5 ТЕАТР ХЛЕБОРОБА
1
Четыре года назад, осенним ноябрьским вечером, хлеборобов, остановившихся в Донском Доме крестьянина, пригласили на концерт.
Сначала на эстраду вышел молодой человек, меланхолически уткнулся в скрипку и стал выводить очень сложную и замысловатую штуковину. Ему похлопали. Затем выпорхнула певица, протянула хлеборобам молитвенно сложенные руки и мило поведала о том, что «у маленького Джонни горячие ладони и это очень жаль». Ей тоже похлопали. Тогда на эстраде появились трое молодых ребят — играть инсценировку. Ребята эти не впервые выступали на любительской сцене, но сегодня они почему-то волновались. В публике Дмитриевич, автор инсценировки, ежеминутно обтирал платочком вспотевший лоб. Лавлинсков, агроном Дома крестьянина, сжал губы, приготовившись ко всяким результатам. Покровский, заведующий бюро агропропаганды, выжидательно поглядывал то на публику, то на актеров, то опять на публику. О чем была инсценировка? О любви? Нет. О белогвардейском, размахивающем шашкой генерале, о буржуе с огромным животом и в цилиндре, о попе, ласкающем бутылку самогона? Тоже нет. Инсценировка была о засухе.
О засухе, о которой столько агрономических лекций, столько развешенных повсюду плакатов, опять о засухе, даже в минуту развлечения?! Дмитриевич безнадежно сунул в карман совершенно мокрый платок; не иначе — ерзал он на стуле — как полный провал.
Игра началась. Зритель вначале заморгал глазами и недоуменно сморщился. Постепенно морщинки стали улетучиваться, глаза приятно раскрылись, обозначилась улыбка, еще неуверенная, но все-таки настоящая, всамделишная, долгожданная улыбка удовольствия. Стоявшие у входа хлеборобы, еще не решившие, стоит или не стоит заходить в зал, замирали под окриками «черти, тише», заполнялись места, кое-где висели уже на подоконниках, скоро не хватало места и на полу, садились прямо на помост у ног актеров. Инсценировка кончилась. Минута молчания — и вдруг обвал аплодисментов, криков, восклицаний…
С этого памятного вечера Театр хлебороба начал свое существование. Дмитриевич сел за новую пьесу: «Подавай землеустройство». 6 Постановка — и опять огромный успех. После третьей пьесы — «Увеличивай доход — разводи молочный скот» — театр с агропоездом отправился по станицам. Выступали с лекциями агроном и животновод. На выставке в вагоне демонстрировали экспонаты и диаграммы. Когда смеркалось, на лужайку близ станции падал яркий свет паровозного прожектора. Все население станицы уже сидело вокруг. В расписном платье, с маской на лице, кокетливо приподняв юбку, выбегала… «корова». Танцуя, распевая куплеты, всплескивая руками, она жаловалась на свое горемычное житье-бытье, грозила пальцем зрителям за то, что о ней забыли, что держат в холодном хлеву, что кормят черт знает какой дрянью вместо вкусной и достойной коровы пищи. Сентиментально размечтавшись, она тут же подробно информировала, какой именно обед и завтрак ей по душе и как его приготовить. И что же! Корова подчас имела больше успеха, чем агроном, и животновод, и выставка, взятые вместе. Агроном — человек чужой, сразу ему и не поверишь, диаграмму тоже не всегда поймешь, но если вот родная твоя буренушка при всем честном народе правду в глаза режет, здесь, пожалуй, не отвертишься.
Не каждая деревня на железнодорожной линии, — значит, со всем скарбом на телегу и айда в глушь. Плетутся неповоротливые, безучастные волы. Плетутся и вдруг остановятся вовсе, забравшись в непролазную грязь, равнодушно уронив головы. Еле-еле всем ансамблем под руководством режиссера тащат-тащат, вытаскивают телегу. Плетутся волы, а сумрачная дорога дергает, толкает, подбрасывает, зло издевается на каждом шагу. Моросит осенний пакостный дождик, забирается под винцераду, еле укрывающую продрогшие фигуры; холодно, да и есть хочется, горячего чайку, например. Увы, в дорожной сумке только хлеб да кислый сыр, не балуют наших кружковцев. И жизнь начинает казаться такой унылой, нескончаемой, как этот дождь, как эти волы. И вдруг кто-нибудь затянет боевую да комсомольскую, подхватит другой, третий, и пойдет… и уж кажется — волы побежали живее, и дождик не такой уж противный, и живот особенно не подтягивает. Глаза развеселились, руки машут в такт, вот и выскочила первая шутка. И становится ясно, что жизнь — это в конце концов весьма невредная штука, потому что много молодости, и дружбы, и дерзкого желания, чтобы Театр хлебороба был лучшим театром на свете.
2
Мы были на 500-й постановке пьес товарища Дмитриевича. 500 постановок за четыре года и 150 000 зрителей. Для юбилея шла пьеса «Где машины — нет кручины».
Ковыляя, выползла на сцену противная-препротивная Нужда. Хриплым, сварливым и сентиментальным голосом стала плакаться 7 на тяжелые нынешние времена, когда бедной Нужде, видимо, совсем приходит конец. Но нет. Нужда не сдается. Пока жива сестрица Темнота, бедняк Федотыч еще не скоро вырвется из ее цепких рук. Вместе с Темнотой и кулаком Нужде удается отговорить Федотыча от вступления в машинное товарищество, куда его зовет культурник Федор. Ненадолго! Федотыч сам убеждается, что без машины ему на самом деле никогда не развестись с постылой Нуждой. Появляется молодцеватый, в красноармейском шлеме Ранний Пар и укоряет Федотыча, почему он им, Ранним Паром, таким хорошим и полезным парнем, пренебрегает. Медленно выходит скучная-скучная Кукуруза. Она танцует грустный танец и напевает тихую песенку: плохо ей живется у Федотыча. Даже жизнерадостный Подсолнух приуныл: если так будет продолжаться, он окончательно захиреет, никто не узнает в нем веселого, краснощекого Подсолнуха. Выбегает Свинья. Она не настроена лирически, как какая-нибудь Кукуруза. Она толкает Федотыча в шею и под бурный аккомпанемент рояля ругательски ругает за свинское к ней, такой симпатичной Свинье, отношение. Приходит и Федор. Разве не ясно — обращается он и к Федотычу и к публике, — что с машиной, освобождающей много времени, можно как следует поухаживать и за кукурузой, и за свиньей, и за подсолнухом.
В легком и веселом танце выплывает между тем Кооперация. У нее румяные щечки, кокошник и зазывающие глазки, а как она поет, как пляшет, как раскрывает Федотычу свои объятия. Федотыч заглядывается на Кооперацию, довольно почесывает бороду, и лицо его расплывается: что и говорить, с такой красавицей жить куда вольготнее, чем с этой вон старой бабой-ягой, с Нуждой. Федотыч вступает в машинное товарищество. Темнота умирает от разрыва сердца. Нужда в отчаянии бросается к зрителям: ввиду того, что ее, так сказать, увольняют по сокращению штатов, может быть, кому-нибудь здесь потребуется Нужда. И зрительный зал отвечает улюлюканьем, гиканьем, свистом: «Не надо! Пошла! Катись!» В заключение Кооперация, Свинья, Федотыч, Ранний Пар, Корова, Подсолнух, Федор и Кукуруза, взявшись за руки, образуют хоровод и поют и пляшут до изнеможения.
Товарищ Дмитриевич очень удачно построил свои пьесы по принципу так называемой «комедии масок», воскрешая на другом основании старинный театр странствующих актеров с постоянными типами и меняющимся текстом. Опасности, которые, однако, здесь имеются, заключаются в том, что символика — основной комедийный стержень — в иных случаях может оказаться чересчур отвлеченной и эмоционально не дойти до зрителя. В пьесе «Где машины — нет кручины», например, такая перегрузка символики встречается. Театральный показ лозунга «Кооперативное пламя охватит и уничтожит нужду» инсценирован вот как: вокруг Нужды кладут солому, зажигают, подымается 8 «кооперативное пламя», которое, согласно лозунгу, сжигает Нужду. Наивно, надуманно и неубедительно, и зритель, обычно активный, в этом месте молчит.
Впрочем, меньше всего мы хотим упрекать даровитого Дмитриевича. Мы можем только удивиться мужеству, с которым он продолжает работать в одиночестве, не пытаясь дезертировать в «большую» литературу. Художественные традиции, литературная среда, литературный совет и руководство — нет всего этого у Дмитриевича. Удивительное дело! Вот уехал за границу артист Чехов, и коротенькое письмецо, оставленное им в газетах, обсуждается буквально на всех театральных перекрестках. Появляется литературная новинка — и критики толпятся в очереди перед ораторской трибуной. Конечно, это необычайно важно. Но вот многомиллионное крестьянство остается чуждым всем этим событиям, хотя споры и проходят под лозунгом «искусство и масса». Талантливый писатель прежде всего хочет понравиться квалифицированному читателю. Способный драматург стремится видеть свою пьесу обязательно на сцене МХАТа. Даровитый актер мечтает о лаврах Качалова и Чехова. И поразительный раствор «ножниц» между «Ревизором» Мейерхольда и примитивным деревенским хороводом остается неизменным. Изба-читальня и крестьянская газета, будто милостыни ради, протягивают ладони, умоляя дать понятный и увлекающий крестьянина художественный материал. Где писатель, драматург и актер?
Когда мы обращаемся к массам, говорит Н. К. Крупская, мы должны прибегать к образам. К крестьянским массам мы обращаемся сейчас с такими вопросами, как социалистическое переустройство хозяйства, как наступление на кулака и союз бедняка с середняком, — где же образы, к которым мы должны прибегать? Такая могучая, красочная и пламенная палитра образов, как театр, — кто думает о нем? О существовании Театра хлебороба, единственного крестьянского театра в СССР, многие ли знают, правду говоря, хотя бы даже здесь, в Ростове-на-Дону?
Очень трудно живется поэтому и Дмитриевичу и театру, и заслуга их очень высокая. Сложные, запутанные, важнейшие вопросы возникают перед театром. Психология крестьянина-зрителя, например, его вкусы. Дмитриевич во время спектакля уходит в публику, в самую чащу полушубков и кожухов и слушает, и смотрит, и ловит каждую улыбку, каждый одобрительный кивок, равнодушное поглядывание по сторонам, каждую недоумевающую ужимку — все самые ничтожные, крохотные, детальные оттенки реакции зрителя на спектакль. Ведь это драгоценное руководство при постройке пьесы. Но такой опыт, в конце концов, ничтожен — здесь нужна большая, специальная научная лаборатория.
Лаборатория? Эх, вздохнут на это работники театра, ведь, правду говорить, на жизнь не хватает, просто говоря — на обед и квартиры для актера. Лаборатория?..
9 Скверно живут эти славные ребята. Но уйти назад, на брошенные службы, где вознаграждение было в три, четыре и в пять раз больше, чем здесь, где в теплых, широких и светлых залах учреждений куда уютнее, чем в осеннюю слякоть на томительных российских дорогах, — никто не уходит. И не уйдет и выругает последними словами всякого, кто бы решился проповедовать «упаднические идеи».
На товарищеском чае в юбилейный вечер не говорили о вознаграждении. Говорили о театре, требовали от раскрасневшегося Дмитриевича новых пьес, и агрономических и бытовых, чтобы обеими руками схватить за жабры и встряхнуть как следует медлительную, неповоротливую, тяжелодумную деревню…
«Молот» (Ростов-на-Дону), 1928, 7 ноября.
КРЫСА
Пьеса «Я хочу есть и спать»
в Нахичеванском детском театре
Восьмилетний Митя теребил маму за рукав и уныло тянул:
— Я хо-очу есть.
Шестилетняя Сонечка ничего не говорила, у Сонечки слипались глазки. Сонечка хотела спать.
Происходило это не на сцене, а в публике во время представления. В самый разгар спектакля на сцене появился какой-то дядя и, обратившись к аудитории из шестилетних и восьмилетних зрителей, закричал страшным голосом:
— Долой эксплуатацию! Да здравствует восьмичасовой рабочий день! Да здравствует стачка!
Зал испуганно замер. Сонечка вздрогнула и крепко прижалась к маме.
Детский зритель — самый честный зритель. Взрослый, когда ему нравится спектакль, снисходительно улыбается и, прикладывая к ладони ладонь, воображает, что аплодирует. Детский зритель в таких случаях неистово болтает ножками, оглушительно хлопает, визжит и подпрыгивает на месте. Взрослый, когда ему не нравится пьеса, выдержанно, с непроницаемым лицом, сидит До конца. Детский — зевает, толкает соседа в бок, а если сосед — мама, кричит во все горло, заглушая актера:
— Я хочу есть!
На спектакле, где мы были, зритель, увы, не болтал ножками и не визжал. Однако он сидел до конца. Это достижение следует приписать буфетчику. На его долю выпал самый крупный успех. Этот талантливый и проницательный режиссер разложил в фойе чудесные яблоки и пирожные, о которых ни в сказке сказать, ни пером описать. Конечно, когда в одной руке яблоко, в другой пирожное, а во рту груша, можно, пожалуй, посидеть лишний акт.
10 Актов же всего четыре, и изображают они вот что.
На американской фабрике мало платят подросткам-рабочим, не дают, сколько нужно, есть и спать. Объявляется забастовка. Рабочие выходят на улицу. Против них двигают войска и пулеметы. Директор фабрики в цилиндре заверяет зрителей, что он объявит локаут. «Локаут!» — кричит он на весь зал.
Две взрослые машинистки в юбочках выше колен (очевидно, намек на разложение буржуазии) безнадежно влюблены в помощника директора, который стоит посредине сцены и сообщает, что забастовка будет разгромлена. Актер, игравший помощника директора, полагал, видно, что он имел громадный успех. Во время его монолога в зале действительно царствовала напряженная тишина. Мы должны разочаровать актера. Не он имел успех, а крыса. Белая с розовой мордочкой крыса, которую он держал в руках. Крыса вскарабкалась на его плечо — в зале заблестели глаза и приостановилось дыхание. Актер, польщенный вниманием, продолжал свою речь еще более воодушевленно. Вдруг оглушительный смех. Помощник директора растерялся. Крыса подползла к его лицу и зашептала на ухо что-то