3 От автора

Предисловие «От автора» — это крыльцо, по ступеням которого читатель должен войти в еще незнакомый ему дом. Этим домом является предлагаемая книга.

Вот читатель открыл дверь и готов переходить из комнаты в комнату, из главы в главу. Я задержу его на пороге и коротко сообщу ему, что его ожидает.

Свои воспоминания о театре я назвал «Театральные вечера». Они посвящены по преимуществу театрам Москвы 20 – 30-х годов, когда я был частым посетителем и критиком московских премьер.

Это время — молодость для тех, кто родился в девяностых годах прошлого столетия. Я принадлежу к их числу. Оттого, исполнилось ли нам семьдесят лет или мы приближаемся к этому возрасту, — все равно мы сверстники, а может быть, и ровесники молодых участников лучших спектаклей тех лет. Мы рукоплескали творчеству замечательных режиссеров, которые были намного старше нас. Мы были очевидцами бурных театральных событий первых лет Октября. И пока память о них не поблекла, хочется еще раз перелистать начинающие желтеть страницы театральной истории, вернуть им молодость, да и самому на время помолодеть.

Я начинаю свою книгу с краткой автолетописи. Пусть читатель, хотя бы отчасти, узнает, с кем он имеет дело. Фигуры таинственных незнакомцев уместны только в старинных мелодрамах.

4 Можно, конечно, отослать читателя к первому тому «Театральной энциклопедии». Там он найдет обо мне короткую биографическую справку. Думается, все же, что река прожитой жизни шире, глубже и многоводнее, чем сухие энциклопедические строки.

Давайте вместе проведем еще раз театральные вечера, которым посвящен мой рассказ. Еще раз взглянем на тех выдающихся людей, с которыми благосклонная судьба оказала мне честь познакомиться в разные годы моей жизни.

Если ушедшие тени театра хотя бы на миг обретут плоть и кровь, я скажу словами поэта:

Не говори с тоской: их нет,
Но с благодарностию: были…

5 ТРИ ГЛАВЫ ИЗ АВТОЛЕТОПИСИ

I

Каждый человек должен где-нибудь родиться. Я родился в Пензе.

Гербом губернского города Пензы были три ржаных снопа. Это означало, что губерния была земледельческой и, по тогдашним временам, помещичьей и дворянской. В городе было много учебных заведений. По количеству школ Пензу звали мордовскими Афинами.

Культурными центрами города были Лермонтовская библиотека и читальня имени Белинского. Оба названия указывали на связь поэта и критика с Пензенской губернией. В селе Тарханы погребен Лермонтов. В уездном Чембар-городе прошла юность Белинского. Ныне он именуется Белинский.

Театр рано вошел в мою жизнь. Сначала это были картонные игрушечные театрики в коробках. Стенки «театриков» связывались тесемками, внутри расставлялись декорации и вырезанные из картона действующие лица. Каждый театрик был посвящен какой-либо одной «пьесе». У меня имелись «Торжественное представление Весны-красны», «Ермак Тимофеевич», «Руслан и Людмила», «Война англичан с бурами».

Потом пришел и настоящий театр. Не помню, когда я впервые побывал на спектакле. Кажется, это было на детском утреннике. Игралась популярная в то время одноактная пьеса Стаховича «Ночное». Из пьес для взрослых меня особенно пленил «Измаил» Бухарина. В ней 6 фигурировали Потемкин и Суворов, прекрасная шпионка Софья Девет. Пьеса кончалась взятием неприступной турецкой крепости Измаил. Суворов торжественно восклицал: «Измаил у ног его величества!» Эту пьесу я смотрел несколько раз. Особенно мне понравился «Измаил» в исполнении гастролеров, возглавлявшихся Тугановым. Софью Девет мастерски играла актриса Огинская, благородную сестру милосердия Ольгу Верстовскую — еще совсем юная Рощина-Инсарова.

Нравился «Измаил» и моим товарищам по дому. По памяти мы разыгрывали его в садовой беседке. Я обычно изображал Потемкина.

Годы шли. Я рос. В 1904 году поступил в ту самую вторую гимназию, которую в 1895 году кончал Мейерхольд. Учился в ней и будущий популярный киноартист Мозжухин, игравший в гимназическом спектакле Хлестакова. Он был старше меня.

Увлечение театром связано с моим отцом, который хотя и был по своей профессии поверенным по судебным делам, но отдал много сил созданию в Пензе народного театра. По своим убеждениям отец был революционером-народником. Вместе с моей матерью он в начале девяностых годов принимал участие в работе подпольных организаций, и оба они после того, как просидели несколько лет в Петропавловкой крепости, не имели права въезда в столицы. Разрешение они получили только тогда, когда «повеяло весной», то есть в 1904 году, в «либеральное время» князя Святополк-Мирского. Каюсь, я очень мало могу рассказать о революционной деятельности моих родителей. Когда они были живы — я их не расспрашивал, и у меня в памяти остались только отрывочные факты. Знал я лишь одно — в доме у нас постоянно проходили нелегальные собрания, время от времени жандармы производили обыски, родители выписывали социал-демократические газеты и покупали все брошюры с лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Но я отвлекся от своей главной темы — театра в моей жизни и о значении в моих будущих увлечениях театральной деятельности моего отца.

Лучше всею об этом рассказал мой отец в своей статье о появлении в Пензе народного театра, одним из основателей которого он был.

7 Статья была напечатана в журнале «Театр и искусство»: «Вернулся в Пензу после двух с половиной лет заключения по делу последних народовольцев, и меня сильно потянуло в низы, к народу. Я искал там проблесков сознания, пока не натолкнулся на явление, крайне меня заинтересовавшее. Зимой 1895 года я попал на спектакль, устроенный для народа внизу Пензы, вблизи рабочих кварталов, техниками и рабочими мастерских Сызрано-Вяземcкой железной дороги. Шла “Женитьба” Гоголя.

Часть большой комнаты была занята сценой, отделенной от зрителей красной занавесью. Зрители состояли исключительно из рабочих и буквально сидели друг на друге. Духота стояла такая, что, несмотря на зиму, дверь на двор была почти все время открыта. Несмотря на духоту и тесноту, в зале царило неподдельное оживление. Видно было, что рабочие крайне довольны спектаклем.

Спектакли просуществовали только одну зиму 1895/96 года, но свое дело сделали, показав воочию как жажду у рабочих разумных развлечений, так и возможность устройства их своими силами.

Окончательный толчок в этом направлении был дан в марте 1896 года. В хмурый вечер на Пешей улице, в доме Гладкова, в пустой квартире молодежь устроила спектакль, на который сошлось много народу. Молодежь на сцене и в зрительном зале, демократический характер вечера, общая непринужденность произвели хорошее впечатление на присутствующих.

Так сера и буднична была тогда общественная жизнь в Пензе, где, кроме подполья, на поверхности только тлелась искорка Лермонтовской библиотеки, что тут же да этом вечере у меня явилось желание сблизить интеллигенцию и народ путем устройства таких постоянных вечеров.

Поделился я этой мыслью на вечере со Степаном Степановичем Колпашниковым, а утром направился к старому театралу Александру Александровичу Косьминскому и к Василию Ефимовичу Благославову, принимавшим такое большое участие в жизни народной читальни имени Белинского. Рассказывал им о спектаклях, устраивавшихся зимой рабочими, о театре, устроенном накануне молодежью, и предложил организовать 8 устройство постоянных подобных спектаклей. Тот и другой горячо отозвались на это предложение. “Собирайте сочувствующих”, — сказал мне А. А. Косьминский. На другой день мы собрались в квартире у С. С. Колпашникова, где и было решено устраивать спектакли для народа на открытой сцене, на территории выставки, против летнего помещения клуба.

Так, усилиями небольшого кружка интеллигенции и молодежи возник в Пензе Народный театр. Играла больше молодежь; одни лицедействовали на сцене, другие за кулисами ставили самовар для товарищей.

То была хорошая симпатичная молодежь, интеллигентная и отзывчивая. Были тут просто любители сцены, были и высланные студенты, вносившие в дело не только огонь молодости, но и идейную подкладку».

Но, как говорится, «коготок увяз — всей птичке пропасть». И мой отец настолько много отдавал внимания театру, что порой ради него забывал свои юридические дела.

Летом в помещении Пензенского народного театра играли профессионалы, и когда в зимних театрах кончался сезон и наступал великий пост, отец ехал в Москву и в Театральном бюро, куда съезжались со всех концов России актеры и антрепренеры, формировал труппу на лето.

Пензенское летнее дело считалось солидным и приятным. Город буквально утопал в садах и легко мог заменить дачу. Актеры охотно подписывали к нам ангажементы.

Труппа формировалась по традиционной схеме. Во главе стоял главный режиссер. В этом качестве я помню Залесова, Туганова, Михайловского, а впоследствии, когда отец отошел от театра, Собольщикова-Самарина и Любимова-Ланского. Весь состав труппы набирался по амплуа: в мужской части — герой-любовник, герой-резонер, первый и второй любовники, фат, комик, резонер, простак и исполнители на эпизодические и выходные роли. В женской труппе — пожилая и молодая героини, инженю-драматик и инженю-комик, гранд-кокет, драматическая и комическая старухи и артистки на выходные и второстепенные роли. Помощником режиссера был шустрый Коля Жабин, а потом любитель итальянского пения Легаров, которого поэтому звали Легарелло. 9 Был профессиональный декоратор и прочие технические работники.

Несмотря на ограниченный состав труппы, можно было играть такие сложные пьесы, как «Горе от ума». Собственно, бессмертная комедия Грибоедова и была тем мерилом, по которому расценивалось, правильно ли собрана труппа. Если «Горе от ума» расходилось, были Фамусов, Чацкий, Молчалин, Скалозуб, Софья, Лиза и другие, это значило, что все в порядке. Сейчас, увы, часто значительно более многочисленные труппы не имеют в своем составе ни настоящего Фамусова, ни Чацкого, ни других грибоедовских действующих лиц.

Пока драматический кружок был народным театром и не стал Кружком имени Белинского, он был подчинен особым цензурным репертуарным опискам, куда не входили многие, даже классические произведения. Составление репертуара зависело и от стажа приглашенных артистов. Ведь спектакль ставился с двух-трех репетиций, поэтому у актеров должно было быть известное количество игранных ролей, а у режиссера — осуществленных постановок.

Помню, у Туганова существовали своего рода конторские книги, куда он вносил чертежи и планировку каждой поставленной им пьесы. Декорации, костюмы, бутафория и реквизит подбирались для каждого очередного спектакля. Как правило, у первых персонажей были свои костюмы для современных пьес, а костюмы для исторических пьес они получали из гардероба театра.

Я упомянул имя Александра Александровича Туганова, и мне хочется более подробно поговорить о нем, ибо с ним я встречался и дружил не только в мои детские годы, но и значительно позже.

Туганов неоднократно приезжал в Пензу на летний сезон и всякий раз был частым гостем в нашем доме. Я был еще гимназистом первых классов, и мы оба, любившие ездить на велосипеде, совершали послеобеденные прогулки в казенный лес и, доехав до второй будки, пили у лесника холодное молоко с посоленным черным хлебом.

По своему амплуа Туганов был героем-любовником. Плотно сложенный, он особенно подходил к пополнению ролей римских патрициев — префекта Марка Великолепного в мелодраме «Новый мир», или Петрония в 10 инсценировке «Камо грядеши». Античные плащи и туники обнимали его крепкое тело, а звучный голос четко доносил слова роли. До сих пор в моих ушах звучат фразы из «Нового мира» — «Витурий, очисть улицу!», и в конце: «Рим, — я христианин!» И во всех, особенно костюмных ролях, Туганов был очень живописен. Как актер он принадлежал к числу тех «прочных» исполнителей, на которых можно было положиться.

Я затрудняюсь вспомнить какие-нибудь психологические оттенки в его игре. Он был актером прямых линий и в этом качестве был любим публикой.

В середине своего творческого пути Туганов стал режиссером. И здесь он не стремился ни к какому новаторству. Но его консерватизм был благороден. И, самое главное, он умел так строить мизансцены, что в них было удобно играть. Его, как режиссера, можно было назвать другом актеров.

Последние годы своей долгой жизни Туганов провел в Тбилиси и Баку. Он уже перестал играть и стал руководителем детских и взрослых театров в Баку, а потом преподавателем истории балета в Азербайджанском хореографическом училище. В 1930 году Туганов привез в Москву на первую национальную олимпиаду «Гамлета». Самым оригинальным в этой постановке было то, что действие знаменитой шекспировской трагедии было перенесено в какую-то восточную страну и Гамлет из датского стал восточным принцем и носил чалму.

У меня с Тугановым была многолетняя переписка. Александр Александрович