18 СТУДЕНЧЕСКАЯ ДРАМАТИЧЕСКАЯ СТУДИЯ — МАНСУРОВСКАЯ СТУДИЯ — СТУДИЯ ВАХТАНГОВА
ЗАРОЖДЕНИЕ СТУДИИ
Борис Вершилов:
Зима 1913/14 годов явилась переломной в жизни двух студентов Московского коммерческого института — Михаила Ивановича Кокольского и моей. Оба мы были горячими поклонниками драматического искусства и находили исход своей страсти в любительских спектаклях. Однако это служение Мельпомене не давало нам удовлетворения. Подумывали мы и о профессиональной сцене, но были разочарованы: актеры, с которыми нам случалось встречаться, были безнадежными ремесленниками и циниками. Их интересовали только интриги, деньги, личный успех. Какими-то сказочными оазисами казались Малый театр и в особенности Художественный. Но о них и мечтать было нечего.
Мы прекратили свои театральные попытки, сели за книжки, стали аккуратно посещать лекции, готовиться к экзаменационной сессии. И вдруг наш покой был нарушен. Какой-то студент принес в институт билеты в Студию Художественного театра. Миша Кокольский разговорился с неизвестным, который также оказался страстным театралом, и они условились встретиться у нас на квартире.
Через несколько дней новый знакомый (это был Натан Осипович Тураев) пришел к нам на Малую Дворянскую улицу в Замоскворечье, где мы вместе с Кокольским снимали комнату. После обстоятельной беседы было решено организовать студенческий драматический кружок.
Следующая встреча произошла в несколько более расширенном составе: Ксения Ивановна Котлубай, ее брат Николай Иванович Шпитальский и мы втроем. А 27 ноября 1913 года состоялось первое организационное собрание будущей Студенческой студии. Тут же определился и состав учредителей; в него вошли восемь человек: Ксения Ивановна, Николай Иванович, Тураев, Кокольский, я, студент Московского коммерческого института Константин Егорович Мозылев, любительница Юлия Николаевна Кегель (знаменитая тем, что ее мама участвовала в Обществе искусства и литературы и играла со Станиславским) и, наконец, студент Петровской сельскохозяйственной академии Алеша Коновалов, рекомендованный Ксенией Ивановной. По словам Котлубай, это был самый умный, деловой и образованный студент. На собрании он не присутствовал и вообще в Студии не был ни разу, но без его согласия не принималось ни одно решение, не предпринимался ни один серьезный шаг. Это был своеобразный «поручик Киже».
19 На этой встрече мы, прежде всего, стремились доскональнейшим образом узнать друг друга, понять, кто чем дышит, забраться в самые потаенные уголки души своего собеседника.
Н. О. Тураев был наиболее осведомленным в сокровенных тайнах Художественного театра. Предыдущим летом он путешествовал по шхерам Финляндии и на пароходе познакомился с молодым артистом Вахтанговым, с которым продолжал встречаться. От него мы узнали, что в МХТ есть термин «отравленные». Это в большинстве случаев девушки, «отравленные» театром, актерами, светом рампы и люстр, аплодисментами, страстными монологами. Они решили, что «сцена — их жизнь», выучили наизусть сборник «Чтец-декламатор», который заменил им всю поэзию и литературу.
Был еще термин: «наш» и «не наш». К «не нашим» относились все «отравленные», все скептики, циники в искусстве, карьеристы, охотники за славой. «Наши» — это фанатики, подлинные энтузиасты, рыцари некоего ордена служителей искусства. Вот этот орден фанатиков нам и предстояло организовать.
Мы решили пригласить в качестве режиссера кого-нибудь из артистов Художественного театра, о чем и упомянуть в объявлениях, разосланных по высшим учебным заведениям Москвы. Этим мы подчеркивали свое творческое credo. Тураев предлагал переговорить с Вахтанговым. Имя это нам ничего не говорило, хотя он и значился режиссером «Праздника мира» в Первой студии. Была еще одна кандидатура — Владимир Васильевич Максимов, артист Малого театра, кумир молодежи. Он часто ставил любительские спектакли и был достаточно известен с этой стороны. Кроме того, Максимов брал за постановку 75 рублей, а Вахтангов — 150 рублей!..
Впрочем, это соображение носило чисто академический характер: у нас не было ни 75, ни тем более 150 рублей!..
На этом собрании всем было поручено искать пьесу. Условились ни в коем случае не брать того, что знакомо по бесчисленным любительским спектаклям, а найти что-нибудь новое, неизвестное и, конечно, соответствующее нашим мечтам — попросту, похожее на Чехова и Художественный театр.
Нужно было также найти какое-либо благотворительное общество или землячество, которое взяло бы наш спектакль и оплатило расходы по его подготовке. И, наконец, предстояло организовать прием.
Это заседание и положило начало Студенческой драматической студии.
Мы стали энергично действовать во всех направлениях. Вскоре была найдена пьеса — «Усадьба Ланиных» Б. Зайцева. Она нас до конца устраивала: Тургенев, препарированный под Чехова. Но самое главное, надо было решить, кто станет нашим художественным вождем. В беседах со вновь приходящими мы заметили, что все «не наши» приветствовали кандидатуру Максимова, а «наши» подчеркивали, что их главным образом привлекло упоминание о Художественном театре.
Тогда было решено организовать встречу с Евгением Богратионовичем Вахтанговым.
В один из холодных декабрьских вечеров около артистического подъезда Художественного театра маячили три фигуры — Ксения Ивановна, Натан Осипович и я. Шел спектакль «Николай Ставрогин». На «балу у губернатора» участвовал в массовой сцене Вахтангов. Свидание должно было состояться после этой картины. Наша тройка заметно волновалась: ведь предстояло увидеть живого артиста Художественного театра, говорить с ним, поведать ему свои заветные мечты и добиться участия в нашей безумной авантюре! Как-то он примет нас? Каков он сам? Как отнесется к нашим планам?
20 Дверь открылась, и во двор вышли двое. Один — «как денди лондонский одет», в модном, отлично сшитом пальто с каракулевым воротником, в котелке, весь «аккуратность и изыск». Это был А. А. Гейрот. Второй — необычайно живописный: в меховой шапке с острым верхом, наподобие старорусских уборов из «Царя Федора», в шубе с большой серой меховой шалью, в ботах на кожаной подошве, гулко отдававшихся на пустынном уличном асфальте. Одет он был тоже аккуратно, но во всем внешнем облике было что-то неспокойное, мятущееся, наподобие фантастических персонажей Гофмана.
Мы подошли, познакомились. «Где будем беседовать?» — спросил Вахтангов. Гейрот предложил: «Пойдемте к “Мартьянычу”».
На Красной площади, под Верхними торговыми рядами, где нынче ГУМ, в подвале помещался первоклассный ресторан «Мартьяныч», представлявший собой своеобразное сочетание двух стилей. Он был великолепно обставлен, с удобными ложами вдоль стен главного зала, с аквариумами, в которых плавали живые рыбы (посетители вылавливали их сачками и тут же посылали на кухню готовить). В то же время официанты были одеты наподобие трактирных половых времен Чичикова. Днем этот ресторан являлся биржей московского купечества. Вся Ильинка — «московское Сити», как ее тогда называли, — здесь завтракала, обедала, тут совершались миллионные сделки, среди столов шныряли биржевые маклеры. Вечером же «Мартьяныч» был почти пуст. Дирекция ресторана оповещала во всех газетах, что ужин из трех блюд с бокалом шампанского «Мум» стоит один рубль. Это было не дорого даже для наших тощих кошельков.
Мы пошли вниз по Тверской. Впереди Вахтангов с Гейротом, с ними Тураев; они говорили о своих театральных делах, поэтому Тураев часто отставал, присоединялся к нам, потом снова нагонял. Ксения Ивановна и я потихоньку делились впечатлениями, поражались контрасту между этими двумя молодыми представителями Художественного театра и уже чувствовали себя покоренными Евгением Богратионовичем.
Наша группа дошла до ресторана, спустилась вниз, разделась и вошла в зал. Гейрот был в хорошем черном костюме, имел «шикарный» вид. Вахтангов в визитке — простота, скромность, благородство, изысканность в высшем понимании этого слова. Мы заняли ложу, заказали ужин, и беседа завязалась.
Вахтангов был в приподнятом настроении. Он только что получил роль Крафта (первую значительную роль!) в новой постановке Художественного театра «Мысль» Л. Андреева. Предстояло целую картину, не сходя со сцены, вести с самим Л. М. Леонидовым!.. Время от времени Вахтангов вынимал из бокового кармана визитки небольшую тетрадку, любовно ее поглаживал и показывал надпись: «Е. Б. Вахтангову — В. Лужский». Он был горд, счастлив, искренне радовался и наивно делился своей радостью с окружающими.
Постепенно разговор перешел к нашим делам. Мы рассказывали Вахтангову о своих мечтах, о разочарованиях, которые мы испытали в любительских драматических кружках. Особенно горячо говорила Котлубай. Вахтангов внимательно слушал ее и, что-то тая в уме, как-то загадочно улыбался, по-своему, по-вахтанговски, широко раскрывая глаза, высоко поднимая брови и чуть-чуть усмехаясь одними уголками плотно сжатого рта. <…>
Затем заговорил Вахтангов — о фанатиках от театра, о Станиславском, Сулержицком, об их замечательном искусстве, которое нужно нести людям. О том, что нам незачем становиться актерами, но мы должны стать настоящими хорошими 21 зрителями; и, чем больше будет таких зрителей, тем интереснее будет творить Художественному театру. Нам это было особенно приятно, так как никто из нас не собирался целиком посвятить себя театру, стать профессионалом.
Мы чувствовали, что перед нами раскрываются новые миры, новые дали. К сожалению, беседа вскоре прекратилась — в ресторане стали гасить свет…
Пьяные от всего слышанного, мы вышли на Красную площадь. Вахтангов с Гейротом сели в извозчичьи сани и поехали вверх по Тверской. Мы остались втроем; впечатление было так велико, что говорить не хотелось. Без слов было принято решение о будущем руководителе. К мыслям о Максимове мы уже больше не возвращались.
В конце декабря были завершены предварительные приготовления. Окончательно остановились на пьесе Б. Зайцева «Усадьба Ланиных», получили от автора разрешение на работу. На объявления откликнулось около шестидесяти человек, но принято было человек двадцать, среди них Б. Е. Захава, Л. А. Волков, К. Г. Семенова, Е. А. Алеева, Н. П. Шиловцева, Е. А. Касторская и другие.
23 декабря в комнате студентки Коммерческого института Ксении Георгиевны Семеновой, в доме № 30 по Арбату, состоялась первая встреча нарождающегося коллектива с Евгением Богратионовичем. Он пришел в парадной визитке, лакированных туфлях, подобранный, подтянутый. Все чрезвычайно волновались, инициаторы в особенности… Мы делали прогнозы, предсказывали: сейчас режиссер прочтет пьесу на разные голоса, потом каждый заявит, что хочет играть, попробует скопировать режиссера, а дальше все пойдет по заведенному…
Однако Вахтангов сразу нас поразил. Читал он просто, понятно, без всякой аффектации, ровным приятным баском. Вскоре он попросил сменить себя, и мы по очереди дочитали пьесу. Потом пошли разговоры о прочитанной вещи, о действующих лицах. Вахтангов говорил мало, он хотел, чтобы высказался коллектив, задавал непривычные, неожиданные вопросы: «Какая здесь атмосфера? Чем напоен воздух? Что любит герой? Ради чего вы хотите поставить пьесу? Что сказать ею? Что понести зрителю?..»
Уже после первой репетиции-беседы мы разошлись потрясенные. Все, что до сих пор было нам известно о театре, перевернулось в нашем представлении. Прежде нам казалось, что самое главное это тон, верный тон фразы, роли, сцены, и еще важно «почувствовать» роль. <…>
Театральные взгляды и вкусы Вахтангова в то время целиком определялись взглядами его учителей Станиславского и Сулержицкого. Он был их искреннейшим последователем. Все, что он слышал от них о задачах и целях искусства, о его моральной основе, об этике и о многом другом, он приносил нам, своим ученикам. Мы восторгались Художественным театром и ничего иного не признавали. Таирова, Марджанова, Мейерхольда мы категорически отрицали. Мне, например, нравился Федор Федорович Комиссаржевский; однако я подвергся за это суровой, изничтожающей критике со стороны товарищей.
Стыдно сказать, мы жили в эпоху, когда в расцвете сил творили Ермолова, Лешковская, Садовская, Южин, Правдин и другие корифеи Малого театра, но ходить туда, увлекаться их игрой считалось признаком рутины, отсталых вкусов, косности, штампов… Мы были заражены ядом критиканства, отвергали все, кроме Художественного театра, и безоговорочно были влюблены в Первую студию.
Станиславский и его «система» были нашей святыней, нашим евангелием, которое мы страстно стремились постигнуть. <…>