенческим ли лепетом игравшего роль Ли, не с безголосием ли г-на Константиныча — хотели познакомить публику Артистического кружка?

Побольше уважения к публике! Нельзя так злоупотреблять ее долготерпением.

Побольше внимания к своей работе, побольше любви, господа члены Артистического кружка!

Не ради аплодисментов и сборов выходите вы на сцену; вы показываете, что вами сделано за такой промежуток времени.

И что вы показали?

Глумление над автором оперетки, глумление над публикой, глумление над тем, что стоит на вашем знамени: «Любовь к искусству!»

Надо работать.

Надо думать над каждой мелочью, над каждым шагом, над каждым жестом.

Гаерство мы видели и видим достаточно.

Ни одного отрадного пятнышка…

Ни одной светлой точки на протяжении трех актов.

И единственное, на чем можно было отдохнуть, — это голосок г-жи Щекиной и… голубая лента г-на Казарова.

Мило и просто пела г-жа Щекина.

Чистенько и красиво покоилась голубая лента на жилете г-на Казарова…

В.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 8/Р.

Впервые опубликовано: Терек. Владикавказ, 1909. № 3475. 8 июля. С. 2.

КОММЕНТАРИИ:

1 Вахтангов рецензирует постановку оперетты «Сан-Той» С. Джонса.

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

28 июня 1909 г. Владикавказ. Театр-цирк Яралова. Владикавказский художественный драматический кружок. «Зиночка» С. А. Недолина. Магницкий — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

«Работали много. Играли с настроением. Было приятно» [Е. Б. Вахтангов].

29 июня 1909 г. Владикавказ. Театр-цирк Яралова. Владикавказский художественный драматический кружок. «Грех» Д. Пшибышевской. Леонид — Е. Б. Вахтангов; «Забава» А. Шницлера. Франц — Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

145 9 июля 1909 г. Владикавказ. Театр-цирк Яралова. Владикавказский художественный драматический кружок. «Зиночка» С. А. Недолина. Магницкий — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

19 июля 1909 г. Владикавказ. Театр Яралова. Студенческий художественно-драматический кружок. «У царских врат» К. Гамсуна. Ивар Карено — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

30 июля 1909 г. Владикавказ. Театр Яралова. Студенческий художественный драматический кружок. «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Астров — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

6 августа 1909 г. Владикавказ. Театр-цирк Яралова. Владикавказский художественный драматический кружок. «Зиночка» С. А. Недолина. Магницкий — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

ИЗ РЕЖИССЕРСКОЙ ТЕТРАДИ

«ЗАБАВА» в 3 д.
А. Шницлера

1. Москва (в Романовке) — Христина — Данилова

2. Клин — Христина — Стерлигова

3. Вязьма — Христина — Смирнова

4. Владикавказ — Христина — Щербина

5. Сычевка —

 

Свет

I акт — Рампа, софиты.

II акт — 1/2 рампы, 1/2 боковых софитов. Реостат. Зажигают лампу.

III акт — Рампа, софиты.

 

146 акт
Мебель

1. Chaise-longe.

2. Диван.

3. 3 кресла.

4. Письменный стол.

5. Раскрытый ломберный стол.

6. 6 стульев.

7. Этажерка с безделушками.

8. Пианино.

9. Козетка (ее заменяют 2 кресла).

10. Буфет.

11. Зеркало на стену.

12. Пальма.

13. 2 дверных портьеры.

14. Занавес на окно с маркизой.

15. Круглый столик.

Ковер

 

II и III акты
Мебель

1. Столик (не круглый).

2. 6 стульев.

3. Туалет.

4. Пианино.

5. Этажерка с книгами.

6. Колонка с бюстом (или портрет Шуберта).

7. Диван.

8. 2 кресла.

9. Круглый стол (овальный) со скатертью.

 

«ГРЕХ» в 3 д.
Д. Пшибышевской

Реквизит

I акт — 1. Пепельницу на стол (лево).

                    2. Спички с пепельницей на стол (право).

                    3. Бутылку шампанского (без салфетки).

                    4. Поднос и 3 шампанских бокала.

                    5. Портсигар с папиросами Мариаму.

                    6. Манто Гадасе.

                    7. Кольцо.

 

II акт — 1. Портфель Мариаму.

                    2. Книгу Гадасе.

 

III акт — 1. Поднос и 2 шампанских бокала.

                    2. Бутылку шампанского.

147

 

Мебель

1. Кушетку (с ковром или без).

2. Столик (не круглый).

3. Пуф.

4. Козетку (ее заменяют 2 кресла).

5. Столик не круглый.

6. 3 полукресла (или 3 стильных стула).

7. 2 кресла.

8. Пианино.

9. «Музыкальный» пуф (или стул).

10. Этажерку.

11. 3 пальмы.

12. 2 дверных портьеры.

13. 2 оконных шторы.

14. Штора на венецианское окно.

15. Лампа высокая.

16. Фонарик будуарный.

Ковер

 

Свет

I акт — Рампа, софиты, фонарик, люстра.

II акт — Взять на реостат все (затемнить фонарик).

III акт — Потушить фонарик. Рампа, софиты.

148 «У ВРАТ ЦАРСТВА»

Обстановка

1. Кушетка.

2. Столик (не круглый).

3. 2 глубоких кресла.

4. Диван.

5. Круглый стол.

6. 2 колонки.

7. Коврик.

8. Половик.

9. Картина на средний выступ.

10. Буфет без верха.

11. Этажерка.

12. Письменный стол.

13. Кресло у стола.

14. Стул.

15. Вешалка на стену.

16. Штора на окно.

17. Занавес на дверь.

18. Пуф.

19. Фонарик с потолка.

20. Стол в саду (на стол — книги, лампу).

21. Стул у него.

22. Подсвечник.

23. 2 лампы (одну на письменный стол).

 

Реквизит
I

Крюк.

Веревка для белья.

3 полотенца.

3 носовых платка.

2 корзины (одну закрыть).

149 Платок Ингеборг.

Книги на этажерку. (Между ними 2 брошюры).

4 книги Карено (связать).

4 тетради из писчей бумаги (рукопись).

На стол: письменный прибор (весь).

Ножницы. Карандаш. Ручкау. Бумаги. Спички. Пепельница.

Выписку профессору.

 

II

Булавка в галстук Бандезену.

Портфель. Чучело.

Маленький поднос. Кофейник. (Белые.)

6 чашек (блюдца и ложки). Одну для [нрзб.].

Бумажник Иервену с деньгами.

Брошюра Иервену.

Жестянка с керосином.

 

III

(Конверт.) Письмо на стол. Деньги. Чучело.

Журналы Бондезену.

«ОКОЛО ЖИЗНИ»
И. А. Новикова

I акт

150

Софиты и рампу потушить. Сверху дать лунный свет (взять его на реостат). Свет только в доме.

«ВСЕХ СКОРБЯЩИХ»
Г. Гейерманса

«СИЛЬНЫЕ И СЛАБЫЕ»
Н. И. Тимковского

151 «ПРАЗДНИК МИРА»
Г. Гауптмана

Характер нежилой комнаты. Семья случайно собралась здесь. В комнате неуютно, странно. Не то гостиная, не то столовая, не то большая кладовая.

 

Мебель

1. Столик (накрыт белой скатертью). Свеча.

2. 2 глубоких кресла.

3. 12 стульев.

4. Диван.

5. 2 кресла к нему.

6. Каменная тумба для печи (высота — табурет).

7. Маленькая чугунная печь (труба).

8. Ведро для антрацита (совок, каменный уголь).

9. Круглый столик.

10. Лампа на него.

11. Стол (покрыть ковровой скатертью) для елки.

12. Елка (с подставкой крестом).

13. 2 оконных шторы (подобрать).

14. Портьера на дверь.

15. Занавес на дверь.

16. Сундук.

17. Перила и лестницу наверх.

18. Решетка у люка (лестница в люк).

19. Ковер.

20. Пианино за кулисы (если можно).

21. Зеленых веток.

152 «ПРИВИДЕНИЯ»
Г. Ибсена

«ДЯДЯ ВАНЯ»
А. П. Чехова
I акт

 

I акт

Обстановка

1. Садовый стол.

2. Скамья буквой П.

3. Кресло садовое.

4. Стеклянная рама теплицы.

5. Качели.

6. Лейка.

8. 3 воза песку.

9. Брезент.

10. Терраса.

11. Цветов в горшках.

12. Поднос. Самовар. Чайник.

13. Хлебница. 5 копеечных хлебов.

14. 4 стакана, 2 чашки.

15. Сахарница, молочник.

16. Скатерть.

 

Реквизит

1. Вязанье няне.

2. Брошюра Марье Васильевне. Карандаш.

3. Зонт Елене Андреевне.

4. Папиросы Астрову.

5. Гитара Телегину.

153 6. Графинчик и рюмку работнику.

7. Калоши, пальто, перчатки, зонт профессору.

 

Свет

 

Рампу усилить.

Все софиты.

Сверху рефлектор (солнце).

 

День, жарко.

 

II и III акты

Обстановка

1. Буфет. (Посуда. Вино. Рюмки. Сыр. Нож.)

2. Столовый стол. Скатерть.

3. Вокруг него 4 стула, 1 кресло.

4. Самовар. Поднос. Чайник.

5. Чашки. Стаканы, сахарница, хлеб.

6. Пузырьки с рецептами (штук 5-6).

7. Вино.

8. Висячая лампа.

9. Часы столовые.

10. Ломберный стол. Стул.

11. Диван.

12. 2 оконных шторы.

13. 2 дверных портьеры.

14. Стулья. Круглый столик. Графин.

15. Скатерть на столик.

16. Свечу на стол (зажечь).

 

II акт

Реквизит

Собаки.

Трещотка.

Ветер.

Молния.

Дождь.

1. Свеча дяде Ване.

154 2. Свеча Марине.

3. Плед Войницкому.

4. Гитара Телегину.

 

Свет

Уменьшить рампу.

Убрать софиты.

Свеча.

 

Темно. Ночь.

 

III акт

Реквизит

1. Картограмма Астрову (последний монолог).

2. Букет роз дяде.

3. Звонок.

4. Револьвер.

5. 2 холостых заряда.

6. Воду в графин.

 

Свет

Рампа.

Софиты.

Час дня.

 

IV акт

Обстановка

1. Конторский стол дяди. Кресло. Стул.

2. Стол Астрова. Стул.

3. Карта Африки.

4. Лестница у двери.

5. Хомут.

6. Печь (кафельная).

7. Стул и кресло у печи.

8. Диван. Стол. 2 кресла.

9. Стол. Гитара на нем.

10. Половик русский.

11. Лампа дяде Ване.

155 12. Лампа Астрову.

13. Лампа Марье Васильевне.

14. Скатерть бархатную на стол.

15. Шкафчик (там чернила).

16. Клетка со скворцом.

17. Брошюра Марье Васильевне.

 

Реквизит

Бубенцы

1. Клубок шерсти чулочной.

2. В столе баночка с морфием.

3. Аптечка дорожная Астрову ([физические аппараты]).

4. Ручной чемоданчик.

5. Папка с картограммами.

6. Карандаш на стол Астрова.

7. Счеты.

8. Конторские книги.

9. Бумага. Письменный прибор.

10. Спички Соне.

11. Поднос, рюмка водки. Кусочек хлеба.

12. Халат дяде.

 

Свет

Рампа.

Софиты.

Уменьшать. Потом лампы.

 

«БЛАГОДЕТЕЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА»
I и II акты

Ковров побольше!!

Павильон красный (театр Яралова)

 

Свет

I акт — полный. К концу уменьшить.

II акт — начало: солнце через занавес и штору, потом усилить.

III акт — свет полный.

 

156 III акт

Ковров побольше!!

Павильон голубой (театр Яралова)

Окна приходится ставить по условиям нашего павильона. Их, собственно, не нужно совсем. Предполагаю их на публику.

 

Обстановка. I и II акты

1. Письменный стол.

2. 2 кресла у него.

3. 3 этажерки с книгами.

4. Мольберт (обязательно!)

5. Кушетка.

6. 3 пуфа.

7. Курительный столик (сигары).

8. Зеркало на подставке.

9. Столик (не круглый).

10. 2 полукреслица у него.

11. Стул и кресло.

12. 3 кисейных занавеси, 1 белая штора.

13. 2 дверных портьеры.

14. Картина.

15. Пианино за кулисами (лево).

 

Обстановка. III акт

1. 7 золотых кресел.

2. Столик (не круглый).

3. Ширмы (будуарные).

4. 3 пальмы (или что-нибудь в этом роде).

5. Козетку (2 глубоких кресла).

6. Табурет (за ширмы — для каски).

7. 2 подставки для канделябров.

8. Пара канделябров.

9. Люстра на подставке.

10. Chaise-longe.

157 11. 2 картины в хороших рамах.

12. 3 оконных занавеси (если нельзя избежать окон).

13. 3 дверных портьеры.

14. Ковер.

 

NB. Вне сцены

1. Выработать постоянный цвет, формат и шрифт афиши. Исполнителей на афишу не ставить. Обозначать только, чья постановка, и фамилию помощника режиссера. На афише с левой стороны должен быть значок театра.

2. Программа с постоянным форматом, шрифтом и уменьшенным значком. Вместо действующие лица — роли исполняют.

3. Точно обозначить, как на афише, так и в программе, час начала.

4. Постоянный формат и шрифт. Цвет (постоянный) для каждого разряда мест. Поставить уменьшенный значок. Бумагу — хорошую и плотную.

5. Пьесу начинать вовремя. В афише указать, что опоздавшая публика в зал допускаться не будет.

6. Опоздавшую публику ни в коем случае не допускать. Контролер штрафует капельдинера, нарушившего это правило. Двери в зал запираются на 3-й звонок. 3-й звонок дается за 2 минуты до поднятия занавеса.

7. Свет в зрительном зале гасится на 3-й звонок.

8. Исполнители на аплодисменты не выходят. Как компромисс допускаю возможным на первых спектаклях выходить после последнего акта.

9. Напечатать плакаты с объяснением значения звонков. Предлагаю сюда же поместить следующее: «Аплодисменты публики — знак выражения своего отношения к исполнителям пьесы. Исполнителю дорого это внимание, и общение со зрителем ему необходимо. Но в видах сохранения художественной цельности пьесы исполнители не будут выходить на вызовы ранее последнего акта».

 

На сцене
Раздача ролей

1. Роли раздаются режиссером. Если почему-либо он отказывается назначить на данную роль исполнителя, то дело решается конкурсом. Получившие роль от режиссера в конкурсе участвовать не могут.

2. Члены кружка по большинству голосов оценивают конкурирующих.

3. В случае, если и конкурс не дает никаких результатов, режиссер обязан указать исполнителя.

4. Жюри (наличность присутствующих членов кружка) не обязано «выбирать из худшего лучшее», они могут подать голос «никого».

5. В голосовании на определенную роль не принимают участия конкурирующие на эту роль.

 

Репетиции

I. Первая — чтение пьесы режиссером.

2-я — считка за столом по ролям. Тон.

3-я — указание мест. Исполнители с ролями.

4-я — разучивание пьесы по сценкам. Без ролей.

Остальные — отделка пьесы.

158 Последняя — Генеральная при полной обстановке, гриме, световых эффектах и пр.

II. На всех репетициях присутствуют суфлер и помощник. Отсутствующий штрафуется режиссером. Штраф утверждается или снимается только собранием кружка.

III. Во время репетиций исполнитель, не принимающий участия в данной сцене и не приглашенный помощником на выход, не может находиться на сцене.

Курить во время репетирования роли, если это не требуется по пьесе, исполнитель не может. За режиссером остается право курить до момента выхода, если он занят в пьесе.

Репетиции начинаются в назначенный час. Опоздание допускается не более 15 минут. Это опоздание, как и более продолжительное, по заявлению режиссера так или иначе отмечается собранием кружка.

Я бы предложил штрафовать опоздавших, разумеется, если опоздание не имеет очень уважительных причин. Штрафы идут только в кассу землячества и ни на что другое использованы быть не могут.

VI. Опоздание режиссера штрафуется постоянной и заранее определенной цифрой. Никакие уважительные причины режиссера от штрафа не освобождают. Единственная его льгота — 15 минут, для прочих штрафуемые так или иначе, ему в зачет не ставятся.

VII. Maximum времени окончания репетиций определяется учредительным собранием кружка. В каждом отдельном случае репетиция может быть продолжена только с согласия большинства репетирующих. Меньшинство подчиняется.

VIII. Перерывы на репетициях и их продолжительность объявляются режиссером.

 

Спектакль

I. Первый звонок дается за 20 минут до начала. К этому времени должен быть готов грим и полная обстановка сцены.

II. Посторонняя публика со вторым звонком каждого акта удаляется из-за кулис помощником.

III. Исполнители по первому требованию помощника становятся на выход. Режиссер, если он занят в пьесе, в этом отношении всецело подчиняется помощнику.

Переменой декораций и обстановки руководят режиссер с помощником. В момент перемены никто из исполнителей находиться на сцене не может и беспрекословно подчиняется требованию режиссера или его помощника уйти.

Для того, чтобы исполнители могли ознакомиться со сценой, им вменяется в обязанность осмотреть обстановку ее, но не ранее, как на это пригласит их помощник.

 

Рабочие

I. Рабочие беспрекословно подчиняются режиссеру и помощнику. Всякие неудовольствия на исполнителей заявляются ими только режиссеру, и ни в какие препирательства с исполнителями они входить не могут. Все инциденты разбираются собранием членов кружка с обязательной его резолюцией.

II. Каждый рабочий обязан иметь сумочку с гвоздями и молоток за поясом вплоть до окончания спектакля. За отсутствие этого требования штрафуется помощник, который в свою очередь может оштрафовать рабочего.

III. О всяком штрафе объявляется старшему рабочему, и штраф удерживается с него. С оштрафованным считается он.

159 Штраф с рабочих поступает через администратора в благотворительный фонд, указанный самими рабочими, и ни на что другое использован быть не может. [Это последнее устанавливается для того, чтобы рабочие не могли заподозрить режиссера и его помощника в. — Зачеркнуто.]

Публикуется впервые.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 8/Р.

ФЕНОМЕНЫ

Новость XX века…

Феномены…

Единственные в мире…

Одному ребенку десять лет, другому — девять.

Так рекламирует своих детей «первый в мире» трансформатор Уччелини.

Почти теми же словами мать девочки-композитора Энери оповещала Москву о талантах своей десятилетней дочери.

Москвичи переполняли зал Благородного собрания. Слушали старца-скрипача Ауэра под аккомпанемент маленькой, худенькой Энери.

Умилялись москвичи.

Своим бесталанным ребятам на ушко шептали:

— Вот, Шура, будешь хорошо учиться — и ты в таком беленьком платьице перед публикой выступишь.

— Слушайся маму, Олечка, и тебе вот так в ладоши хлопать будут. Умилились даже музыкальные критики:

— Слышали мы многих вундеркиндов, но такого, как Энери, нам приходится отмечать в первый раз.

Творчество Энери носит в себе зачатки великого будущего.

Богом отмеченный ребенок, — писал Энгель. А закулисная сторона «творчества» этой Энери и подобных ей слишком очевидна.

Целый день — учителя.

Целый день — рояль.

Целый день — сольфеджио, арпеджио, гармония… И грустно становится за маленькую Энери.

Грустно за детство ее.

Грустно за детскую душу.

Слишком рано знакомят ее с блеском огней эстрады, с развивающими честолюбие аплодисментами.

Что же остается сказать не о «богом отмеченном ребенке», а о выдрессированных детях, наряженных в цирковую мишуру и с грацией кафешантанных артистов распевающих «Китаянку» и танцующих матчиш…

С видом заправской кокотки десятилетняя девочка «делает глазки» в публику, высоко поднимает ножку и вертит юбочкой по всем правилам шантанного искусства.

Прикладывает ручку к углу рта и игриво-куплетным говорком сообщает публике скабрезные места шансонеток. И не верится, что всем этим премудростям обучала ее мать…

160 Не верится, что под руководством отца отделывается каждый жест… Правда, мысль о хлебе насущном на многое вынуждает идти. Но разве не достаточно г-ну Уччелини его собственных талантов? Разве программу своего вечера он не может заполнить один? Разве его виртуозная способность переодеваться недостаточно привлекает публику, и требуется еще соблазнять ее «феноменальными» способностями к матчишу своих собственных детей?..

Г-н Уччелини может надевать на себя хоть шестьдесят костюмов в одну минуту, но имеет ли он право рядить своего ребенка в костюм кокотки — на это пусть ответят своим «феноменальным детям» их «феноменальные родители».

В.

Местонахождение подлинника не установлено.

Печатается по первой публикации:

Терек. Владикавказ, 1909. № 3477. 10 июля. С. 2 – 3.

162 ОТ КУРСОВ ДРАМЫ А. И. АДАШЕВА К ХУДОЖЕСТВЕННОМУ ТЕАТРУ И ПЕРВОЙ СТУДИИ

«РУБИКОН Я ПЕРЕШЕЛ»
Георгий Казаров:

Немного раньше, в начале осени, при встрече в Москве Женя мне сказал: «Ну, Рубикон я перешел…» Несколько лет он не решался перейти этот Рубикон — стать профессиональным актером. Но вот, оказывается, Женя решился. Он поступил в театральную школу Адашева.

И хотя театральный Рубикон был перейден, однако, какие-то экзамены в университете Женя сдавал. Сразу сжечь за собой мосты ему было трудно. Не помню, в 1909 или 1910 году Женя по какому-то поводу показывал мне свою студенческую книжку (матрикул), где он имел отметку о двух сданных зачетах — это за несколько лет пребывания на факультете! Думаю, что к этим двум зачетам прибавилось не много…

Беседы о Вахтангове. С. 202 – 203.

ЭКЗАМЕН В ШКОЛЕ АДАШЕВА
Лидия Дейкун:

В начале сентября 1909 года шли приемные экзамены. В приемной комиссии были все преподаватели школы. Александр Иванович разрешил присутствовать нам — 3 курсу. Рядом в комнате, которая вела в зал, ожидали экзаменующиеся. У дверей следить за тишиной Александр Иванович назначил меня и Жанну Лесли. Экзамены шли обычным порядком. После чтения экзаменующимся педагоги обсуждали его кандидатуру и через нас сообщали о результате, принят или нет. Некоторых вызывали и беседовали дополнительно. И вот на сцену стремительной походкой выходит среднего роста, кудрявый, с большими, голубыми, прозрачными глазами, с тонкими чертами лица молодой человек. В нем есть что-то от кавказца. Он приблизился к авансцене, уверенно склонил голову и сказал: «Я — Евгений Вахтангов». Александр Иванович спросил: «Что Вы будете читать?» — «“Сакья-Муни”, стихотворение Мережковского». И начал: театрально, с ложным пафосом, жестикулируя. Словом, нам он не понравился. За два года мы уже привыкли к стилю Художественного театра. Он очень не понравился нам всем своим развязным поведением. Но, все же, он, как нам показалось, произвел впечатление на комиссию. Они сравнительно долго обсуждали его кандидатуру, и наконец, Александр Иванович сказал нам, чтобы мы его вызвали в комиссию. Мы поняли, что он принят. Когда мы вызывали его, то какая-то экзаменующаяся девушка 163 сказала: «Он убежал по черной лестнице». Мы ринулись за ним и увидали его на нижней площадке прижавшегося лицом к стене. Он плакал. Жанна, со свойственной ей решимостью, повернула его к себе лицом, велела вытереть слезы и идти к Александру Ивановичу. Он упирался, говорил, что провалился и т. п., но мы его взяли под руки и подтолкнули в зал.

В. И. Качалов, со свойственной ему обворожительной улыбкой, успокоил его, сказав, что все будет хорошо и не надо так волноваться. Александр Иванович объявил ему, что он принят и чтобы назавтра он приходил к 9 часам утра на занятия. Женя прошептал «Спасибо» и сияющий ушел уже через главный вход.

Когда мы его ближе узнали, мы поняли, что у него очень сложный характер. Он весь в контрастах и неожиданностях. <…>

Наряду с ласковым и нежным, порой даже сентиментальным — он был иногда резким, даже грубоватым. Очень самоуверенный, но при малейшем намеке на неудачу приходивший в отчаяние. В творчестве — неутомимый.

Публикуется впервые.

Дейкун Л. И. Незабываемое. Воспоминания.

Маш. текст.

Музей МХАТ. Архив Дейкун. Без номера.

КОММЕНТАРИИ:

Хотя на машинописном тексте воспоминаний стоят фамилии Л. И. Дейкун и А. И. Благонравова, авторство последнего остается неопределенным. Повествование ведется от лица Дейкун («я», «мне» и т. д.). К тому же воспоминания о Вахтангове — это личные воспоминания актрисы. Благонравов пришел в Первую студию в 1919 г. Возможно, он причастен к написанию той части воспоминаний, которая относится к его периоду. В 1906 г. открыл свою трехгодичную школу драматического искусства артист Художественного театра Александр Иванович Адашев (Курсы драмы Адашева). В ней преподавали артисты Художественного театра: В. И. Качалов, Л. М. Леонидов, И. М. Москвин, В. В. Лужский, Н. Г. Александров, В. Л. Мчеделов. Дикции учила С. В. Халютина, пением занималась С. И. Лаврентьева, танцами — артист Большого театра М. М. Мордкин и А. М. Шаломытова, фехтованию обучал мсье Понс, эстетику читал С. С. Глаголь.

В МОСКВЕ ВИДЕЛ И СЛЫШАЛ
1909/10 г.

«Родина» — 30 к.

«Нора» — 30 к.

«Юдифь» (сотрудн.)

«Праматерь» — 30 к.

Публикуется впервые.

Записная книжка 1903 – 1915 гг.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 28/Р.

КОММЕНТАРИИ:

«Родина» Г. Зудермана, «Нора» Г. Ибсена, «Юдифь» Г. Геббеля, «Праматерь» Ф. Грильпарцера — репертуар Театра В. Ф. Комиссаржевской во время гастролей в Москве (8 – 20 сентября 1909 г.). Во всех пьесах актриса играла главные роли. Вахтангов принимал участие в спектаклях в качестве сотрудника. Воспоминания Вахтангова о встрече с В. Ф. Комиссаржевской см.: наст. изд., т. 1, с. 476.

164 ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

4 октября 1909 г. Москва. Сухаревский Народный дом. Товарищество драматических артистов под управлением Е. П. Полянской. «В новой семье» В. А. Александрова. Юматов, фабрикант — Е. Б. Вахтангов.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

18 ноября 1909 г.

Его Превосходительству

Господину Ректору

Императорского Московского Университета

Студента-юриста Евгения Багратионовича Вахтангова

ПРОШЕНИЕ

В настоящем осеннем семестре я уволен за невзнос платы в университет. До сего времени я не мог достать нужных для взноса 25 руб. и принужден обратиться с просьбой о взносе за меня означенной суммы из благотворительных. Я на VIII семестре, все предметы мною прослушаны.

Евг. Вахтангов

 

Публикуется впервые.

Автограф.

ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 317. Ед. хр. 163.

ИЗ РЕЖИССЕРСКОЙ ТЕТРАДИ

«ГОЛОС КРОВИ» Я. Бергстрема

1 февраля 1910 г.
Сычевка. У Синягиных

165 Сцены: I акт.

1. Горничная и Гансина.

2. Борнеман и Гансина.

3. Фру Борнеман и профессор.

4. Карен.

«НЮ» О. Дымова

В зале убрать свет совершенно. Рампу погасить. За окном дать возможно больше ламп.

Раму — светло-зеленую.

Занавес — тоже.

Окно 1-й картины.

Музыку.

 

Нужно:

1. Подобрать материю для рамы.

2. Тон обоев.

3. Сделать занавес (кольца). Дать большой просцениум, чтобы публика могла видеть обе части сцены, иначе перегородка будет мешать то правой, то левой половине зрителей. Так как сцену Вяземского собрания нельзя разделить на 3 (достаточных для пьесы) уголка, то приходится ограничиваться двумя. Чтобы не делать больших антрактов, нужно павильон оставить один для всех картин. Цвет обоев нужно сделать в тон раме и занавеси. Вообще, стилизовать внешнюю сторону постановки. Из мебели дать только самое необходимое.

Световые эффекты поставить возможно лучше.

Убрать суфлерскую будку.

Убрать рампу.

166 Все освещение давать боковыми софитами, скрытыми за рамой.

 

Прихожая

«РОСМУНДА»

Барабан.

Две фанфары. Выходят на середину. (Сходятся.) Сигнал 7 тактов (без 3/4). Расходятся. Тот же сигнал. Уходят.

Увертюра. Пауза (дать занавес).

8 тактов до поклонов (темп maestoso).

Поклоны (8 тактов). (Кивок на 1 такт.)

1. Король ей — она ему (2).

2. Король налево гостю.

Королева вправо гостю.

(2)

3. Король направо.

Королева налево.

(2)

4. Раб преклоняется.

Раб занимает прежнюю [позу].

(2)

8 тактов в миноре.

Гости пьют (8 тактов).

Пей, это череп твоего отца (Ре)

А!

167 4 такта.

Я требую.

4 такта (Королева в ужасе).

Пауза. (Пьет. За кулисами — вода.)

3 такта (Королева идет к авансцене.)

(Скрестила руки.)

Горе тебе.

4 (убегая)

А-А-А-А-А.

Финал

 

II акт

Опахала: на каждое движение вверх или вниз 1 такт.

Антракт
Занавес

16 тактов.

[Король] А-а.

Дудочка.

Свистюлька.

[Королева] А-а.

Дудочка.

Свистюлька.

8 тактов.

Печальна?

Как мне не быть печальной?

8 тактов.

А-а.

Дудочка.

Свистюлька.

Аа.

Дудочка.

Свистюлька.

8 тактов (на 5 такте поворот).

Забудь.

Оставь меня.

8 тактов.

А-а.

Дудочка.

Свистюлька.

А-а.

Дудочка.

Свистюлька.

8 тактов (на 5 такте все).

Ты ненавидишь меня.

Как могу я ненавидеть тебя?

8 тактов.

А-а.

Дудочка.

168 Свистюлька.

Аа.

Дудочка.

Свистюлька.

8 тактов.

Финал

 

III

Антракт

Занавес

6 тактов.

Раб.

Поклон раба 4 такта.

Королева (ложится на 2 такте).

4 такта страсти. «Я люблю тебя».

Поцелуй 4 такта.

«О, Боже» (2 такта).

С криком страсти бросается к ногам, обнимает их — 8 тактов.

«Идем».

Финал

 

IV

Антракт

Занавес

8 тактов.

                     «Иди и убей его».

4 такта (А поза).

                    Короля.

4 такта.

                    Соперника.

8 тактов (о.о.о.) 3 «о».

                     «Он должен умереть».

4 такта. Занавес.

                     «Иду, убить» (4). «Убить» (на последний такт).

Danse macabre

 

V

Danse macabre продолжается.

Занавес

 

Мимодрама1 и danse.

(В оркестре тремоло.)

Толкает Короля. Король в ужасе.

                     «Спасите» (4).

Раб заставляет Короля лечь и прокалывает его. Ноги Короля чуть-чуть приподнимаются и опускаются.

Занавес

Финал

 

169 VI

16 тактов.

Антракт

Занавес

8 тактов.

Входит раб. Преклоняет колени. Держит меч.

                     «Он мертв».

8 тактов.

                     «Теперь пей ты, отец».

4 такта.

Занавес

Финал

                    I
Весел пир короля,
Альбоина царя.
Гости пьют и едят,
Обо всем говорят.
Но не весел король,
Сам король Альбоин,
Король сам Альбоин,
Альбоин сам король.
Он бесстрастно глядит
И велит он испить
Королеве своей
Из той чаши главы,
Из главы-головы,
Из той чаши-главы.
В смертном страхе она
Пьет из чаши главы
И грозит отомстить
Альбоину царю.

                    II
Ночь настала давно,
Но не спит сам король.
Королева грустна,
Очень грустен король.
И не спит сам король,
И не спит и она,
Оба грустны они,
На душе их тоска.

                    III
И позвала она,
Королева сама,
И позвала она
Молодого раба.
Отомстить королю
170 Захотела она,
И любовью своей
Подарила раба.

                    IV и V
И позвала раба,
И велела рабу
Проколоть короля,
Альбоина царя.
Сильной страстью палим,
Дал согласие раб
И тихонько, как вор,
Подошел к королю.
Король в страхе встает
И «Спасите!» орет.
Но злой раб
По плечу его властно так бьет.
И ложится король
К рабу вверх животом,
И тяжелым мечом
Раб пронзил короля.
В дикой пляске кружит,
И земля вся дрожит.
Раб убил короля,
Альбоина царя.

                    VI
Страстью страстной горит,
Раб с мечом к ней бежит,
И к ногам ее меч
Он со страстью кладет.
Так отмстила она,
Королева сама.
Так погиб сам король,
Сам король Альбоин,
Повелев ей испить
Из той чаши главы,
Сам своей головой
Заплатил за главу.

 

Репертуар

Северная литература

                    Ибсен — Норвежская

                    Бергстрем — Датская

                    Седерберг — Шведская

Немецкая

                    Гауптман

Французская

                    171 Метерлинк

Английская

                    Шекспир

Русская

                    Чехов

                    Тургенев

Итальянская

                    Аннунцио

Польская

                    Пшибышевский

Публикуется впервые.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 8/Р.

КОММЕНТАРИИ:

1 Мимодрама — невербальный театральный жанр, противополагаемый в это время традиционной пантомиме, но и сохраняющий с ней много общего. Мимодрама претендовала на то, чтобы быть психологическим театром, и потому ее преподавание культивировалось в школах, ориентированных на МХТ, в пику пантомиме как театру представления. В 1910-е гг. мимодрамой увлекались, давая ей разное толкование, балетмейстер А. А. Горский, режиссеры А. Я. Таиров, К. А. Марджанов.

ТЕАТРАЛЬНАЯ «СЕМЬЯ» И «ОДИНОКИЙ ЖЕНЬКА»
Лидия Дейкун:

У нас была «семья». Я была отец — глава «семьи». У меня была жена — Вальда. У нас были дети. Бирман была невестой какого-то моего сына. Сын — Петров…

— А кем был Вахтангов?

Не был ни сыном, ни дочерью. Вы видите, он написал: «несчастный одинокий Женька». Он любил что-то печоринское. Он увлекался одним из членов нашей «семьи» и вносил такой романтизм.

Публикуется впервые.

Стенограмма беседы с Л. И. Дейкун. 18 мая 1939 г.

Правленый маш. текст.

РГАЛИ. Ф. 2740. Оп. 1. Ед. хр. 56. Л. 18.

«КАПУСТНИКИ» АДАШЕВЦЕВ

Лидия Дейкун:

Сближение с нами, «стариками» школы, началось у Евгения Богратионовича в начале октября 1909 г., когда организовали первое «Кабаре». Инициатором и устроителем «Кабаре» был Н. В. Петров. До этого времени Вахтангов держался замкнуто, уединенно и одиноко. А с момента, когда у нас началось «Кабаре», в начале октября 1909 г., началось сближение с нашей «инициативной группой». «Кабаре» мы устраивали для того, чтобы заработать деньги и платить за учение. В программе «Кабаре» Вахтангов был вначале только исполнителем.

У нас был номер — экзамен в драматическую школу. Вахтангов в этом номере показывал, как он сам держал экзамен при поступлении в школу: молодой грузин выскакивал без вызова на сцену и говорил: «Уважаемые товарищи!» — потом 172 читал с кавказским темпераментом «По горам, среди ущелий темных» и так же внезапно убегал, как и появлялся.

Затем он изображал очень рассеянного профессора, про которого ходили анекдоты. Вахтангов был с ним лично знаком, когда учился в университете, и составил очень комичный разговор профессора по телефону. Но еще до этого второго своего номера Вахтангов поразил всех присутствующих способностью к имитации.

В пародийной сцене «Экзамен в драматическую школу» у нас было устроено так, что экзаменаторов не было видно, они были как бы за кулисами. Экзаменаторы задавали нам вопросы. Я играла девушку из Шуи, шепелявила и картавила. Один из невидимых экзаменаторов меня спрашивал: «С кем вы занимались по дикции?» Я говорила: «С Качаловым». И вот в это время из-за кулис раздается неожиданно голос Качалова: «Нет, я никогда ее в жизни не видел». А настоящий В. И. Качалов находился в зрительном зале. Он был так поражен сходством со своим голосом, что встал и попросил: «Покажите мне его». На аплодисменты вышел Е. Б. Вахтангов.

Позже второе «Кабаре» уже было приготовлено Вахтанговым по его тексту, в виде обозрения. Евгений Богратионович изображал В. И. Качалова в роли Анатэмы. У него был настоящий грим, и В. И. Качалов пришел в восторг, потому что Вахтангов не только внешне верно его изображал, но и необычайно внутренне передавал сущность <…> вообще, у Вахтангова было замечательное свойство: он передавал сущность человека.

Публикуется впервые.

Стенограмма беседы с Л. И. Дейкун. 18 мая 1939 г.

Правленый маш. текст.

РГАЛИ. Ф. 2740. Оп. 1. Ед. хр. 56. Л. 1 – 2.

Ирина Строганская (Алексеева):

Часто Вахтангов садился к роялю и, не включая света, начинал импровизировать. Он был превосходным музыкантом. Нас всегда поражала легкость, с которой он переключался от одного настроения к другому. Лирическая мелодия неожиданно переходила в стремительный, бравурный марш, который в свою очередь сменялся грустной, задушевной «Песнью без слов». <…>

Большой успех имели и шуточные пародии Вахтангова, например, сцена «У телефона», где он изображал известного своей рассеянностью московского профессора И. А. Каблукова, которого его ученик, студент Московского университета Вахтангов, знал очень хорошо.

Разговаривая по телефону, Каблуков узнает от своего собеседника, что их общий знакомый заболел брюшным тифом: «Да, да. Это очень серьезная болезнь! От нее либо умирают, либо сходят с ума. Я сам болел брюшным тифом». Сколько бы раз мы ни слышали эту реплику Вахтангова — Каблукова, она неизменно заканчивалась под наш дружный хохот, и мы награждали своего талантливого, остроумного товарища бурными аплодисментами. <…>

Никто из публики не подозревал, что все Кабаре — создание ученика Вахтангова. По свойственной ему скромности он не указал в программе, что является автором большинства текстов и режиссером всех номеров.

Публикуется впервые.

Подписанный маш. текст. 1970-е гг.

РГАЛИ. Ф. 2620. Оп. 3. Ед. хр. 563. Л. 3 – 5.

173 Николай Петров:

Пришел он в школу, когда мы уже были на втором курсе. Но за успеваемость и одаренность на полугодовом экзамене его сразу же перевели с первого курса к нам, на второй.

В это время мы готовили программу типа «Летучей мыши», организуя в школе вечер под названием «Чтобы смеяться», и новый ученик Вахтангов был привлечен как исполнитель. К режиссуре в этом вечере мы его не подпускали и всю программу ставили вместе с Сергеем Вороновым. Одновременно с учебой в школе Адашева мы с Вороновым были зачислены и в школу Художественного театра на так называемый «режиссерский класс». Эту работу в школе мы рассматривали как первую пробу своих режиссерских способностей и потому, вероятно, так ревностно относились к своим полномочиям. Да и сам Вахтангов не претендовал на режиссуру, будучи вполне удовлетворен теми ролями, которые мы ему предложили.

А предложено ему было исполнять бессловесную роль «экзекутора» в моей постановке «Сон советника Попова» Алексея Толстого и закулисный голос экзаменатора в номере «Экзамены в театральную школу». Этот номер ставил Сергей Воронов. <…>

«Сон советника Попова», сатирическая поэма Алексея Толстого, ставилась мною как инсценировка с участием чтеца, который читал все описательные места. А диалогические куски поэмы разыгрывались артистами-учениками. Так что представление шло как бы в двух планах. Чтец (это был я) читал от автора, а на сцене одновременно происходила пантомима. Затем вступал текст диалогов, и начиналось основное действие, которое по мере надобности прерывалось словами чтеца.

Такой сценический прием был нов, и участники хвалили меня за изобретательность. Хвалил и Женя Вахтангов, крайне сочувственно относившийся к нашей затее.

Приснился раз, бог весть с какой причины,
Советнику Попову странный сон:
Поздравить он министра в именины
В приемный зал вошел без панталон…

Само это четверостишие, которым начинается поэма, таило в себе бесконечное количество комедийных и сатирических положений и возможностей сценической интерпретации.

Вахтангову очень хотелось играть этого самого советника Попова, но роль была уже отдана Сергею Баженову, и мы все уверяли Женю, что из безмолвной роли «экзекутора» можно создать яркий театральный образ.

Зрителями на нашем вечере были не только ученики школы, но и старшие товарищи из Художественного театра — Вл. И. Немирович-Данченко, В. И. Качалов, И. М. Москвин, В. В. Лужский, Н. О. Массалитинов, Н. Г. Александров, Н. Ф. Балиев. Благодаря такой ответственной аудитории вечер проходил как-то особенно торжественно, что не мешало публике дружно и весело принимать все смешные моменты программы.

Меж тем тесней все становился круг
Особ чиновных, чающих карьеры;
Невнятный в зале раздавался звук,
И все принять свои старались меры,
Чтоб сразу быть замеченными… —

174 громко и выразительно читал чтец, и эти слова оживали в пантомимных действиях, которые совершались на сцене. Чтец продолжал:

… Вдруг
В себя втянули животы курьеры,
И экзекутор рысью через зал,
Придерживая шпагу, пробежал.

В зале раздался дружный смех, мгновенно перешедший в шумные аплодисменты.

Что же произошло?

А произошло то, что в этом молчаливом пробеге «рысью через зал», пробеге «экзекутора», который «придерживал шпагу», для всего зрительного зала вдруг раскрылся необыкновенно одаренный молодой человек, которому впоследствии было суждено сыграть немаловажную роль в истории русского театра.

«Кто? Кто это такой?»

«Как фамилия этого молодого человека?» — мгновенно пронеслось по рядам зрителей, как только смолкли аплодисменты.

«Вахтангов», — сообщили дежурные тихо, чтобы не мешать исполнителям.

Читая свой дальнейший текст, я ясно слышал, как в зале шепотом передавалось:

— Вахтангов,

— Вахтангов,

— Вахтангов.

Так впервые среди московской творческой интеллигенции прозвучало это имя на вечере «Чтобы смеяться» в школе Адашева осенью 1909 г.

Номера программы принимались хорошо, настроение у всех было приподнятое. Объявив антракт, мы начали готовиться ко второму отделению. А в это время в разговорах публики, обменивавшейся впечатлениями, вновь и вновь возникало имя Вахтангова, сразу завоевавшего зрителей своим молчаливым пробегом.

Центральным номером второго отделения были «Экзамены в театральную школу». Этот номер ставил Сергей Воронов, и он бесконечно нервничал перед своим режиссерским дебютом.

Согласно режиссерской «экспликации», педагогический совет, принимавший экзамены, находился за кулисами, и были слышны только голоса экзаменаторов. А на сцене выступали «экспонаты», стремящиеся доказать свою театральную пригодность и артистическую гениальность. Каждый «экзаменующийся» придумал для себя интересный характерный образ, и на репетициях мы все много смеялись. Весь упор был сделан на тех, кто выходил на сцену, а голоса экзаменаторов играли лишь служебную роль. Но во время показа этого номера произошло некоторое смещение, и опять здесь была творческая «вина» Жени Вахтангова.

Поскольку Вахтангов был у нас еще новичком, текст ведущих экзаменаторов был дан С. Баженову и Н. Потемкину, а на долю Вахтангова приходилось лишь несколько незначительных реплик в середине экзамена.

Все шло благополучно, так, как было задумано и поставлено Вороновым. Называли очередную фамилию, выходили девушка или юноша и читали свой репертуар. Юмор заключался в фамилиях и внешнем облике экзаменующихся, в репертуаре, в большинстве случаев противоречившем внешности выступающего, и, наконец, в самом исполнении стихов, прозы, басен.

Номер имел безусловный успех, зрители весело смеялись и над фамилиями, и над тем, «кто» и «как» читал. Особенный успех выпал на долю Серафимы Бирман, придумавшей смелый, острый образ и забавно читавшей лирические стихи.

175 Дело приближалось к первой реплике Вахтангова. Сейчас очередной экзаменующийся кончит читать, вызовут следующего и Вахтангов должен будет задать ему вопрос: «А что вы будете читать?»

Вот вышел очередной «гений», и вдруг из-за кулис раздался голос Василия Ивановича Качалова. Вахтангов великолепно умел имитировать его голос и неожиданно решил произносить свой текст «под Качалова». Как только он произнес первую реплику: «А что вы будете читать?» — в зале раздался смех и сейчас же вспыхнули аплодисменты.

Больше всех смеялся сам Василий Иванович, которому зрители устроили бурную овацию.

Режиссер Воронов был потрясен неожиданностью и сначала даже не знал, как ему отнестись к такому творческому самоуправству Вахтангова. Но оглушительный, возраставший с каждой репликой успех примирил режиссера с инициативой актера, и он тут же, на ходу, начал отбирать реплики и у Баженова, и у Потемкина, передавая их Вахтангову, что было сделать очень легко, так как все они находились за кулисами.

Интерес зрителя переместился от экзаменующихся к экзаменаторам, и все с нетерпением ждали очередной реплики Вахтангова, покрывая ее смехом и аплодисментами.

После окончания номера публика оживленно вызывала всех участников «Экзамена» и дружно аплодировала Евгению Вахтангову.

Так безмолвным проходом экзекутора и закулисными репликами экзаменатора Вахтангов сумел покорить зрителя и сразу же снискал всеобщее признание.

Признала его и наша «семья», зачислив, кажется, женихом Серафимы Бирман.

Вахтангов досрочно перешел на второй курс, имел огромный актерский успех на вечере, был причислен к «святому семейству»; а потому, когда мы начали программу второго вечера, он уже был принят как равноправный товарищ и даже допущен к режиссуре.

Второй вечер был посвящен снятию со сцены Московского Художественного театра спектакля «Анатэма». Святейший Синод усмотрел что-то еретическое в пьесе Леонида Андреева и добился запрещения ее постановки на сцене. Этому крупнейшему театральному событию в Москве мы и посвятили программу нашего вечера.

То, что Вахтангов умел прекрасно имитировать Качалова, подтолкнуло нас на решение загримировать его под Качалова в роли Анатэмы и перед началом программы торжественно посадить в клетку, находившуюся в зрительном зале. Конферансье объявлял со сцены номера, а Вахтангов комментировал их из зрительного зала.

Со сцены было объявлено о посвящении вечера «светлой памяти темной личности Анатэмы». Был выведен Вахтангов, одетый и загримированный, как Качалов. Его пригласили пройти в зал и сесть в клетку. Он ответил, не помню какой репликой, но точная имитация голоса Качалова сразу же вызвала смех и оживление в публике. Под печальную музыку Ильи Саца, исполняя песню «Плач по Анатэме», мы повели Женю Вахтангова через зрительный зал в клетку. Текст песни был написан Вахтанговым.

Слезы в кабаре мы
Горько проливаем…
Снятью Анатэмы
176 Посвятили день.
Он был славный малый,
Добрый Анатэма.
Если б не «союзник»1,
Он бы жил еще.
В карты не играл он
И не пил он пива,
Табак презирал он,
Женщин не любил.
Истину любил он,
С богом часто спорил,
Вот и погубил он
Наш репертуар.
У нас в глазах слезы,
Все мы горько плачем,
И творим курьезы
На потеху вам.
Коль не угодили
Вам своею шуткой,
Вас не насмешили, —
Извините нас.

Этой песнью Вахтангов сразу вошел в «цех поэтов школы» и как старший товарищ (он был годами старше всех нас) занял почетное место среди уже признанных поэтов.

Вахтангов. 1959. С. 353 – 357.

КОММЕНТАРИИ:

1 Имеется в виду черносотенная организация «Союз русского народа».

ШУТОЧНЫЕ ТЕКСТЫ

2 октября 1909 г. Москва

Смех Качалова в «Анатэме» Андреева

Глупый, как смех идиота.
Звонкий, как ржание лошади.
Зловещий, как шипенье змеи.
Прерывистый, как четки.
Злой и мудрый. Жалкий и сильный.
Обаятельный и бесконечно противный.

Некто в сером.
Некто, скрывающий завесы.
Анатэма.

На сцене мрак. Когда зажигается свет, то зритель видит скамьи, поставленные колоннами. У левой скамьи Некто в сером. К нему подходит Анатэма.

                    Анатэма.
Не вижу ничего. Давайте свет.
Но свет зеленый.

                    177 Некто в сером.
Здесь кто-то есть! Давайте свет!

                    Анатэма.
Анатэме дорогу! Скорее свет зеленый!
Кто здесь? Это, Лейзер, ты?

                    Некто в сером.
Анатэма, встань с брюха.
Скрывающий завесы, дайте ж свет.

                    Скрывающий завесы.
Ни-ког-да!

                    Некто в сером.
Федя, дайте свет!

                    Анатэма.
Хоть маленькую лампу с уроков грима,
Хоть крошечную свечку.

                    Скрывающий завесы.
Свечку — ни-ког-да!

                    Некто в сером.
Ибо тает воск.

Некто в сером. Вы, пришедшие сюда для забавы и смеха! Вот перед вами пройдет момент из жизни трех великих людей. Никем не видимые, но всеми знаемые, приедут они сюда на автомобиле. Войдут в эту мрачную комнату и, пока не стает воск, предадутся безумью. Люди гибнут за металл. Сатана здесь правит бал.

Некто, охраняющий завесу, будьте добры дать занавес.

Некто, охраняющий завесу. Никогда.

Некто в сером. О вы, которые пришли сюда для смеха и забавы. Пройдет сейчас пред Вами момент из жизни трех людей, людей великих. Не зримые никем, но всем знакомые спешат они сюда на автомобиле колесобыстром. Сюда войдут, и воск пока не стает, картежному безумству предадутся. Погибнут люди за металл. Здесь сатана свой справит бал…

О, Некто, охраняющий завесу, открой ее скорей и любопытство сюда пришедших для забавы скорее утоли.

Некто, охраняющий завесу. Ни-ког-да.

Некто в сером. Железное твое упрямство знаю я. Ни слезы, ни мольбы тебя не тронут. [Стонать я буду. — Зачеркнуто.] Попробую тебя хоть лаской победить, и, может, в ней твое бесстрастье и непокорство скорей утонут… Некто, охраняющий завесу, будьте любезны дать занавес.

Некто, охраняющий завесу. Су-до-воль-стви-ем.

Я, Ивар Карено, мой предок лопарь, врат я у царских1 верчусь, как кубарь.

Сюда приглашен я в железку играть. Наверное, рукопись придется проиграть.

 

                    I
          Успенской
Ой, спешите меня взять,
Горяча Маручча.
178 Мордкин душка,
Сулер душка.
Ученицы говорили,
Что я буду вашей.
Если
Меня
Никто не возьмет,
К Незлобину — иду-иду.
К Незлобину уйду.

          Потемкину
С песней,
С пляской.
Никто не поймет.

          Дурново (ему)
           (мотив: «Коля и Оля»)
Мундир военный,
Мундир презренный
Сбросил я вмиг
Для «дамы пик».
С ней все ношусь.
Ею горжусь.

          Петрову
Я режиссером давно звался.
Альбомов куча у меня.
Я много важности набрался
И любят все меня удачи.

          Дурново (ей)
Александр Иваныч, правда.
Спят мундиры, спят кокарды.
Все ведь для Вас
Любите нас.

                    Адашеву
И разве Немирович «Анатэму» б поставил,
Если бы сотрудников ему я не доставил.
Жалуйте, жалуйте, лица торговые,
Есть у меня актеры готовые.
Все у меня найдете, что хотите:
Я три года их томлю
И художников кормлю.
Любовников, увольте, не просите.
Все вышли, вышли, голубчики.
Остались любовнички-огурчики —
Молоденькие еще, свеженькие,
179 Цыпленочки маленькие, нежненькие.
Дайте срок, обучу еще, выращу,
На умиленье всем выпущу.
Пока могу вам предложить…

                    Потемкину
Во любовнички — третьекурсника
В пеньи большого искусника,
Имеет лирический глас,
Совсем не имеет влас,
В пластике зело умудрен,
Для танцев анафемских будто рожден,
Мимодраму тонко понимает.
В «Письмах» горит, Анатоля2 играет,
В «Празднике мира» слезу проливает,
Первокурсников чему хошь обучает,
За сорок целковых пальто покупает,
Железно «острит», а анекдотов-то знает!..
По-еврейски веселую сказку расскажет,
Танец испанский покажет,
По-итальянски романс Вам споет,
Мадемуазель Зеля разговором французским займет,
Мазурку Вам спляшет по-польски.
Американских подошв сапоги его скользки.
Как видите, артист международный,
Веселый, гибкий, разнородный.
Спешите брать, он так способен!
Пропустите — его возьмет Незлобин.

                                        II.
                              Петрову
Режиссера могу предложить Вам хорошего.
Мальчика славного, молодого, пригожего,
Тоже на всякие руки Вам гожего.
Трагедию стильно поставить,
«Спичку» без знания роли представить,
Дункан нагую показать,
С мячом премило проплясать
Ему совсем труда не стоит.
Из пустяков пьесу мигом скроит
И в «ща бемоль» куплеты пропоет.
Сейчас он что-то создает:
Дни целые подвалы ищет.
Клянусь, их скоро он отыщет
И за четыреста-пятьсот рублей
Устроит восемь кабарей.
Изрядно кроит он макет,
Он вхож ко мне в мой кабинет,
180 «Анатэмой» однажды меня он насмешил,
Но ставить ее в школе я не разрешил.
Зачем давать птенцам повадку
Осмеивать мою мужчин нехватку.
Кое-когда зову его я на обед
И свой (за кабаре) поднес ему портрет.
Один лишь у него, один лишь недостаток —
До сластей он куда как падок:
И если вазочку конфект хотите сохранить,
Из комнаты при нем, совет — не уходить.
Во всем же остальном стоит он высоко.
Берите: я дешево возьму с вас за него.

                    Дурново
Смотрите, дальше предлагаю
Вот пару, оптом предлагаю.
Вы думали — гнедых,
Нет — молодых.
Разлучить их не решился
(Я сам недавно ведь женился)
И предлагаю их гуртом,
Благодарить Вы будете потом.
Он дурно волосы взвивает,
Она лишь редко завивает.
Идет к нему его пробор,
И право, пара на подбор.
Он любит «Пиковую даму»,
Она — его и мимодраму,
А я люблю обоих их
Побольше всех птенцов моих.
Как бравый офицер фехтует,
В альбом премило он рисует,
Уроки частные по пенью он берет.
Она и здесь не отстает
И славно вместе с ним поет.
Лаврентьевой Софи надежды подает.

                    Успенской
Сюда, сюда, люди торговые,
Еще есть таланты готовые.
Вот вам артисточка третьего класса.
Близок был ей трагик Грассо.
Гибка, как веревка,
Хвалил ее Сулер Левка.
Сам Качалов смеялся,
Игре ее умилялся.
Носит на шее игрушки,
Качаются на шее погремушки.
181 Сама чуть больше мушки.
Умная девица:
В Варшаве она была певица,
А в пластике какая мастерица!

                    Алексеевой
А вот кого рекомендую:
Первым опытом умилила Шую!
Каплю за каплей талант собирала,
Сказку о «Капле» тихонько читала.
Хохлацкий акцент уж давно потеряла,
Театров Императорских артиста жена.
С Шаляпиным в Париж была приглашена.
В репертуарчике отменную имеет роль:
Вам памятен, конечно, Альбоин-Король.
Всегда улыбается,
Сдавать собирается
«Спичку меж огней».
Но довольно о ней.
Что она близорука,
Так это не штука.
Кому нужна — ну-ка!

«Капля» в море утонула,
Утопила, как вас и меня.
Аудитория заснула,
Соллогубчик, ты, как есть, свинья.

Я ль не надрывалась,
Я ли не старалась.
Неясно «Каплю» [нрзб.] рассказать.

Разве у Бартновской
Вышло как и лучше.
Так за что же было отнимать.

                    Наумовой
Ну, еще Вам покажу,
Про нее немного расскажу.
Сама Вам понравится:
Сейчас появится.
Прелестная картина:
Плывет, мол, Марина.
Что? На Вас смотрит она томно?
Это оттого, что Вы глядите так нескромно.
«Яблоню» читает,
Асту с Альмерсом3 играет,
Королеву дивно так ведет:
182 Послушайте — она поет:
«Теперь пей же ты, поэт».
«Мне наплевать на твой куплет».
                                                  Ага!

                    Хор
Мы учились долго…
Мы «переживали»…
Никакого толка
Мы не нажили.
Куда поступить нам,
Мы совсем не знаем.
А ведь спросит нас сам,
Как дадим ответ.

                    Menu
1. Чайка-фри.
2. Синяя птица на вертеле.
3. [Дикая утка. — Зачеркнуто.]
4. Вишня из сада Гаевых.
5. Ламбардан.
6. Кружовенное варенье.

Экспромт Аркадия Гурьева
О Ван-Риле4
Говорили…
О борце,
Баварце,
Шварце.

 

* * *

Прелестные дамы,

Стройные мужи.

Слушайте. Слушайте. Слушайте.

О Вы, пришедшие сюда для забавы и смеха.

Слушайте.

Из грубой действительности Вы перенесетесь сейчас в лучший мир. В мир теней.

Но не пугайтесь.

Пусть сердце Ваше преисполнится благоговением.

Вы увидите святого мужа Антония.

Увидите сильного мужа Самсона.

Увидите полумужа Кентавра.

И если во всех трех жизнях этих людей Вы увидите бесстыдство, женщины — отвернитесь, прелестные леди, уведите своих детей и покраснейте за представительницу Вашего рода.

Вот сейчас перед Вами предстанет вся жизнь святого человека с ее светлым началом и темным концом.

183 Святой Антоний, еще никем не видимый — стоит на выходе. Мы не сомневаемся, что искушения Серафима Саровского много пикантнее искушений Антония, но мы враги порнографии и потому предпочитаем скромность увлечения Антония.

Слушайте, грациозные леди. Слушайте, стройные лорды. Некто, дающий объяснения, будьте добры дать волю мутному потоку дней.

 

* * *

                    Маручча
Ругань стильная.
Стыд не девичий.

Если посмотришь дурно
на женщину — подойди
к зеркалу и плюнь
в глаза изображенью.

Маркой молчания заклеиваю конверт своих глупостей.

Быстро тает воск мечтаний в подсвечнике раздумий.
Стеарином глупости закапали мои брюки нравственности.
Щеткой остроумия чищу твое пальто невежества.
Перчаткой строгости бью по морде фамильярности хулиганства.
Скрипкой воздержания успокаивай темперамент своих весенних вожделений.
Бюваром глупостей промокни счет своих намерений.
В калошах счастья несу пыль своих слез.
Умойте лицо свое мылом благоразумия.

Видишь, я писать сажусь.
Хоть стихов своих стыжусь.
Но желанье есть — божусь.
(И ответ необходим!)

                    Здравствуй, милый Никодим

Ну, о чем же рассказать?
О театрах, курсах драмы…
Иль про наших написать?
Как живут все наши дамы.

Не хочу творить программы.
Пусть перо берет тот штрих,
Что ему подскажет стих.
В школе то же, то же, то же…
Снова Лужский, Сулер, Карцев
(сей учитель новый танцев).

184 Сто отрывков — все негоже.
Что же выбрать? Что же? Что же?
Помоги, Великий Боже.

Лужский занял все три класса.
Разбирает все Шекспира.
Нет вот с нами канонира!
А ролей такая масса!

И ему бы здесь хватило!
Саша, школы всей светило,
Первокурсно увлекает.
Мимодрамой угощает.
Недоимки нам прощает.
В «Карамазовых»5 играет
Хорошо, как говорят…

Много новеньких ребят,
Неотесанных телят.
Уж грядущие сулят
Много прелестей. Я рад.
А значок, коль хочешь, брат,
В день двадцатый аккурат
Я пришлю в Иванов град.
Кофеином угощу,
Коль его я разыщу.

                    * * *
Хорошо пить чай с лимоном.
А жизнь идет старая, старая, как мои прошлогодние брюки.
Хорошие у меня в прошлом году были брюки.
Зачем?
Все превратно.
Износились брюки, нервы и студенческий картуз.
Вон, у Баженова нет волос на голове.
Отчего он не обратился к Джону Кравеку Гернею6.
Да.
На кухне сижу.
Тоскуя, ем колбасу.

С горошком съел чудесных я котлет.
(Кокоша обещает мне ответ).
Сажусь хозяюшке писать привет.
Прошу принять из роз букет.
И эту бонбоньерочку конфект.
                     (Хоть этого со мною нет).

185 КОММЕНТАРИИ:

Капустнические тексты Вахтангова примечательны тем, что позволяют составить представление о реалиях времени, актуальных для учащихся (например, борец Ван Риль) и более всего о том литературном и драматургическом материале, который использовался на Курсах драмы Адашева. Некоторые пьесы и водевили (например, «Спичка между двух огней») позднее вернутся к Вахтангову в Первой, а затем и Мансуровской студиях.

1 Имеется в виду спектакль Художественного театра «У царских врат» К. Гамсуна. Режиссеры — Вл. И. Немирович-Данченко, В. В. Лужский. Премьера — 9 марта 1909 г. Роль Ивара Карено играл В. И. Качалов.

2 Анатоль — главный персонаж в цикле одноактных пьес А. Шницлера, объединенных общим названием «Анатоль».

3 Аста и Альмерс — персонажи пьесы Г. Ибсена «Маленький Эйольф».

4 Мариус Ван Риль — голландский борец, выступавший в России, считался любимцем московской публики. Во вступлении к поэме «Возмездие» А. А. Блок ставил увлечение французской борьбой в один ряд с важнейшими политическими, общественными и художественными событиями. Перечисляя смерти Комиссаржевской, Врубеля, Льва Толстого, «запах гари и железа», «убийство Андрея Ющинского» и «вопрос об употреблении евреями христианской крови», поэт писал: «Неразрывно со всем этим связан для меня расцвет французской борьбы в петербургских цирках; тысячная толпа проявляла исключительный интерес к ней; среди борцов были истинные художники; я никогда не забуду борьбы безобразного русского тяжеловеса с голландцем, мускулистая система которого представляла из себя совершеннейший музыкальный инструмент редкой красоты» (Блок. Т. 3. С. 295).

5 «Братья Карамазовы» — спектакль Художественного театра по роману Ф. М. Достоевского, игравшийся в два вечера. Режиссеры — Вл. И. Немирович-Данченко, В. В. Лужский. Премьера — 12 и 13 октября 1910 г. Вероятно, учащийся Курсов драмы Адашева А. Я. Гусев был занят в массовых сценах.

6 Неясная игра слов. Скорее всего, имеется в виду рекламируемое средство от облысения.

24 марта 1909 г.

(Взамен — Качалова портрет.)
Позволю кончить свой памфлет.
Желанием на много лет
Избегнуть Вам возможных бед.

                    Петрову
С «поэтом» сам рифмуешь «нет»,
Меня ж дерзаешь упрекать
В плохом уменьи рифмы подбирать.
Размера, точно, я не знаю,
Его совсем не соблюдаю.
И полагаю,
Что он не нужен там,
Где место плохоньким стихам.
Вот — слово,
Два,
Тебе же ново,
186 Едва
Строке я изменил
И ее немного сократил.
Коллеге по перу
Нахальства не беру
Прочесть рецепт
(Одну лишь рифму: фармацевт —
Сейчас я знаю, продолжаю),
Как стихи писать.
Пора кончать.

Переписка стихами с Потемкиным

          Потемкин
Женя пальцы лижет,
Стихи, как бусы, нижет.
Потом их читает,
Похвал ожидает.

                    Я
Мерзавец Никодим
Из пятки рифмы тянет.
Чиновник он.
Родимчиком в стихах страдает.

А Женя не чиновник,
Стихи он вольно пишет
И колет, как шиповник
Он злобой, местью дышит.

Никаша — любовник,
Большой ты любовник,
Подлец и жила,
Чертова перечница.
Все три черточки.

          Потемкин
Все три черточки
Женя — чертушка,
Ставит, пишучи
Стихи скверные.

                    Я
Так до бесконечности…
Мы переругаемся.
До чертиков долаемся,
До неприличия в речности.

          187 Потемкин
Когда Женя стихи пишет,
На лбу жилы надуваются.
И пыхтит он, все-то слышат,
Все стихам тем улыбаются.

                    Я
Никодим же когда пишет —
Его галстук страстью дышит,
Вдохновением горит сапог,
(Язвительней сказать не мог).

          Потемкин
Женя губы ковыряет
И о жизни размышляет.
А отец сидит в накидке,
Будто он в мороз в кибитке.

                    Я
Тебе нет дела до накидки.
Собери свои пожитки,
Позабудь свои кибитки
И иди домой по нитке.
Смысл не важен —
Важен слог.
Взор мой влажен,
Я уж бог.
Уж я важен,
На порог
Иду гордо, полубог.
Пусть плох
Мой стих.
Боюсь блох.
Я стих.

          Потемкин
Женя, милый, пора кончить.
Что мы пишем, боже мой!
Руку мира подаю я,
Не пора ли нам домой!

Есть желанье —
Темы нет.
Спит Меланья —
Моя муза.
А я — нет.

          188 Ей
Багряно-лилейный,
Звучно зеленый,
Разгульный, удалый
Простор.
Уйду на лужайку.
Возьму таратайку
Большую, тихонько,
Как вор.
Оленей впрягу я,
Впрягу я тюленей.
И буду я думать о «ней»…
Моей!
Тихонько, лазурно,
Так тонко, амурно,
Ажурно, недурно
Подумаю немножко
О «ней».

На «Сон и повседневность» Петрова
Бдение и необычность
Будто черная кухарка, —
Муза в ночь пришла,
Будто недруг, — осторожно так вошла…
И высохли котлеты — повседневности цветы…
И к блинам румяным вознеслись мечты.
В плите дрова загадочно горят,
О теме для стихов тихонько говорят…
Жутко быть поэту в тощеньком лесу,
Жутко видеть рифмы жалкую красу.
Лучше быть дитятей — ковырять в носу.
Лучше повседневно есть нам колбасу.

                    На кладбище
Повседневность это или сон?
Вижу — солнце аппетитно спит,
А вдали пасхальный слышен перезвон…
Отродясь не видывал таких я похорон…
И ласточки ликуют так, как никогда:
«Крýжатся, как стрелы»…
(Кружится ль стрела?)

                    Счастье
Я хочу Вам рассказать, рассказать, рассказать.
Счастье можно только ждать (bis 2).
Рифмы можно подбирать (id).
Стены можно подпирать (id).
Поэту можно всегда врать (id).
На это можно наплевать (id).
189 Отчего ж не пописать (id).
Можно палец пососать (id).
Можно руку покусать (id).
Повседневность поругать (id).
Так легко поэтом стать… (id).

                    Сон
Если есть в тебе сознанье,
Отнеси свои созданья
Нежным, радужным созданьям
К их прекрасным, ясным зданьям.

Пощади мое страданье:
Почитать твое созданье
Ведь такое наказанье.

                    Повседневность
Твои рифмы — ботинки тесные.
Орфография ж — (силы небесные).
Мысли — тени бестелесные,
Чувства — твари бессловесные.
Ты — тюрьма и пламень скованный?
Спи ж в том замке заколдованный,
Сном тяжелым зачарованный,
Злою ведьмой облюбованный.

                    Говорили
Про авансы и про марки.
Лето. Зиму. Про подарки.
Бенефисы. Роль. Дебюты.
(Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты)…
«Сам Басманов» и «Коралли»…
Долго наши глотку драли.
Темперамент. Слезы. Позы.
Тело. Жест. Походка. Руки.
Гардероб. Бюро и муки. Что
Незлобин взял Потемки —
На. Успенской роль ребенка
В «Мирра-Эфрос» марок тридцать
Девять за-играть придется.
Что Вальдосю взял Басманов.
(Кто-то нас возьмет, болванов!)

Эпиграммы
10 мая 1910 г.

Сей Никодим
Неуязвим.
В одном он слаб:
190 Охоч до баб.

Мала, как блошка,
Губы — плошка.
Тонкая ножка,
Худа немножко

Нос прибавить,
Тон убавить,
Дать конфект.
Чей портрет?

Ноги длинны,
Руки тоже.
Но глядим мы:
Дан пригоже.

Зубы скалит
С малых лет.
Иной хвалит,
А я нет.

На диво красиво
Брюки вам скроит.
Она не спесива
И глазок не строит.

[Что ни слово —
Точку ставит. — Зачеркнуто.]

Слухом туг,
Играет без потуг,
Роли хоть врет,
У него сойдет.

По виду треть яка,
Большая вояка.

Жана не д’Арк1,
Ваня не Марк2,
Вульф не [ясен],
К Незлобину идти ли?

Маша Чернова,
Поучись ты снова!
Погадай на бубне!
Потом езжай в Лубны!

191 Сыграть Вам «Дикарку» —
Что выкурить сигарку.
О, Бартновская,
Вот Вы каковская.

Пищит, как кошка,
Зелена немножко.
В школе учиться
Ей не сидится.

Он — шантеклер3,
Она — курочка,
Он — актер,
Она…

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. 1907 – 1912. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81.

КОММЕНТАРИИ:

1 Имеется в виду Жанна Лесли, учившаяся на Курсах драмы Адашева.

2 Обыгрывается фамилия учащейся Курсов драмы Адашева Е. В. Марк.

3 Имеется в виду пьеса Ростана «Шантеклер», действие которой происходит на птичьем дворе.

ИЗ ПИСЬМА Е. Б. ВАХТАНГОВА Г. Б. КАЗАРОВУ
22 ноября 1909 г.

<…> Занятый так, как я не был занят всю свою жизнь, я не мог уделить и тех коротких минут, которых требуют письма к друзьям.

Вы простите… Большая часть идет на школу. Потом репетиции, репетиции без конца.

5 отрывков. Спектакль для поездок. Репертуар на лето. (Об этом как-нибудь потом.) Спектакли случайные. Кабаре.

Организуемый кружком молодых сил «Интимный театр». Спектакли на Рождество. Экзамены в школе. Экзамены в университете. Отчеты земляческие. Выборы. Работа на земляческих собраниях два раза в неделю. <…>

Местонахождение подлинника не установлено.

Приводится по: Беседы о Вахтангове. С. 202.

ЯВЛЕНИЕ СУЛЕРА
Лидия Дейкун:

Леопольд Антонович Сулержицкий стал педагогом в школе А. И. Адашева. Эта новость вызвала у нас большое оживление. Адашев сказал, что Сулержицкий будет заниматься с третьим, то есть последним, курсом, а со второго там могут присутствовать Бирман, Вахтангов и Петров. У второго курса это решение вызвало недовольство, которое Александр Иванович [Адашев] мгновенно прекратил. Нужно сказать, что мы очень любили наших педагогов. Но Сулержицкий был для нас легендарной личностью. Еще бы! Друг самого Станиславского, Толстого, Чехова, 192 Горького, Шаляпина. Объездил он почти весь свет. Три раза пересекал океан, был моряком, художником, певцом. Его обожал весь Художественный театр.

Мы были все возбуждены, в особенности Вахтангов. Он мечтал вслух: «Вот наконец-то тот человек, который мне нужен, под руководством которого я сумею найти свой актерский путь». Мы всегда представляли Сулержицкого этаким «морским волком», в тельняшке, обязательно с трубкой в зубах, почти корсаром. <…>

И вот раскрылась дверь, и вошел Александр Иванович с невысоким человеком с бородкой, в свитере под пиджаком. Он слегка прищуренными светлыми глазами испытующе смотрел на нас. Адашев сказал: «Пришел к вам Леопольд Антонович Сулержицкий. Прошу любить и жаловать!» Леопольд Антонович начал: «Я пришел к вам учиться, а вы будете учиться у меня». Женя Вахтангов как-то демонстративно сел вполоборота к нему. Я поняла, зная характер Жени, что он разочарован. Где же «морской волк»?! Сима Бирман слегка его подтолкнула, чтобы он угомонился. «Я хочу, — продолжал Сулержицкий, — чтобы каждый из вас сказал мне, как он относится к своей будущей профессии и что он уже играл в своей жизни на сцене». Женя прежде всего заявил, что он отличается от всех, так как он основал любительский театральный кружок во Владикавказе, ставил все пьесы Художественного театра и играл роли Качалова. А когда приехал в Москву, то до школы он тоже играл в кружке студентов и пользовался громадным успехом. Мы были несколько поражены поведением Вахтангова, чувствуя в нем какую-то браваду. Леопольд Антонович повторил: «Громадным? Очень хорошо!» Его глаза до сих пор были добрые и внимательные, но, когда заговорил Вахтангов, они стали серьезными и суровыми. <…>

Однажды Сулержицкий пришел в школу раньше урока и вызвал Вахтангова, меня и Жанну [Лесли]. Мы недоумевали, что это значит. Решили, что Сулержицкий предложит нам отрывок. Когда мы вошли в кабинет Адашева, Леопольд Антонович сказал, что хочет поговорить с Женей, а нас просит присутствовать и быть очень внимательными, чтобы потом определить, справедливо ли он говорил с ним. Он обратился к Жене: «Я все время к вам присматривался, и теперь кое-что знаю о вашей жизни и о вас лично. И я вижу в вас много наносного, неправильного. Это ваше самомнение, ваша избалованность и прочее — одно время я был в полной растерянности. Но потом я почувствовал, как за всем этим блестит что-то драгоценное. Я предлагаю вам проверить все это, основательно пересмотреть и от многого отказаться. Это будет трудно и больно: отказаться от успеха, от всеобщей влюбленности, быть простым учеником. Если вы пойдете на эту внутреннюю ломку, тогда вот вам моя рука». Женя сидел бледный с дрожащими губами. Глаза у него были полны слез. Наконец он прошептал: «Я отдаю себя в полную вашу власть, Леопольд Антонович». Мы сидели взволнованные. И когда Женя протянул руку Сулержицкому, мы вздохнули с такой радостью, как будто это касалось всех нас. Леопольд Антонович крепко прижал Женю к себе, а потом сказал: «Идите в класс заниматься». Женя прошептал: «Я выйду на улицу, чтобы успокоиться и начать новую жизнь». Сулержицкий кивнул ему головой. Но непокорная натура Жени еще долго бунтовала. Он никак не мог отказаться от своих мечтаний работать над трагическими ролями и отрывками. А тут этюды, самые простые этюды с обыденными ролями и чувствами. Он срывался, кипел, спорил, что-то доказывал, но Леопольд Антонович всегда спокойно ему отвечал и вел свою линию. Иногда Женя окончательно взрывался, говорил что-то несуразное и убегал на улицу, как мы говорили, «охлаждаться». Через некоторое время он появлялся уже покоренный, тихонько входил, садился позади Сулержицкого, как бы прилипая к 193 его плечу. Мы с облегчением вздыхали. То лаской, то иронией, иногда насмешкой Леопольд Антонович открывал драгоценные грани в таланте Вахтангова.

Лидия Дейкун. Режиссер Художественного театра //

Театр. 1973. № 10. С. 30 – 34.

ПЕРВЫЕ ЭТЮДЫ
Лидия Дейкун:

Вахтангов сразу выделился среди неопытных студентов. На третьем курсе Леопольд Антонович ставил «Гавань» Мопассана и отрывки из пьес «Евреи» Чирикова, «Михаил Крамер» Гауптмана. Вахтангов в этом не участвовал, потому что он не был на третьем курсе, но присутствовал на каждом уроке. И у Леопольда Антоновича и Евгения Богратионовича сразу, с первого момента, появилось взаимное влечение. Они не сразу подошли друг к другу. Сначала присматривались. Но когда Леопольд Антонович рассказывал нам что-нибудь, работал с нами, мы видели, что он чувствует присутствие Вахтангова. Когда Сулержицкий приходили Вахтангова не было в классе, Леопольд Антонович спрашивал: «Почему нет Вахтангова?» и не начинал урока, пока тот не приходил.

Вахтангов однажды показал Леопольду Антоновичу что-то вроде этюда. Это было очень плохо. Евгений Богратионович пришел в ужас и хотел убежать. Леопольд Антонович его не пустил и заставил сделать еще раз. Сказал: «Это вышло потому плохо, что вы хотели меня потрясти. Идите обратно, и, пока вы не сделаете, я вас не выпущу со сцены». Вахтангов начал делать заново и показал необычайный, замечательный этюд.

С самых первых шагов все его этюды, которые он показывал у Адашева, очень отличались от того, что делали мы. <…> Мы брали обязательно трагические моменты: смерть ребенка, расхождение с мужем и т. д. Вахтангов же брал самые обыкновенные темы и делал их очень тонко. Он показал Леопольду Антоновичу тоскующего человека, но не от большой причины. А бывает какая-то тоска беспредметная, безысходная, неопределенная тоска. Он показывал тончайшие вещи, какие-то особые приемы.

Беседы о Вахтангове. С. 18 – 19.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОПЫТЫ

* * *
1 января 1910 г.

У меня нет слез. Давно.

И потому я не могу плакать.

Смешно, когда плачет «большой».

Ну, а если он давно не плакал. Если его глаза все чаще и чаще режет сухая слеза.

Если в душе его такой страшный покой.

Если безгранично его равнодушие.

Если шаги жизни не тревожат его.

Если мутен взор его и одинока его душа.

Так долго, долго.

А потом как-нибудь на эту мертвую поверхность упадет луч сознания.

194 Оттает лед бесстрастья у мертвой души.

В сердце попадет свежая кровинка.

В хаос мысли ворвется живая струйка.

Страшный покой прорвется звонкой нотой.

На миг.

На маленький, краткий миг.

И подчеркнется одиночество.

И застонет душа. И шелохнется сердце.

И дрогнет мысль. Откроются глаза…

И если в этот миг заплачет он — большой — разве смешно.

У меня нет слез. Давно.

И потому я не могу плакать.

И потому я не могу дать посмеяться другому.

А если он хочет смеяться, я расскажу ему сказку.

Глупую и нескладную.

Но такую смешную, такую потешную.

У меня нет слез — возьми мою сказку.

Впервые опубликовано:

Херсонский. 1963. С. 99.

* * *

Далеко, далеко от людей, на маленьком острове, одиноком и диком, культурой не тронутом, жил-был стройный Уолла. И не один он жил: с ним была нежная, хрупкая Эдда. Он взял ее от людей. Он унес ее сюда, в царство гармонии, в девственный клочок земли, унес от глаз злых и добрых людей, [от] их стонов, их смеха, их проклятий, их молитв.

Он любил ее так много, так восторженно.

Там, в этой стороне, где живут крики высоких и мрачных труб, где ютится борьба за хлеб, где слышен лязг стали, где на рынках торгуют и душой, и телом, там, в той стороне не мог расти нежный и хрупкий цветок — нежная и хрупкая Эдда.

Ей нужна даль горизонта.

Ей нужна ласка солнца.

Ей нужна улыбка неба и мудрый говор моря.

И здесь, на одиноком и диком острове, не тронутом культурой, весна сменяла весну, и снова приходила весна. Все цвело и не увядало. Все улыбалось застенчивой улыбкой Весны. Робкой и манящей. Нежной и хрупкой, как сама Эдда. Здесь построил Уолла из вечно зеленой сосны шалаш для Эдды. Пухом чайки устлал ее ложе. Желтыми розами украсил стены. Стыдливыми незабудками покрыл пол. Размочил легкий кокон шелковичного червя и сплел невесомый хитон, набросил его на тело хрупкой Эдды.

Венком из ландышей оплел золотую корону ее волос.

Сам сбросил платье наших дней и прикрыл себя шкурой белки. Жар лучей солнца окрасил его тело бронзой загара.

195 На высоком граните стояли они, стройные и светлые, одинокие и ликующие, гордые и прекрасные. Пели свободную песнь одиночеству, простирали руки к безграничным далям.

Глаза их увлажнялись мокрым блеском слез счастья.

Тихо, тихо обнимал Уолла сильной рукой хрупкий и нежный стан Эдды.

Тихо, тихо касался губами золота ее волос, ресниц ее закрытых глаз.

Тихо, тихо шептал ей Уолла: «Моя единственная. Моя близкая. Моя Эдда. Былинка моя. Я так много, так восторженно люблю тебя. Тебе отдаю день свой. Тебе отдаю жизнь свою. Здесь, в царстве красоты, в царстве вечной весны я сохраню тебя от гнилых дыханий жизни.

Душа твоя сроднится с душой Солнца, с душой моря, с душой неба.

Мысль твоя будет парить над безбрежным океаном мечтаний, в свободных, вольных пространствах грез. Из чар весны будет соткан каждый час твой. Далекая той стране, ты забудешь ласки тела, в крови твоей потухнет огонь грубых страстей.

Эдда моя. Моя единственная. Близкая моя».

И медленно поднимались ресницы ее глаз.

Легкая, как тень розовых облаков в прозрачной глади моря.

Чистая, как дыхание лилии, нежная, как отражение звезд в росинках белой розы, стояла Эдда перед стройным Уоллой.

Тихо поднимала свои бледные руки, тихо обвивала его сильную шею, тихо склоняла голову к его бронзовой груди. Неслышно, как шепот тающей снежинки, ласкал его бархат ее голоса: «Мой Уолла. Мой Уолла». И все море покрывается белыми улыбками маленьких волн. И все море восторженно несет к пространствам горизонта чуть слышное: «Мой Уолла. Мой Уолла». А там, прорезав прямую линию границ человеческого зрения, медленно опускается в бездну моря красный диск Солнца.

Шлет высокому небу свои поцелуи, свое «до завтра» и, скользнув по [зеркалу безбрежности. — Зачеркнуто] улыбкам маленьких волн своим золотым лучом, скрывается в глубинах, унося с собой едва уловимое:

«Мой Уолла. Мой Уолла».

По прозрачному ковру неба робко загораются крупинки голубого серебра. Все больше, больше.

И таинственно, неясно замирая, шелестят друг другу неслышное:

«Мой Уолла. Мой Уолла».

Так много дней.

 

Но вот, стали прилетать ласточки.

Но вот, стали проноситься журавли.

И говор их все чаще и чаще будил в душе хрупкой Эдды мгновения прошлого. Все беспокойней становился ее взгляд. Куда-то вдаль устремлялись глаза.

196 Ласточки щебетали:

«Там холодно. Там люди.

Там страдают. Умирают.

Там любят. Проклинают.

Там тихой радости не знают.

Там холодно. Там люди».

Доносился вскрик журавлей:

«Там лязг цепей. Шипенье крови.

Смерти вздох. Там рынок ласк.

Гул черных дел. Крик красных слов.

Свободы гимны. Свист бича».

Медленно, медленно, простирая вперед выпрямленные руки, шла Эдда к морю. К небу устремлено лицо ее. Закрыты глаза. Упала корона волос и рассыпалась по плечам.

Румянцем зажглись ее щеки.

Жарко дышит грудь.

Стала у края гранита.

Звонко прорезала молчанье:

«Я дочь земли. К тебе иду.

Где слышен стих.

Где грубой страсти царство.

Иду к тебе, живая жизнь.

В страну, где солнца чад закоптил дыханье человека,

Где мрак грехов скрыл звезды,

Где тяжелая ступня мнет зелень полей,

Где властвует безумье».

* * *
22 июня 1910 г.

Среди больших и маленьких, среди смеха и слез, без счастья и горя жила она — хрупкая, с фарфоровой душой и голубенькими глазками.

Крошка-кукла.

Безучастно смотрела на больших и маленьких.

Безучастно молчала на ласку и равнодушие.

То одинокая, то окруженная лошадками и кубиками, солдатиками и вагончиками.

Круглыми глазками с неподвижными ресницами смотрела на мир.

Не понимала — зачем все.

Не знала — зачем все.

Не чувствовала — зачем все.

Ждала. Сначала за стеклом. Потом в детском ящике игрушек.

Может, оживит что ее фарфоровую душу.

Крошка-кукла…

Пришел маленький Сережа.

Завозился. Лепетал губками. Потрогал ручонками. Светленько улыбнулся. Катал в коляске. Готовил обед. Водил в гости.

Ждала Крошка-кукла.

197 Подарила бабушка Сереже мячик.

Бросил он куклу. Упала она.

Ударилась головой о кубик.

Треснуло что-то.

Покатился по полу голубенький глазок.

Потарахтел.

Тихо, тихо остановился. Затеряли.

Нету куколки.

Кроме стихотворения в прозе «У меня нет слез» публикуется впервые.

Тетрадь № 2. 1907 – 1912. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81.

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

12 января 1910 г. Вязьма. Татьянин день. Спектакль Смоленско-Вяземского землячества Московского университета. «У врат царства» К. Гамсуна. Карено — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

2 февраля 1910 г. Сычевка. Спектакль любительского кружка. «Грех» Д. Пшибышевской. Леонид — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

22 февраля 1910 г. Сычевка. Спектакль любительского кружка. «Забава» А. Шницлера. Фриц Лобгеймер — Е. Б. Вахтангов. Режиссер Е. Б. Вахтангов.

«Сбор 106 р.» [Е. Б. Вахтангов]

20 марта 1910 г. Курсы драмы А. И. Адашева. Экзамены. Вахтангов участвовал в следующих сценах: «Ню», «Экзамены», «Телефон».

4 апреля 1910 г. Курсы драмы А. И. Адашева. «Вечер, чтобы смеяться!». Вахтангов участвовал в следующих сценах: «№ 13-й», «Экзамены», «Телефон».

6 апреля 1910 г. Драматические курсы А. И. Адашева. Экзамены на третьем курсе. Вахтангов выступал в сцене из пьесы А. Н. Островского «Без вины виноватые».

15 апреля 1910 г. Шуя. Зал бывшего Благородного собрания. Труппа московских драматических артистов. «Вечер, чтобы смеяться!» I отделение. «На лоне природы», веселая комедия Хлопова (Митрофан Афанасьевич Бегичев — г-н Вахтангов). II отделение. Кабаре. «Песнь о чуде XX века» — г-н Вахтангов, «Телефон для публики» — г-н Вахтангов, «Синематограф без экрана» — гг. Баженов и Вахтангов.

Апрель 1910 г. Шуя. Зал бывшего Благородного собрания. Труппа московских драматических артистов. «Самсон и Далила» С. Ланга. Петер Крумбах — г-н Вахтангов. «Сосед и соседка», водевиль в одном действии. Сосед — г-н Вахтангов, соседка — г-жа Наумова. Режиссер Е. Вахтангов.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

НА СПЕКТАКЛЯХ АДАШЕВЦЕВ
Ирина Строганская (Алексеева):

На Курсах Адашева я училась одновременно с Евгением Вахтанговым (он был на 1 курс старше меня). <…>

Самыми интересными были дипломные работы любимого ученика Сулержицкого Е. Вахтангова: водевиль «Сосед и соседка» и инсценированный рассказ Мопассана «В гавани»1.

198 В водевиле Вахтангов исполнял роль наивного, глуповатого студента, который, ни разу не видав своей соседки (Марина Наумова), заводит с ней знакомство через стену. На вопрос соседки: «У вас есть маменька?» — студент, занятый изучением своей внешности (ему предстоит встреча с этой соседкой), рассеянно буркает: «Нет!» Но соседка не унимается: «А папенька у вас есть?» (как раз в этот момент студент замечает у себя на лице, у самого носа, прыщик и очень этим озабочен): «Нет!» — лаконично отрезает он. «А как же…» — недоуменно начинает соседка, но тот не дает ей договорить: «Меня тетенька из жалости родила!» Забыть эту сцену, как и неподражаемую интонацию Вахтангова, — невозможно!

После исполнения этой комической роли Вахтангов прямо на глазах преображается в пьяного матроса, который неожиданно для себя узнает, что проститутка (Л. И. Дейкун), с которой он провел ночь, — его родная сестра!..

Осознав страшную правду, Вахтангов издает какой-то дикий, звериный вопль и, в припадке яростного отчаяния, начинает крушить все и вся вокруг…

Много лет прошло с тех пор, а я, как сейчас, вижу Вахтангова в этой роли. Слышу его голос. Не могу забыть его глаза, яркие, сверкающие, и взгляд, полный беспредельного ужаса и отчаяния.

Публикуется впервые.

Подписанный маш. текст. 1970-е гг.

РГАЛИ. Ф. 2620. Оп. 3. Ед. хр. 563. Л. 1 – 3.

КОММЕНТАРИИ:

1 Согласно рукописным программам, хранящимся в архиве Н. В. Петрова, в спектаклях Курсов драмы Адашева Вахтангов сыграл художника Эйнара («Бранд»), Барона («На дне»), Дмитрия («Эльга»), Альфреда («Маленький Эйольф»), Вагина («Дети солнца»), Тузенбаха («Три сестры»), лакея Яшу («Вишневый сад») (РГАЛИ. Ф. 2358. Оп. 1. Ед. хр. 183).

НА ВОЛГЕ1
С 30 мая по 5 июня 1910 г.

Нижний — Б. Покровка. Мининский парк. (Памятник Минину.) Памятник Александру II (человек с водкой). Элеватор (туда и обратно). Кремль. Ярмарка (извозчик).

Пароход «Александр Невский» (5 р. 50 коп. от Москвы до Царицына). На пароходе: Кабаре. Подношения (Обезьяна. Панама. Духи). «Спасайся». Федя Шаляпов (Александр Васильевич Смирнов), Ленька Собиновский (Дмитрий Александрович Зеланд). Калиш (Окружной суд.) Кочубей. Еруанд (Майсурадзе). Гриша. Ревекка — Роза — злой язык. Маргарита — черная с серыми глазами. Надя Русанова (Ташкентский комиссионер). Мария Федоровна Ивкова с супругом. (Таинственная дама и ревнивый супруг. Таня.) Шура Сакович. Лена Шарова. Капитан. Челинцев. Андрюша Снесарев. Трике. Ненормальный (выпрашиванья). Капитанская дама (потеряла деньги).

Проводы Челинцева. (Вино на пароходе и на пристани. Федя.) Чубар (эс-эр). Фуражка. Ноты. Коньяк. Конфекты. (Сахара. Каспий: рассказ капитана.)

Саратов. (Сад. Идиоты. Синематограф. Простокваша.)

Ужин. Тосты. Федька (Разбитый бокал. Слезы).

Ночевка в Царицыне. Проводы Леньки. Организатор и столкновения с ним.

Тихорецкая. (Стоянка. Люлька. Обед. Еруанд.)

Афоризмы:

«Одним несчастьем больше, одним несчастьем меньше — не все ли равно».

Федя Шаляпов.

199 «Хорошо путешествовать вообще…» Мюр и Мерилиз.

«Скверно и ужасно с экскурсией». Майсуразде.

 

Курьезы дня

Это вот моя дочь, Анна Семеновна, это ее муж, Григорий Андреевич, а это — я (указывает на себя). Фельдшер этот уши мне лечил. Продувал, продувал, да и надул: сошлась я с ним.

Посмотрите мне в глаза, если я подлец.

Боже сохрани — чудный человек!

Спишь, спишь и отдохнуть некогда.

Публикуется впервые.

Тетрадь № 2. 1907 – 1912. Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 275/Р-81.

КОММЕНТАРИИ:

1 Поездка по Волге, судя по смешанному составу и упоминаниям достопримечательностей, была экскурсией. В группу входили и театральные люди: учащиеся Курсов драмы Адашева Д. А. Зеланд и А. Снесарев, актриса-любительница Е. Шарова, известный певец А. В. Смирнов. Атмосфера поездки была игровая. Смирнов пародировал Шаляпина, Зеланд — Собинова. Используя недавний опыт «Вечера, чтобы смеяться!», Вахтангов организовал кабаре.

СТУДИЙЦЫ В ШУЕ
Лидия Дейкун:

После первых выступлений в кабаре Евгений Богратионович вошел в нашу инициативную группу старшекурсников и мало-помалу взял художественную власть над нами. Окончательное же сближение у нас произошло во время первой поездки в Шую. У нас была ученица М. О. Чернова, ее мать была заведующей детским приютом в Шуе. М. О. Чернова считалась у нас «антрепренером» — она устраивала наши поездки, которые мы очень любили.

Мы приготовили водевили «Спичка меж двух огней», «Свадьба Анатоля» А. Шницлера (Вахтангов играл не Анатоля, а его приятеля), «Горящие письма» [Н. И. Гнедича], затем шел дивертисмент, в котором Вахтангов играл на мандолине. Вообще, уже в этой поездке он взял власть и инициативу на себя. В дивертисменте он ввел «новшество». Раньше мы выходили по очереди на сцену, читали и пели, как обычно делают в концерте. Вахтангов сказал еще в вагоне: «Сделаем по-иному. Раскрывается занавес, мы сидим, разговариваем друг с другом, как бы в гостях, и потом по очереди будем выступать, и каждый исполнит свой номер». Мы говорим: «Это будет скучно». Он говорит: «Давайте попробуем». Мы так и сделали. Петров имитировал танцы Дункан, Потемкин пел, я что-то читала. У нас была масса номеров. В работе над водевилями нам помогал Леопольд Антонович. <…> Такие же вылазки с небольшими пьесами и дивертисментами мы делали, кроме Шуи, в Ковров, в Вязьму, в Серпухов, Орехово-Зуево. Ставили «Потоп», «Пустоцвет» и массу водевилей. Однажды мы поставили «Весенние мелодии» М. Горького.

Беседы о Вахтангове. С. 17 – 18.

200 «У ВРАТ ЦАРСТВА» В ВЯЗЬМЕ
Николай Петров:

Зрелостью своих суждений и смелостью своих творческих мыслей, а главное, огромной работоспособностью и, конечно, дарованием Вахтангов завоевал ведущее место среди школьной молодежи. Большинство из нас не имело ясного представления о том, что такое театральное искусство, а Вахтангов принес с собой свою точку зрения, свое понимание театра, и школа ему была нужна для подтверждения его мыслей или для критики их. Вот почему он работал не только в школе, но и за пределами счетоводных курсов Езерского, в помещении которых занималась школа Адашева.

Среди бесчисленных, как мы бы теперь сказали, «мероприятий» Вахтангова вспоминается спектакль, который он организовал и поставил со студентами из Смоленско-Вяземского землячества в городе Вязьме. Это была пьеса «У врат царства» Кнута Гамсуна, и Вахтангов сам играл роль Ивара Карено.

Вся наша «семья» была очень взволнована его отъездом в Вязьму. Уехал он на две недели, и мы с тревогой ожидали от него известий. В две недели поставить такой трудный спектакль со студентами-любителями было нешуточным делом, и потому мы так тревожились. Кроме того, мы очень оберегали творческую честь каждого члена «семьи».

Еще больше мы взволновались, когда через неделю после отъезда Вахтангова «папаша» — Л. И. Дейкун — получила от него неожиданную телеграмму:

«Срочно вышлите Кокошу играть Иервена».

«Кокоша» — это был я, младший сын «нашей фамилии», а Иервен — одна из главных ролей в пьесе «У врат царства».

С большим волнением шло в «семействе» обсуждение столь неожиданного и, по правде сказать, несколько непонятного вызова, так как если я и мог кого-нибудь играть в этой пьесе, то скорее Бондесена, но никак не Иервена. Мы спорили, шумели, хотели даже посылать Вахтангову телеграмму, но неожиданно Сергей Баженов, считавшийся «другом дома» нашего «семейства», высказал соображение, которое, по его мнению, объясняло этот срочный вызов и с которым все согласились.

«Да ведь у Кокоши пиджак сшит из такой же материи, как у Леонида Мироновича Леонидова, играющего Иервена в Художественном театре».

Это высказывание показалось нам настолько убедительным, что в тот же вечер, именно в этом пиджаке, я выехал в Вязьму играть Иервена в постановке Вахтангова.

Пиджак-то был похож, но, кроме него, все остальное во мне и у меня было совершенно иное, чем у Леонидова. Я с беспокойством ехал в Вязьму, не очень ясно представляя себе, как я буду соревноваться с Леонидом Мироновичем. «У Жени голос, похожий на Качалова, а у меня только пиджак», — думалось в пути.

Вахтангов встретил меня на вокзале, и первый же его вопрос подтвердил догадку Сергея Баженова.

— Кокоша, а полосатый пиджак ты захватил? И, когда он увидел высовывавшийся между кашне и воротником пальто полосатый ворот пиджака, он успокоился.

Юмор истории с пиджаком, конечно, остается юмором. А вот та гигантская работоспособность, педагогическая настойчивость и непримиримая принципиальность, 201 которые проявил Вахтангов за эту неделю, были столь значительны и плодотворны, что даже я, никак не подходивший к роли Иервена, был приличен и не портил общего ансамбля.

Но главное меня тогда поразило, что Вахтангов не рабски копировал постановку Художественного театра, а принес самостоятельное творческое решение спектакля. Пожалуй, впервые в жизни я задумался о том, что возможны различные сценические прочтения одной и той же пьесы. И даже внешний образ спектакля у Вахтангова был совершенно иным, чем в МХТ.

Его спектакль был освобожден от излишнего бытовизма, от тех жизненно правдоподобных деталей, которые были присущи спектаклю Художественного театра и тем самым утверждали произведение Гамсуна как бытовую пьесу. Спектакль Вахтангова был более строг, более лаконичен и, сейчас я бы сказал, более публицистичен.

Вахтангов сам играл Ивара Карено и как бы вступал в творческое соревнование с В. И. Качаловым, исполнителем этой роли в Художественном театре. Качалов играл великолепно, и нам всем, хорошо знавшим этот спектакль, казалось, что играть Карено иначе невозможно, так как очень уж правдивым, убедительным и убеждающим был образ, созданный Качаловым.

Каково же было наше удивление, когда молодой человек Женя Вахтангов, еще не обладавший ни опытом, ни мастерством Качалова, смело предложил свое собственное решение образа Ивара Карено, закономерно вытекавшее из режиссерского видения спектакля в целом. Вахтангов построил свой спектакль скорее как философско-публицистическое, а не как бытовое представление. Играя Карено, Вахтангов не боялся в отдельных местах роли обращаться непосредственно к зрительному залу. Это вносило в спектакль определенную публицистическую тональность, заостряло его общественное звучание.

Победителем и триумфатором возвращался Вахтангов в Москву, а я, как Сганарель при Дон-Жуане, был трубадуром его успехов.

Вскоре обстоятельства жизни перебросили меня в Петербург. Я прощался с Москвой, с Художественным театром, со школой, с нашей «семьей», с Женей Вахтанговым. Это был конец 1910 года, когда среди молодежи Художественного театра началось то творческое движение, которое впоследствии привело к рождению Первой студии.

Расставаясь с друзьями, я подарил Жене Вахтангову приложение к журналу «Театр и искусство», который я выписывал. В этом приложении была опубликована пьеса Бергера «Потоп». На экземпляре я написал: «Дарю тебе на прощание, Женя, эту пьесу. Если поставишь ее, то, я убежден, войдешь в историю русского театра».

Вахтангов. 1959. С. 357 – 359.

ЛЕТО 1910-ГО
Георгий Казаров
:

Летом 1910 года Женя жил опять во Владикавказе. И хотя ни «Юлия Цезаря», о котором он тогда мечтал, ни вообще спектаклей ставить не удалось (мы не имели финансового доверия), — художественная репутация была у нас высокая. Традиционный студенческий вечер оформили мы под режиссерством Вахтангова. Тут проявилась новая сторона его дарования. Он организовал программу «Кабаре»: «Вечер, чтобы смеяться!».

202 Вечер открыл Женя номером «Тоска по сверхчеловеку, музыкальная пьеса на органионе» (Женя сыграл на обыкновенной шарманке марш «Тоска по родине»). Затем шли стихи Саши Черного, юмористическая «трагедия в 6 актах» (каждый «акт» состоял из двух-трех слов) «Росмунда» в сопровождении «оркестра» (рояль, две скрипки, барабан, дудочка-свистулька, кукушка); затем ряд номеров, в том числе имитации (Женя дал имитацию Качалова и Сары Бернар), сценки и, наконец, комическая опера в одном действии «Сказка о золотом яичке» (дирижером был Женя) и др.

Вахтангов выступил на этом вечере еще с имитацией Тито Руффо (спел «басом» известное прутковское «Однажды попадье заполз червяк за шею…») и исполнил «шансонетку для детей, юношей и старцев» (спел очень выразительно песенку: «Коля и Оля бегали в поле…»). Программа получилась «грандиозная».

Этим летом был еще концерт Армянского благотворительного общества, к участию в котором пригласили группу членов нашего кружка во главе с Женей. Женя выступил как постановщик небольшой музыкальной вещи с пятью исполнителями и с мелодекламацией («Шиповник» Бальмонта, музыка Попова). И, наконец, Женя поставил оперетту нашего земляка М. Попова «Оказия, в доме господина Великомысла приключившаяся» (впоследствии эта оперетта шла в Москве в «Театре одноактных пьес» в Мамоновском переулке).

Беседы о Вахтангове. С. 201 – 202.

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

27 июня 1910 г. Владикавказ. Зал Коммерческого клуба. «Вечер, чтобы смеяться!» I отделение. «Тоска по сверхчеловеку», музыкальная пьеса на органионе (исп. Е. Б. Вахтангов), «Росмунда», трагедия в 6 картинах с музыкой, и «Danse macabre». Музыка написана М. Поповым, пьеса поставлена Е. Б. Вахтанговым. Имитация артиста Художественного театра В. И. Качалова, «Синематограф без экрана», «Шансонетки для детей, юношей и старцев». II отделение. Имитация Сары Бернар, Тито Руффо, «Общественный телефон» (Рассеянный профессор). Кабаре поставлено Е. Б. Вахтанговым.

20 июля 1910 г. Владикавказское отделение Императорского русского музыкального общества. Концерт в Коммерческом саду. Отделение II. Л. Н. Андреев. Пролог из «Анатэмы» — исполняет Е. Б. Вахтангов.

25 июля 1910 г. Владикавказ. Во время народного гуляния в Коммерческом саду. Концерт в пользу Армянского благотворительного общества. «Баллада несчастного». Мелодекламация. Муз. Г. Бемберга, слова А. Мюрже. Баллада поставлена Е. Б. Вахтанговым. «Шиповник», стихотворение К. Д. Бальмонта, муз. М. Попова — исполняет Е. Б. Вахтангов.

30 августа 1910 г. Сычевка. Программа «Вечер настроений». I отделение. Уголок музыки и мелопластики: «Шиповник» К. Д. Бальмонта, «К далекой», слова Е. Б. Вахтангова, музыка М. Попова. Пролог из «Анатэмы» — исп. Е. Б. Вахтангов. II отделение. «Гавань» Мопассана. Селестен — Е. Б. Вахтангов. III отделение. Уголок смешного: «Червяк и попадья» Козьмы Пруткова (чтение), «Рассеянный профессор у телефона» — исполняет Е. Б. Вахтангов.

3 октября 1910 г. Драматические курсы А. И. Адашева. Вечер в пользу Смоленско-Вяземского землячества при Императорском Московском университете. Программа. Вахтангов участвовал: «Сказки» Ф. К. Сологуба, «Гавань» Мопассана 203 (с Л. И. Дейкун), «Комические сценки у телефона» (с М. Н. Наумовой), «Экзамен на курсы драмы» (с Л. И. Дейкун и М. Н. Наумовой).

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

ЗАПИСИ

[Без даты]

У меня есть длиннейшая и скучнейшая вещь под названием «Наводнение»1, и что эту вещь можно сократить раз в 8 и сделать этюдик, который от этого выиграет. Подумал, подумал и… сегодня у меня в ящике лежит оный, довольно скверно переписанный, но завтра идущий на испытание. Не могу сказать, что он ценнее провалившейся, но идея в нем все же есть, и он меньше довольно значительно своего родственника по… возможному несчастию. Но все-таки на этот этюдик я возлагаю некоторую надежду. Так-таки и не удержался — снова иду туда, куда уже раз ходил… По правде говоря, этот этюдик, может быть, только на 1/10, а то и меньше, переписан, остальное — новое. Это плюс? Не знаю. Но дату мне захотелось оставить старую: «весна 909», то есть 1 1/2 года назад. Это выгоднее, если не примут, будут меньше ругаться… Дни идут. Стараюсь заниматься, заинтересовывает философия. Вчера был на концерте Мейчика, прекрасного, сильного и звучного пианиста.

6 октября 19[10] г.

Сегодня, как уже 2 дня, разговоры и интересы среди студенчества касаются почти исключительно внезапной смерти Муромцева 4 октября. Эта смерть произвела сильное впечатление, многие профессора сегодня не читали, а завтра состоятся грандиознейшие похороны. Действительно, тем, кто слышал только что, недавно, живого Муромцева, читающего свой курс гражданского права, — тем особенно странно, особенно как-то досадно, жалко на эту смерть… Я не слышал, к сожалению, Муромцева, даже не видал его, но достаточно знать, что умер председатель 1-й Государственной думы, талантливый, образованнейший человек, юрист, публицист, педагог, литератор, — чтобы чувствовать значительность потери. Следовало бы пойти завтра на похороны, но моя нога все-таки скверно себя чувствует.

Сегодня я получил письмо от редактора библиографического подотдела «Голоса студенчества», куда в понедельник, как раз в день смерти, отдал рукопись. Второе письмо… тоже отрицательное. Правда, оно все так же вежливо, но впечатление все же пестрое, неустановившееся, неудовлетворенное. Опять причина провала — дидактизм и резонерство, но, с другой стороны, отмечается живость, хорошие описания… Даже говорится, что у меня вполне есть наличность для художественного творчества, только бы бросил я тенденциозность… Редактор приглашает меня за рукописью и, значит, поговорить. Но есть что-то в этом письме какое-то насмешливое, хотя определить не могу. Пойду в редакцию. Опять апатичное настроение.

В понедельник же узнал, что на этих днях решится вопрос о переводе2. Жду, но плохо надеюсь. Пока судьба не на моей стороне.

9 октября 19[10] г.

Похороны Муромцева прошли, действительно, грандиозно3. Участвовали главным, почти исключительным, образом учащиеся вузов, и это делает им, конечно, 204 честь. До 30 – 40 тысяч шло в цепи, бесконечные массы народу встречались на дороге и, собственно говоря, вся Москва чувствовала эти похороны и, конечно, им сочувствовала. Я пришел к Университету в 1/2 9-го утра, но там уже стояла цепь и не пропускала. Кое-как пробрался и сам вступил в цепь. И от 1/2 9-го был в цепи, дожидаясь, пока вынесут из церкви гроб, до 3-х часов дня. Это было страшно утомительно, но потом, при движении, утомительность прошла, появилась какая-то «товарищеская» бодрость. Страшно неприятно также было то, что уж слишком много было разговоров о цепях, о цепях, о цепях… ругались и не соглашались, и только в дороге почти сам собою появился полный и ровный порядок. Печального настроения тоже, конечно, не было, по крайней мере, в массе, — хотя газеты передавали другое. Вообще же, впечатление было очень сильное. Я не дошел до монастыря, так как все одно не было надежды попасть вовнутрь, а потом жалел. Речи, судя по газетам, не были очень интересны, но для полиции все же было дело: остановили двух студентов (от Московского университета и Петербургского университета) и курсистку — это знаменательно!

Но теперь — все уже снова в колее…

 

Вчера узнал, что меня не перевели. Это было все-таки неожиданно, страшно досадно… А потом, как всегда, сделалось апатично. По-видимому, опять полоса неудач. В понедельник пойду в канцелярию, узнаю: нужно ли платить 28 рублей или можно рубля 4 – 6 для того, чтобы мне считаться студентом. Но стоит ли, если будет нужно платить 28 рублей? Может быть, лучше уйти из Университета до будущего года. Сейчас мне это даже хочется, но ведь это минутно…

10 октября 19[10] г.

Вчера совершенно случайно попал на репетицию «Братьев Карамазовых» в Художественный театр4. По-видимому, впечатление очень большое. И сегодня я все время думаю о тех картинах, полных внутреннего содержания, полных «надрыва», которые дал вчера Художественный театр. Это не внешние картины, не обстановочные, но как раз те, в которых силен этот театр, это — психологические картины. Живые образы, страдающие все, — страдающие всей своей душой и всеми чувствами — Грушенька, Катерина Ивановна, штабс-капитан, Митя, Иван… Сцены критические, [надрывные], полные мучения и истерик. Сегодня все они кажутся особенно художественными и законченными, но вчера многое не нравилось, быть может, с непривычки. Внешняя сторона — вся оригинальная. Упрощенный занавес, как бы приближающий по своему значению публику к сцене. Часть сцены слева — уютный, стильный уголок с маленькой кафедрой для чтеца; на кафедре светится лишь небольшой огонек лампочки, лицо чтеца не видно, слышен один ровный баритона голос… Обстановки на сцене нет, есть лишь намеки, — и это чрезвычайно стильно; в конце концов, соглашаешься, что это как раз, как нужно: ведь здесь, в этих картинах, не внешность, а исключительно жизнь духа, чувств, мечущегося ума.

Играли художественно. Высшей степени художественности, чуть не гениальности прямо, достиг Москвин (штабс-капитан). Его драма (2 сцены) до того поразительно проведена, что, быть может, это было самой высшей точкой всех «Братьев Карамазовых» в этот спектакль (1-я половина). Особенно хороша сцена у дороги, на камнях… Сперва — глубокая, затаенная драма, затем безудержная радость, просветление, — и в конце отчаяние, злоба, мучительно-жестокий шаг гордости… 205 И все это делает на сцене маленький, вспухлый, грязный и обтрепанный «штабскапитан». Весь спектакль шел «надрывисто» к концу, и последняя сцена этой половины «Братьев Карамазовых», сцена Мити и Петра Ильича — нечто ужасное по художественной выдержанности… Да, вообще, все фигуры живы — только одна и, пожалуй, центральная, была слаба, без игры, без внешности, без глубины. Это — Алеша5… Страшно досадно, даже недоумеваешь: может быть, это нарочно, для символического изображения внутреннего, неслышного переживания? Но нет, нет, этот Алеша просто не умеет играть, он груб, некрасив и точно бесчувствен. А ведь у Достоевского он — красавец, исполненный особенной, мировой святой любовью. Здесь же просто досадная стена. Он совершенно не объясняет, почему его [явления] так ждут, так требуют. Удивляешься Художественному театру…

Сегодня — вторая половина. Я верую, что меня снова возьмут: снова буду жить в этом особенном мире критического, душевного надрыва.

12 октября 19[10] г.

Видел и вторую половину. Здесь еще больше критической жизни души, еще больше той «достоевщины», которая, действительно, скорее похожа на «психологический эксперимент», чем на окружающую действительность… Правда, я, например, не могу сказать, что знаю действительность, но все же действительность у Достоевского страшно «сконцентрирована», субъективна что ли… Есть действительность Достоевского, а есть, например, Чехова, — но источником служило одно

— жизнь… Все то, что на сцене из «Братьев Карамазовых», гораздо все же дальше от понятной мне жизни, чем то, что дал Чехов.

Играли так же художественно, как и в 1-й спектакль. Во-первых, громадная, сложнейшая и глубочайшая сцена «В Мокром». По всей вероятности, ничего похожего на это содержание не бывало еще в Художественном театре. Сцена труднейшая, может быть, играли с некоторыми промахами, но основное впечатление получилось. Затем — грандиозная по глубине — картина сумасшествия Ивана и суд. Иван — Качалов, и его исполнение, действительно, вселяет ужас… Вообще, весь спектакль опять-таки громадной глубины и надрыва. Сцена у Смердякова, веющая атмосферой самоубийства. Даже сцена у параличной Лизы дает лишь картину изломанной души, изломанных страстей. Нигде ни одного светлого пятнышка… Такова вещь; она точно демонстрирует душу человека, изломанную нынешними временами и условиями. И все-таки, в какие бы низости и извращенности ни уходила эта душа, она все-таки остается удивительно нежной…

У меня — плохая воспринимаемость, но я все же говорю смело, что Художественный театр сделал громадное дело.

27 октября 19[10] г.

[4 дня назад был, наконец, в редакции «Голос студенчества». Мне понравилась атмосфера, царствующая там: вежливая, серьезная и товарищеская. Получил я свою рукопись, поговорил кой о чем и ушел, решая еще поработать и попытаться снова. Но работать и некогда, да и настроения такого нет, хотя в голове и суть сюжеты. — Зачеркнуто.]

Публикуется впервые.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 447/Р-5.

206 КОММЕНТАРИИ:

1 «Вещь» под названием «Наводнение» не сохранилась.

2 «Вопрос о переводе», судя по всему, связан с Московским университетом, в котором Вахтангов уже переводился с естественного отделения физико-математического факультета на юридический факультет (1905). О каком переводе идет речь здесь, установить не удалось.

3 В течение нескольких часов по центральным улицам и площадям Москвы двигалась огромная траурная процессия. Студенты, стоявшие с двух сторон цепью, порой с трудом сдерживали натиск многотысячной толпы. Десятки колесниц везли венки с траурными лентами. В центре не работали магазины, учебные заведения. Медленно двигаясь с 9 часов утра от дома на Сретенском бульваре, траурная процессия остановилась у Московской городской думы, где ее встречали городской голова Н. И. Гучков с членами городской управы и гласными, сопровождавшими скорбный кортеж до университетской церкви. Там состоялись заупокойная литургия и панихида. Из храма гроб с телом покойного выносили представители именитой профессуры Московского университета, в том числе историк В. О. Ключевский, биолог Д. Н. Анучин, ректор А. А. Мануйлов. В третьем часу дня процессия двинулась от Моховой через Москву-реку в сторону Донского монастыря. Там, на новом кладбище у храма, и состоялось последнее прощание. К могиле допустили лишь небольшую часть участников похорон. Покойного называли «первым гражданином России». По материалам сайта http://his.1september.ru/2005/18/6.htm.

4 Премьера «Братьев Карамазовых» по Ф. М. Достоевскому состоялась в Художественном театре 12 и 13 октября 1910 г. Режиссеры Вл. И. Немирович-Данченко и В. В. Лужский. Художник В. А. Симов.

5 Игра В. В. Готовцева не нашла поддержки и критики, высоко оценившей спектакль в целом: «Алеша — г. Готовцев <…> не дал той великой силы, душевного света, проникновенности, которые делают его властным и создают из него любимого героя Достоевского. Слишком он был обыкновенен, хотя и мил. Негодовал там, где и все мы негодуем, волновался там, где и все мы волнуемся. А ведь Алеша подходит ко всему, как святой, без брезгливости, без возмущения, с высшим пониманием» — Сергей Яблоновский. «Братья Карамазовы». (Художественный театр) // Русское слово М., 1910. 15 октября. — Цит. по: Московский Художественный театр в русской театральной критике. 1906 – 1918 / Сост. О. А. Радищева, Е. А. Шингарева. М., 2007. С. 286.

«ДВЕ СУЩНОСТИ»
Лидия Дейкун:

В Вахтангове жили два человека, две сущности. Он мог часами лежать в полном бездействии, равнодушный, безучастный ко всему, как будто он лежал в забвении. Ничего не читал. Лежит так часа три. Если к нему обращаешься, он подчас не отвечает. Он отсутствовал. И внезапно мог вскочить, полный энергии, с загоревшимися глазами, и тогда из него вырывался буквально вулкан творчества, озорства, интереса ко всему. <…>

Очень часто, когда Вахтангов приходил на урок опущенный, постаревший, с бесцветными глазами, Леопольд Антонович говорил: «Ну, грузин, слезы льешь на шелковые шальвары?» Он готов был бить Вахтангова, истязать, когда Вахтангов бывал в таком состоянии, и говорил, что это надо в себе обязательно преодолевать.

Беседы о Вахтангове. С. 19 – 20.

207 ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

4 декабря 1910 г. Драматические курсы А. И. Адашева. Программа в пользу бедных учащихся на курсах Ф. В. Езерского. II отделение. Кабаре. Вахтангов участвовал в сцене «Фотография» (Рассеянный профессор).

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ 1910 – 1911 ГОДОВ

30 сентября 1908 г.

В Художественном театре состоялась мировая премьера пьесы М. Метерлинка «Синяя птица». Случай едва ли не беспрецедентный. Обычно современные западные пьесы появлялись на русской сцене после премьеры в Европе. 1 ноября 1910 г. театр сыграл для Габриэль Режан, знаменитой французской актрисы, располагавшей собственным театром в Париже, четыре сцены из «Синей птицы», которые привели ее в восторг. 3 ноября 1910 г. Немирович-Данченко телеграфировал Станиславскому: «Метерлинк разрешил Режан ставить “Синюю птицу” условием копировать Художественный театр. Режан просит Егорова и Сулержицкого [скопировать] всю мизансцену, будет им платить» (Цит. по: Виноградская. Т. 2. С. 259). Л. А. Сулержицкий как сорежиссер московского спектакля, получив приглашение поставить «Синюю птицу» в Париже в театре Режан, предложил своему ученику сопровождать его в качестве помощника. По другим сведениям, Вахтангов сам попросил Сулержицкого взять его с собой.

 

Выехал 27 декабря 1910 г. в 9 час. 5 мин. веч. Брестский вокзал.

28 декабря 1910 г.

Соседка без «р» (холела, поядки). Меня уже приняли за еврея. Спор двух евреев о национализме (женится на еврейке). Старик-националист (чем хуже, тем лучше). Молодой «прогрессист» с Талмудом.

Передаточным поездом с Брестского на Венский вокзал. Приехали в 10 ч. утра. Едем на Александрово в 6.50 по-варшавски. Смотрел город. От Варшавы до Александрово без спальных мест. Еврейский гвалт. Их возмутительный наряд (шапочки). Утомительно. В Александрово в 1 ч. 12 м. ночи.

Ждать до 5.11 утра. Пили чай. Совещались о контрабанде (чай и табак).

Сели. История с паспортами. Поразились вагонам. Идеальная чистота. В III классе здесь так, как у нас нет и в I-м. Купе. Новые места. Парораспределитель, войлок, даже вода в плевательницах. Уборная (мыло, полотенце, бумага, мраморные умывальники. Питьевая вода. Зеркала. Кувшин с водой). Едем вдвоем в купе. Осмотр (никакой). Марка. Первая фраза. Спали хорошо.

30 декабря 1910 г.

Приезд в Берлин. Городовые. Фридрихштрассе. Зоологический сад. Не ели до вечера. Гостиница «Россия».

31 декабря 1910 г.

Увеселения. Факиры 20 пф., ипподром 40 пф. Кофе. Телеграмма 4 марки.

Музей Королевский. Национальная галерея (беглый обзор: иконы, итальянские мастера. Скульптура древних. Не успели [посмотреть] картины). Памятники. Замок. Тиргартен (Аллея победителей). Статуи. Рейхстаг.

208 Переезд через границу Бельгии. Никакого осмотра. Снег. Солнце. Тоннели. Фабричные трубы. Фламандское и Валлонское. В Льеже слезли армяне. Встреча с «русскими» (разговор: деньги, неискренность, отставка им). Разговор с французами (Mens sana7*). Граница Франции. К Парижу.

Приезд в Париж. Метро. Латинский квартал.

1 (14) января 1911 г.

Rue Saint Jacques 216. Hotel de Nation. Неделю 11.50. Освещение 1.40.

2 (15) января 1911 г.

Утро. Холод. Чай. (Мерси — пусто.) Хозяин. Хозяйка. Комната (камин, кровать). Столовка. Первое — 20 сант. 2-е — 40, гарнир — 15. Услуги включены. Камин. За Зиной [Клапиной]. Встреча в Metro. Зина.

Первое впечатление. Афиша о спектакле, воззвание — театр.

3 (16) января 1911 г.

Встали поздно (в 11). Нашли Зину. Пошли в столовку Charbonne8*. Гуляли в Люксембургском саду. Дворец и Пантеон были заперты. Вечером пили чай с ромом у камина. Митька [Д. В. Бельский] ушел. Я писал.

4 (17) января 1911 г.

Пантеон. Стенная живопись. (Жизнь св. Жанны, Жанна д’Арк1.) Перед — «Мыслитель»2.

Люксембургский музей. Две скорби — скульптуры Родена3 из цветного мрамора, вне света. [нрзб.]. Paolo — Толстой4.

Собрание с.-д. Реферат Мартова. Алексинский (Аксельрод — Дейч).

5 (18) января 1911 г.

Гробницы Пантеона (Жан-Жак Руссо, Гюго, Бертело, Вольтер). Дом инвалидов (гроб Наполеона). Мост Александра III.

Институт Пастера (Вольман — муха без микробов — мыши, кролики и обезьяны, химическая лаборатория).

Вечером лекция Ленина5.

6 (19) января 1911 г.

Разбудил Леопольд Антонович [Сулержицкий]. Пошли к Режан. Оттуда к Егорову. В груди начинает что-то клокотать (нахальство провожатого). У Егорова. Первые впечатления: вульгарные выражения, он навеселе. Перевезли Леопольда Антоновича. Обед у Дюваля6. Брился — 2 фр. Монмартр. Цирк. Ужин в дорогом ресторане. Переводчик (Виктор Эрлих). Разговор Егорова и Леопольда Антоновича о женщинах.

209 7 (20) января 1911 г.

Разбудил переводчик. Пошли к Леопольду Антоновичу. Искали ему шляпу. Обедали у Дюваля. Мои франки летят. Купил за 30 фр. 40 сант. бархатный костюм. На PR9* получил только одно письмо. Встреча в театре. Высокомерие г-жи Метерлинк (Леблан). Первые впечатления. Осмотр. Леопольд Антонович растерялся. Хамы. Отвратительно. Вечером casino. (Серый костюм.)

8 (21) января 1911 г.

Сижу в театре. Сейчас должна начаться репетиция. Сулера до сих пор труппе не представили. Начали. Сулер показывает. Понемногу симпатии завоевываются. Г-жа Метерлинк снисходит до разговора со мной. До сих пор со мной здоровается только chef сцены. Без шапок — уважение к сцене. Артисты репетируют по-провинциальному. Вечером костюм. Вечер Артистического кружка. Напились. Чуть побезобразили. Нехорошо.

9 (22) января 1911 г.

Встал после вчерашнего поздно. Митьку разбудили его девы. Спал до 3 час. Свечкой разводил камин. Пришли с Митькой девы. Мой разговор с одной из них не привел ни к чему. Очень они пусты и глупы. Переводил «Синюю птицу» и был далек от них всех. Пришла Зина. Весь день дома.

10 (23) января 1911 г.

К 2 часам на репетицию.

Вторая репетиция. Сулера хвалят. Но если б он показывал так у нас, его бы не хвалили. Окончательно утверждаюсь в мысли, что система Станиславского — великая вещь. Меня не замечают, да и мудрено. Вечером все были в Moulin Rouge10*. Гадко здесь безгранично.

11 (24) января 1911 г.

На почте одно письмо и телеграмма. Третья репетиция. Первый и второй акты. Актерам показываются только mise-en-scène. Они довольны. Думают, что у них уже готов акт. Ох, как мало им нужно. Вечером все пошли в театр Режан. Играла труппа бельгийцев. Превосходно. Свобода диалога.

12 (25) января 1911 г.

В metro действую свободно. Спрашивать не стесняюсь. В магазинах чуть робею. Чисел не понимаю до сих пор. Трудно привыкнуть к быстрой речи. Купил Венеру Милосскую. Сейчас смотр балерин. Дети уродуются.

Вечером на реферате Делевского «Идолы и идеалы».

13 (26) января 1911 г.

Утром: Пти-Пале («Три грации»7). Елисейские Поля, Триумфальные ворота — Звезда, Avenues. Булонский лес. Луврский магазин. Вечер дома. Подсчитали 210 деньги: всего 26 франков у Митьки. У меня спрятано от Митьки 5 тр. Пишу домой. Что-то будет? На PR 3-е. Реферат Ленина не состоялся.

14 (27) января 1911 г.

Утром — Лувр (Венера Милосская), Тюильри («Игла Клеопатры»8). Площадь Согласия, Эйфелева башня. Колесо-карусель. Вечером дома читал Гершуни. Завтра собираемся на митинг студентов в память Созонова9. Опустил письмо Ваньке [И. Г. Калатозову].

15 (28) января 1911 г.

Репетировали 4-ю картину. Сулер завтра едет к Горькой [Е. П. Пешковой]. Меня не взял. А ведь обещал! Вечером были на митинге.

16 (29) января 1911 г.

Утром пошли к Михэлесам. С ними прокатились в колесе. Потом на Эйфелеву башню.

Сейчас мы на Эйфелевой башне. Люди — маленькие. Велики их творения. Пошлая истина!

Трокадеро. Денег у обоих 3 фр. Часа два бродили в Булонском лесу. Вечером пришли Зина с Володей. Митька злится, что Зина не согласилась постоять на месте.

17 (30) января 1911 г.

Репетировали «Ночь»10, Сулер показывает только mise-en-scène’ы. Интересного мало. Поучительно одно: так играть, как играют французы, нельзя. Техника. И плохая11. У Пса есть внешний образ. Сулер хвалит Ночь12. Я нахожу отвратительную и грубую декламацию. Егоров и Сулер приглашены обедать! Дома все благополучно: сейчас проели последние 20 сантимов. У меня вместо 2 фр., тщательно скрываемых, оказалось 5 сантимов. Ошибся! Холодно. Угля нет. Писал письма в шубе и шапке. Мне все-таки становится весело. А весь день было грустно. Виноват Сулер.

18 (31) января 1911 г.

Митька достал у своих дев 2 франка, и мы пообедали. Поехал на репетицию. Сулер должен получить деньги. Я попросил на несколько дней 50 фр. «Нет, — сказал он, делая приятную улыбку. — Вы спустите, я дам Вам 10».

19 января (1 февраля) 1911 г.

В театр не ходил. Весь день сижу дома. Митька все возится с девами. Ему кажется, в женщине ничего, кроме женского лица, не нужно. Он и этих дев умудрился поцеловать. А я прихожу в ярость, когда вижу их. Гадки и омерзительны. Завтра жду денег от Ваньки. На PR телеграмма и открытки.

20 января (2 февраля) 1911 г.

Репетиции сегодня нет. Утром нигде не были. Митька добыл денег. Пообедали. Заплатили по 21 за квартиру. Перевода мне нет. Я почему-то спокоен. Всегда везло — почему я теперь должен сесть. Нет положений, не имеющих выхода. Домой 211 хочется сильно. Оставшись один, тоскую. Вечером музей Grėvin11*. (Смерть Наполеона, Катакомбы. Palais Mirage12*.)

Денег — ни одного сантима.

21 января (3 февраля) 1911 г.

Сейчас репетируют I-й акт. Мне жалко Сулера. Ничего не выходит. Исполнители забыли все свои ремарки. На Сулера это действует. Он придрался к случаю. Отменил репетицию. Занял у Сулера 50 фр. Вечером у Розы Гимель. Слушали русские пластинки в граммофоне.

22 января (4 февраля) 1911 г.

Утро — Катакомбы. Вниз — около 90 ступеней. Шли около 3/4 часа под землей. Бесчисленное множество человеческих костей и черепов. Латинские надписи (сделаны, разумеется, французами). Денег не перевели. Что это значит? Как же я уеду? Ничего. Не пропаду же, в самом деле. Вечером — «Фауст» в Grand Opèra (Мефистофель — шут).

23 января (5 февраля) 1911 г.

Утром — Лувр. Один шатался по Rivoli. Встретил товарища с.-д. Он показал мне еврейскую часть города. (Rue Hôtel de Ville.) Дома. Улицы. Дворы. Грязно. Густо. Бедно. Русские вывески.

Вечером один. До 7 утра писал. Написал приятелям стихотворное послание.

24 января (6 февраля) 1911 г.

Утром Père-Lachaise13*. Красота, богатство. Стена коммунаров. Ее памятник — работа бельгийского скульптора13. Часовня со славянскими надписями. Крематорий. (Похороны. Прах. Следы.) Butte Chaumont (парк со множеством возвышенностей). Вечером на репетиции. ([нрзб.] Егорова. Колоссально).

25 января (7 февраля) 1911 г.

Утром Notre-Dame14* и музей Клюни. Очень интересно. Внешняя история Франции — костюмы, монеты, игрушки, обувь, экипажи etc. Вечером один. Пришел Митька с девами. Я не сказал ни слова. Митька ушел к Михэлесам. Девы просидели час. Молчание. Я прочел «Редактор Люнге» Гамсуна. Поклоны — ушли. Один. Денег не шлют. Завтра надо дать телеграмму.

26 января (8 февраля) 1911 г.

День малость нелепый. Нигде не был. Денег нет. Не обедал. С утра до 12 часов ночи выпил только 4 стакана чаю и ел хлеб. Послал Ваньке телеграмму, чтоб перевел на Лионский кредит. Митька получил деньги. Решили ехать послезавтра. Отправил в «Терек»14 корреспонденцию о «Синей птице». Получил от [нрзб.] по открытке. Завтра собираемся в Версаль.

212 27 января (9 февраля) 1911 г.

Весь день до 9 вечера провели в г. Версаль. Осматривали дворец Людовиков XIV, XV, XVI, апартаменты, зеркальная галерея. Палата депутатов (места [нрзб.]). Парк. Катались на коньках. Видели аэроплан над собой. Собрались уходить — заперто. Бродили. Перелезли через высокую каменную стенку. Поужинали там же, где обедали. Дома застал телеграмму Ваньки с сообщением, что 100 руб. высланы 25-го. Письмо префекта.

28 января (10 февраля) 1911 г.

Утром получил деньги на дому. 265 франков. Дал Митьке 44 франка. К вечеру у меня осталось 175: делал покупки. Кое-что купил товарищам по школе. Вечером пошли к Сулеру. Не было дома. Ждал. Пришла жена Горького. Узнал, что Леопольд Антонович в театре. Здесь монтировка I-го акта. Расцеловались. Тепло простились. Завтра ехать.

29 января (11 февраля) 1911 г.

Утром были на вокзале. Gare de l’Est15*. Справлялись, высчитывали. Решили ехать через Вену, через Лозанну, Женеву, Цюрих, Мюнхен. Уехать сегодня не удалось, ибо Митька что-то медлит. Я его понимаю, но… больше с ним никуда не поеду. Очень тяжелый человек. Упрямый и мелочный. Вечером с Михэлесами были на Монмартре в казино. Настроение завелось.

30 января (12 февраля) 1911 г.

Утром пошел к Е[нрзб.]. Застал. Митька заявил, что без путеводителя он не поедет. Я привез ему от Егорова. Он чего-то затягивает. Я решил ехать один. Тогда он собрался. Выехали на Лозанну в 7.45 вечера (26 франков 55 сантимов). Еду без сожаления. Тупо.

31 января (13 февраля) 1911 г.

Утром в 8 часов в Лозанне. Походили по городу. Были около университета. Весной здесь, наверное, хорошо. Обедали на вокзале (1.80). Французские деньги не принимают. Фуникулером до Уши (1 ч. 15 дня. 1 франк — 2 класс). До Шильона. В Шильоне осмотрели замок. Здесь на фуникулере поднялись на Глион. Выше — пешком. Спортсмены-лыжники. Санки. Здоровый вид детей. Вернулись в Лозанну железной дорогой (1 франк 40 сантимов). Колбаса. Поиски отеля. Человек в зеленом фартуке. Нашли за 4 франка роскошный номер (другого не было). Спали под шелком роскошно.

1 (14) февраля 1911 г.

Утром вскочили в 8 часов. Железной дорогой до Ниона. Успели в кафе выпить кофе и сейчас же на пароход до Женевы (A. R.16* 1 франк 35 сантимов, билет действителенина ж. д.). Посмотрели новую часть. Через старую по электрической до Ферней (40 сантимов). Дом Вольтера был заперт. Вернулись в Женеву по электрической дороге. Приехали в деревню Вейрвье. Поднялись пешком на гору Салев. Спустились. Приехали в Женеву. Выпили на 1.20 café complet17* и выехали на Лозанну.

213 2 (15) февраля 1911 г.

Выпили гренадину через соломинку и катим до Берна (билет 5 фр. 10 с.). В Берне до 5 часов спали и пили кофе в зале ожидания. Поехали на Люцерн. Приехали в 8. На траме до Levbundenkamel. Заколочена. На пароход. По Фирвальду до Фицнау (и обратно 1 1/2 фр.). Здесь стали подниматься пешком на г[ору] Риги. Я дошел до Фрейберген (от Фицнау 2624 метра) чудом. Сижу сейчас здесь и любуюсь на Альпы. Буду ждать до 4-х часов поезда. Зубчатая ж. д. вниз (сейчас 2 часа).

Митька ушел вперед. Выпил здесь молока. От покупки эдельвейса (20 с.) отказался. Шел по снегу в туфлях. Ноги промокли совершенно. Хорошо, если не заболею. Митька недалеко. Швырнул в меня снежком. Он спускается пешком. Сижу. Сторож говорит, что билеты здесь не продаются. А я 2 часа ждал. Начал спускаться пешком. Хорошо. Поспели к обратному пароходу. Катим в Люцерн. Здесь быстро нашли роскошный номер за 2 фр. 50 с. Выпили чаю. Завалились спать в 8 часов. Обувь и чулки мокрые совершенно. Констатирую: по-французски говорить не боюсь.

3 (16) февраля 1911 г.

Встали в 8 часов. В 9 часов 15 мин. отходит поезд на Цюрих. В Цюрихе пошатались часа два. Были у Политехникума. Сели на поезд в Шафгаузен (2.50). Отсюда сейчас же на траме в Нейхаузен. Здесь пошли к Рейнскому водопаду. Перешли мост. Спустились около кладбища к самому водопаду вплотную. Видели его со всех четырех сторон. Возвратились в Шафгаузен. Взяли билеты до Мюнхена (15.30). В Зингене — таможня германская — осмотр никакой. Через 2 станции в Радольфцель пересадка до Линдау. До сих пор обедали только в Лозанне. Сегодня съели 1/2 фунта колбасы. Причем 1/2 булки скатились при моей неудачной попытке попрыгать по камням водопада. В Линдау ждать до 4-х утра. В III классе съели прелестных сосисок и выпили по литру мюнхенского пива. Сейчас ложусь в Wartesaal18* поспать хоть малость. От пива оба раскисли.

4 (17) февраля 1911 г.

В 7 ч. утра в Мюнхене. До 10 часов провозились на вокзале. В городе бродили пешком. Осматривали: 1) Картинную галерею нового искусства, 2) Глиптотеку15, 3) ратушу, 4) дворцовый сад, Национальный музей, 5) и 6) Пинакотеку16 новую и старую и несколько памятников. Пьют много пива. Город прекрасный, магазины роскошные. Говорят по-немецки отвратно. Форшу знанием французского языка. В 6 ч. сели на Вену.

5 (18) февраля 1911 г.

В Вену приехали в 6 час утра, до 8 возились на вокзале (пили венский кофе. Хорошо!) До 4-х осматривали. Были в музеях (истории и искусства). Памятники. Улицы. Собор Стефана. Ветер. Насморк. Нервность. Встреча на вокзале с quasiзнакомым переводчиком. Устроились за 3 франка в отдельном купе. В Вене надувают (в умыв[альной], в кассе, в пакгаузе). Разговор в вагоне с немцами [нрзб.].

6 (19) февраля 1911 г.

С утра до 11 часов надо сидеть в Шебенях. Надули и в буфете. Очень неприятный народ. До Австрии нигде этого не было. Встреча с эмигрантами (пьяный поляк в кепке, музыкант). Денег у нас только 1 1/2 кроны. У меня билет до Москвы.

214 Ехать до Варшавы ужасно. И долго. И душно. Краковский студент. Сумасшедшая. Успех у нее Митьки. В Варшаве в 11.40 ночи. Нашли Женьку Богословского. Денег нет ни копейки.

7 (20) февраля 1911 г.
Понедельник

Ночевал у Женьки, ибо поезда ночью на Москву нет. 9 февраля 1911 г. приехали в Москву.

10 февраля 1911 г.

Репетиция в школе17.

11 февраля 1911 г.

1) Написать Благовещенскому. 2) О декорациях.

Полностью публикуется впервые.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 21/Р.

С купюрами опубликовано: Вахтангов. 1939. С. 3 – 10.

КОММЕНТАРИИ:

1 Имеются в виду фрески художника Жюля Эжена Ленепвë, изображающие победы и поражения Жанны д’Арк (1886 – 1890).

2 «Мыслитель» — одна из самых известных работ О. Родена. В 1904 г. скульптура была воздвигнута по общественной подписке перед Пантеоном как дар художника «парижскому народу». Ныне находится в Музее Родена (Париж).

3 В собрании Люксембургского музея (Париж) хранились статуэтки Родена, впоследствии переданные в Музей д’Орсе: «Скорбь» (бронза, 1891 г.), «Нищета» (полихромный известняк, ок. 1893 г.).

4 Скульптор Паоло Трубецкой и его скульптура Л. Н. Толстого.

5 Предполагалась лекция В. И. Ленина о Л. Н. Толстом.

6 Дюваль — сеть дешевых «бульонных», основанная Пьером-Луи Дювалем (1811 – 1870) и продолженная его сыном и внуком. Там подавался обед, состоящий из одного блюда (отварное мясо и крепкий мясной бульон).

7 Пти-Пале (Малый дворец) был построен для показа в рамках Всемирной выставки 1900 г. ретроспективной экспозиции французского искусства. В 1902 г. здание превратили в музей. Его собрание включает коллекции декоративно-прикладного искусства, но самую значительную и ценную его часть составляют произведения французского искусства XIX в., импрессионистов и постимпрессионистов, а также произведения декоративно-прикладного искусства мастеров модерна. Вахтангов обращает внимание на карикатуру «Три грации» времен Директории, намекающую на то, что свободные, ниспадающие одежды, без корсета, подходят далеко не всем женщинам.

8 «Игла Клеопатры» — луксорский обелиск Рамзеса II, поднесенный в дар Франции египетским правителем и установленный в центре площади Согласия в 1833 г.

9 Е. С. Созонов 15 июля 1904 г. в Петербурге по поручению боевой организации эсеров убил министра внутренних дел В. К. Плеве. Приговорен к бессрочным каторжным работам, которые отбывал на Нерчинской каторге. Протестуя против телесного наказания двух каторжан, 27 ноября 1910 г. принял яд.

10 215 4-я картина II акта «Синей птицы».

11 В феврале 1911 г. Л. А. Сулержицкий писал К. С. Станиславскому: «Я тут затрепался и измучился вконец. Никакой дисциплины, ни порядка. Черт знает что… Актеры — любители, самые настоящие. Ни администратора, ни хозяина сцена нет. Все свалилось на меня одного. Положение такое, как если бы группа любителей пригласила меня поставить в Охотничьем клубе в три недели “Синюю птицу”. <…> Кроме того, Леблан меняет их [актеров] все время, нанимает как маляров, порепетируют, потом присылает других. За это время должен был репетировать с тремя Котами» (Сулержицкий. С. 480 – 481).

12 Пес и Ночь — персонажи «Синей птицы».

13 Автором барельефа «Стена коммунаров» на парижском кладбище Пер-Лашез был бельгийский скульптор П. Моро-Вотье (1890).

14 «Терек» — владикавказская газета. Корреспонденция напечатана не была, и текст ее не сохранился.

15 Глиптотека — музей древнегреческой и древнеримской скульптуры в Мюнхене.

16 Пинакотека — картинная галерея в Мюнхене. Различается на Старую Пинакотеку, в которой представлены произведения мастеров Средневековья до середины XVIII столетия, и Новую Пинакотеку, где были собраны произведения живописи и скульптуры мастеров XIX – начала XX в.

17 На Курсах драмы Адашева.

ИЗ АЛЬБОМА АФИШ И ПРОГРАММ

12 февраля 1911 г. Московский армянский кружок. Курсы драмы А. И. Адашева. «Вечер, чтобы не плакать». Под режиссерством А. И. Адашева и Е. Б. Вахтангова.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова.

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ 1911 ГОДА
4 марта 1911 г.

— Разговор с Вл. И. Немировичем-Данченко1.

— Садитесь, пожалуйста. Ну-с, что же вы хотите получить у нас и дать нам?

— Получить все, что смогу, дать — об этом никогда не думал.

— Чего же вам, собственно, хочется?

— Научиться работе режиссера.

— Значит, только по режиссерской части?

— Нет, я буду делать все, что дадите.

— Давно вы интересуетесь театром?

— Всегда. Сознательно стал работать восемь лет тому назад.

— Восемь лет? Что же вы делали?

— У меня есть маленький опыт: я играл, режиссировал в кружках, оканчиваю школу, преподаю в одной школе, занимался много с Л. А. Сулержицким, был с ним в Париже.

— В самом деле? Что же вы там делали?

— Немножко помогал Леопольду Антоновичу.

— Все это хорошо, только дорого вы просите.

— ?

— У меня Болеславский получает 50 руб. Я могу предложить вам 40 руб.

— 40 руб. меня удовлетворят вполне.

216 — Сделаем так: с 15 марта по 10 августа вы будете получать 40 руб., а там увидим, познакомимся с вами в работе.

— Благодарю вас.

— Вот и все.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 20/Р.

Впервые опубликовано: Красная новь. М., 1933. Кн. 10. С. 204.

КОММЕНТАРИИ:

1 Разговор при поступлении Е. Б. Вахтангова в Московский Художественный театр.

ВЛ. И. НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО — Н. А. РУМЯНЦЕВУ
РАСПОРЯЖЕНИЕ
[4 марта 1911 г.]

В Театр вступает Евгений Богратионович Вахтангов на условия (пока) по 40 руб. в месяц, считая с 15 марта 1911 г. по 15 июня 1912 г.

Вл. Немирович-Данченко

 

Публикуется впервые.

Автограф.

Музей МХАТ. Опись сезона 1910/11 г. № 18а.

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ 1911 ГОДА
10 марта 1911 г.

Получил первую повестку из Художественного театра.

11 марта 1911 г.

Первая беседа К. С. Станиславского.

Сулер представил меня Константину Сергеевичу.

— Как фамилия?

— Вахтангов.

— Очень рад познакомиться. Я много про вас слыхал.

Автограф.

Музей Театра им. Евг. Вахтангова. № 20/Р.

Впервые опубликовано: Вахтангов. 1939. С. 12.

БЕСЕДА К. С. СТАНИСЛАВСКОГО С МОЛОДЕЖЬЮ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕАТРА, ЗАПИСАННАЯ Е. Б. ВАХТАНГОВЫМ1
11 марта 1911 г.

Сядемте, господа, потеснее.

Так, по-моему, будет удобнее разговаривать…

Возьмите бумагу и карандаш.

Карандашей, кажется, не хватает…

Но… на всех ведь не напасешься…

Нельзя ли там сказать, чтоб дали еще…

Так удобно?

217 Всем меня слышно?

Постарайтесь, господа, понять все, что я скажу.

Не только умом. Постарайтесь почувствовать. Понять — значит почувствовать.

И не стесняйтесь спрашивать разъяснений. Тому, кто спросит первый, — премия. Не нужно стесняться.

Я сам, например, познакомился с психологией два года тому назад и узнал, что существует аффективная память. И вообще, психологию мало кто знает, нам с вами стесняться незнанием не нужно.

У меня многое не готово — не написано. Но если б я стал ждать, когда я все напишу, так, наверное, к тому времени у меня уж выпадут все зубы, и я не смог бы даже читать. Поэтому я прочту все, что у меня есть, а что не написано — расскажу. Проще было бы, конечно, отпечатать вот эту книжку и раздать вам. Но на войну нельзя сначала посылать один полк, потом другой, потом третий. Надо двинуть все полки. А у меня, как я сказал, готовы не все отделы. Так меня так разделают… Один Кугель что сказал бы… Да и кроме того, все, что составляет для меня дорогое, можно так легко высмеять. Все наши термины… круг… и т. д. легко обаналить. Я же этого не хочу.

Сначала я прочту «Общий план». Запишите.

 

Общий план

1. Вступление.

О каком театре идет речь, и что такое театр.

2. Два направления в искусстве.

Эта глава готова, и я ее буду читать.

3. Ремесло в искусстве.

Готово в общих чертах.

4. Новое направление в искусстве.

Общие основы.

5. Творческая воля.

Глава не готова, есть только материал.

6. Мышцы.

7. Круг.

Эти две главы буду объяснять по черновому материалу.

8. Наивность.

9. Вера.

Часть этих двух глав буду читать.

10. Аффективная память и чувства.

Начало написано.

11. Общение. Объект общения.

Начало написано.

12. Приспособление.

Начало написано.

13. Анализ роли и творческое самочувствие артиста.

Допишу летом.

14. Логика чувств. Корни чувств.

Глава не тронута.

 

Вступление

Прежде всего, выясним, какому искусству вы пришли учиться.

Ведь в театре можно показывать все.

218 Под театром мы понимаем: здание, где есть сцена, зрительный зал и занавес, отделяющий первое от второго. И здесь можно показывать и Сальвини, и Дузе, и Южина, и Сабурова, и дрессированного слона, и говорящего моржа. И все это будет называться театром. Вот почему вы получаете от театра самые разнообразные впечатления.

Где ж граница между таким театром, где показывают моржа, и нашим театром?

С этого и начнем.

Один театр получил свое начало в храме (мистерии). Шел и как-то затерялся.

Другой в форме моралите, пасторали и т. д. преобразовался в базарные представления и зрелища.

Не будем осуждать старых актеров, актеров того времени, мы просто будем критиковать их деятельность. Критика не оскорбительна, если мы серьезно будем относиться и серьезно наблюдать и рассматривать.

В театр ходят развлекаться.

Не будем говорить, что театр — школа.

Провести вечер — важная цель.

И в нашем театре есть элемент балагана: у нас есть касса, картинки, декорации, занавес, афиши. И мы зазываем: к нам-с, к нам-с! Пусть публика приходит к нам. А там уж мы знаем, что делать… Вы пришли в театр. Сели на кресло зрителя. Вас нужно забавлять. Выходит актер. Он обаятелен. Обаятелен своей неожиданностью позы, интонации, жестов…

Все сияет.

Много света.

Золото. Серебро. Мишура.

Все пестрит.

Акт идет за актом.

Оркестр. Аплодисменты. Шум. Совершенно подавленный, вы бежите к рампе и, повинуясь какой-то силе, жестикулируете, аплодируете, влезаете на сцену… целуете какого-нибудь баритона…

В конце концов — масса впечатлений.

Чтобы успокоиться и разобраться в них, вы идете в ресторан.

И здесь, в компании, вспоминаете отдельные моменты впечатления — и красные одежды, и фигуру артистки… Если все это не вульгарно, то хорошо… Отчего ж не вспомнить.

Я сам очень люблю разные «варьете». Мы с Горьким, которого я недавно видел, много бродили по этим балаганчикам. Их в Риме называют «Маргарита».

Ну-с, дайте переночевать вашим впечатлениям.

Вспомните на следующий день, что вы видели и делали.

— Да… Кажется, я был у Зимина… нет, впрочем, у Корша… Или у Зимина…

Кого-то целовал… Бог знает, что такое… Спросите себя на третий день. Воспоминания будут еще смутнее. На неделю впечатлений и не хватит. А через год и не вспомните. Но есть и другого рода впечатления.

219 Приходите в театр и видите все знакомое.

С кресла зрителя перемещаетесь на кресло наблюдателя.

В конце концов, говорите: верно.

— Все знакомо.

— Все близкие моему сердцу люди. Мать, двоюродный брат. И как я буду аплодировать, как вызывать мать, брата… Едва ли такой зритель захочет пойти в ресторан или покататься на тройке. Вы пойдете домой и будете вспоминать какие-то чувства, в вас возбужденные. Через три дня впечатление оседает в душу. Через неделю — захочется посмотреть второй раз. И вы идете. Находите новости… Вы не будете говорить:

— Пойдемте смотреть «Дядю Ваню».

А скажете:

— Поедемте к Войницким.

Есть зрители, которые не могут не побывать у Прозоровых, у Войницких… Они включают их в число своих знакомых. Я знаю таких. Например, Чехов. Вот такому искусству нужно посвящать жизнь. С помощью такого искусства можно проникать в глубины души.

Покойный Каменский говорил:

«Говорят, этого нельзя достигнуть, для этого нужен маленький театр»2.

Но Художественный театр достиг.

Играл во многих театрах Запада.

И достигал нужного впечатления.

Правда, играли не «Дядю Ваню», а «Царя Федора» и «На дне».

Есть родовой, видовой опыт.

Объясню, чтобы не забираться в дебри науки, примером.

Вот, что мне рассказал Горький.

Одна дама заболела тифом и в бреду заговорила на арабском языке. Фразы были записаны. Оказалось, что действительно — настоящий арабский язык. Когда она выздоровела, выяснилось, что она не знает этого языка. Оказалось, что она родственница Пушкину по Аннибалу.

Другой пример.

Когда у меня родилась дочь, я, конечно, мечтал, что она будет артисткой. Чтобы на нее не влиял современный театр, до 10 лет она о театре ничего не знала; при ней было запрещено говорить о театре.

И вот, представьте мое удивление, когда я однажды вхожу в зал и вижу, как она со сверстницей-племянницей изображает балет со всеми его пошлостями. С шагом, с остановками, с жестами и т. д.

Это у нас в крови. Эта отрава театра сидит в нас. И с этим видовым опытом нам всегда придется бороться. Помните о нем всегда. Эта работа будет предстоять вам всю жизнь.

220 Есть зритель, который любит в театре грязного капельдинера в помятой сорочке, со свернувшимся на сторону галстуком, и буфет, и запах пива.

Позу, торжественную поступь…

Когда мы приехали в Петербург, то театральная прислуга удивлялась, глядя на нас. Она называла нас: будничные актеры. Вот этим людям нравиться нельзя. А если вы нравитесь, это значит, вы — актриса.

Мы будем служить и считаться с мнением другого зрителя.

 

В первом театре услаждается и глаз, и ухо.

И во втором — тоже.

Какая же разница?

Разница вот в чем:

В первом случае — зрительные впечатления главная, конечная цель. Во втором — средство для проведения к душе.

В первом случае нужны: голос, декорации, пестрота, особая читка. Кстати, откуда это пение в читке? Это взято от манеры церковного пения. Напевность же церковного пения произошла от подражания чтению одного талантливого прародителя, который получил это пение от чувства.

От него осталась внешняя форма.

А попробуйте вы сказать своей невесте нараспев:

— Я люблю вас.

Так она, наверное, даст вам пощечину… Во втором случае мало одного голоса. Здесь зрителя надо зацепить и привести к своей душе (аффективная память). Здесь средства совершенно обратные.

Шумиха вредна.

Нужна скорее неподвижность.

Нужен голос другого характера.

Зритель должен забыть впечатления глаза.

Из зрителя надо сделать третьего творца.

Подумайте, какова сила этого театра.

Он может заставить сделать все.

Здесь соединенные искусства действуют одновременно.

Но это оружие отточено с двух сторон.

Можно проповедовать и злое, и доброе.

Л. Н. Толстой сказал:

«Театр есть самое сильное оружие для своего современника».

Какой стороной оружия пользуется современный театр?

Сделаем такой опыт. Возьмем все театры мира. Пометим их на записочках с отметками: черное… белое… И все эти записки бросим в урну.

Вы представляете, какой колоссальной должна быть эта урна?

Загляните в эту урну.

Вы увидите, что белое затерялось среди черного.

Вы получите ответ: театр самое вредное учреждение.

Он опаснее книги.

Книгу можно отпечатать в 5 – 10 тысячах экземпляров.

Обычно печатается меньше.

А чтобы собрать 10 тысяч зрителей, нам достаточно 4 – 5 представлений в театре.

 

221 О двух направлениях в искусстве

Роль.

1) Можно переживать каждый раз. Артист сливается с поэтом. Становится его сотрудником. Это самостоятельное творчество. Это искусство переживания.

Можно переживать роль только однажды или несколько раз, а затем подражать, копировать чисто внешнюю форму. Это — представление роли. Ее живая иллюстрация. Это надо признать искусством и сотрудничеством поэту. Это творчество в меньшем масштабе.

2) Можно докладывать роль со сцены, грамотно читать в установленной форме сценической интерпретации. У актера имеется запас штампов и приемов. Это — ремесло. К сожалению, с ним приходится мириться, так как не все артисты мира талантливы. Признание его есть компромисс.

3) Роль как костюм, в который наряжается актер. Здесь нет заботы о коллективных задачах творчества. Это — эксплуатация искусства. Это — группа, которую не следовало бы называть актерами.

 

Всеми этими способами актер в большей или меньшей степени пользуется.

Поэтому артист должен знать границы своего искусства и начала ремесла.

Таким образом, мне предстоит говорить:

                    1. Об искусстве переживания.

                    2. Об искусстве представления.

Раз нет переживания — нет искусства.

В первом случае переживание есть цель.

Во втором — средство.

 

Искусство переживания

Искусство переживания есть забота о внутренних чувствах роли, создающих душу изображаемого лица. Артист стремится создать зарождение и развитие естественных переживаний, соответствующих душевному складу роли19*.

Сальвини говорит (я прошу вас прослушать хорошенько, так как я с этим не вполне согласен):

«Актер должен чувствовать волнение при каждом исполнении роли, исполняет ли он ее один или тысячу раз (1 — живая кукла; 2 — это жизнь).

Между сценическим и естественным переживанием существует разница.

Актер живет, он плачет и смеется, но, плача и смеясь, наблюдает свой смех и слезы. И в этой двойственности жизни, в этом равновесии между жизнью и игрой состоит искусство.

Это не насилие человеческой природы артиста, так как это встречается и в жизни. Это — основа приспособления».

Я останавливаю на этом ваше внимание, так как Сальвини подчеркивает это.

Мы не совсем, не целиком принимаем эти слова Сальвини20*.

 

222 Искусство представления

Это — переживание дома.

Актер учится, без помощи чувств, технически подражать пережитому. Он создает подражание жизни, иллюзию. Переживание для такого артиста является одним из этапов искания формы роли.

Коклен, лучший представитель этого направления, говорит:

«Актер создает модель в воображении и приспособляет к ней себя, свое лицо, голос, движения, жесты, мысли. (Тартюф)».

Пример: «человек с душевной драмой не говорит связно, его душат слезы. Но время лучший целитель, оно уравновешивает человеческую жизнь. Горе проходит. О прошлом говорят спокойно. Плачут слушающие. Чем спокойнее совершается творчество, тем сильнее воздействие на зрителя, тем больше успех артиста, а через него и автора».

Создается раз и навсегда лучшая форма, выражающая произведение поэта. Артист учится передавать механически. Повторяет все по произволу, без затраты творческих сил. Переживание считается вредным, потому что мешает чистоте механического творчества.

Переплачь дома роль и приходи на публику показывать результаты. И зритель взволнуется, а артист останется спокойным. Нужна большая работа и блестящая техника. Иначе — это ремесло. Это искусство неблагодарно и слишком пышно для тонких переживаний.

(Господа, записали все… Всем слышно… Сидящим на том конце… Может, я читаю быстро. Вы меня останавливайте. Если что непонятно — спрашивайте. Я не литератор и хорошо объяснять не умею.)

О чем дальше, Леопольд Антонович?

 

Я не могу учить вас искусству представления.

Я могу учить вас переживанию, потому что я верю и служу только ему.

Полному — физическому и духовному переживанию, так как только такое искусство приблизит вас к новым авторам.

(Тут, наверное, будут нападки. Полного, наверное, никогда не будет: публика всегда окажет с