4 Автор благодарит:

А. Е. Парниса, В. Н. Терехину, Хелен Клейн, С. И. Побожия, И. А. Лейтес, М. О. Чудакову, Е. А. Тоддеса, Т. Г. Соколову, С. Г. Джафарову, С. З. Лущика, Д. В. Карпова, а также всех сотрудников библиотек и архивов, в которых автору довелось работать.

Исследование проводилось при поддержке Американского совета научных сообществ — The American Council of Learned Societies (ACLS).

Н. Л. Адаскина

5 Н. Л. Адаскина
ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ АКСЕНОВ

Каждый, кто так или иначе интересуется историей русского искусства и литературы начала века, знает имя Ивана Александровича Аксенова. Ему исправно посвящают статьи в литературных энциклопедиях и словарях, его имя часто мелькает в книгах научного и мемуарного характера, главным образом в комментариях. В последнее время интерес к Аксенову несомненно вырос. Его стихи включаются в антологии поэзии начала XX века1. Творчество и личность Аксенова обсуждает в статьях итальянская исследовательница Даниэла Рицци, его книгу «Пикассо и окрестности» использовал как важный источник в исследовании русского формализма Оге А. Ханзен Лёве2.

При жизни автора было опубликовано большое число его сочинений, некоторые произведения увидели свет в последние годы, а часть наследия сохранилась в архивах. Однако до сих пор литературное и научное наследие Аксенова не было собрано воедино, без чего невозможно понять, какое место занимал он в культуре своего времени. Сложилась ситуация, когда все знают его имя, но мало кто представляет себе этого человека и художественного деятеля в полноте и многогранности его жизни и творчества.

В высшей степени активная и плодотворная творческая деятельность Аксенова проходила в весьма необычных жизненных условиях. Уже само сопоставление двух рядов списка сочинений и перечня жизненных обстоятельств, сопутствовавших им, говорит о незаурядности этого человека. Так как в этой книге есть раздел, где приведены основные факты и даты биографии Аксенова, нет необходимости пересказывать их во вступительной статье. Обратим внимание лишь на самые яркие обстоятельства его жизни. В ней было много необычного. В большой степени это объясняется временем, в которое выпало жить нашему герою, эпохой революций. Но многое в этой судьбе определялось его характером, яркой самобытностью.

Аксенов был человеком активным и самостоятельным, смело шел на конфликты. Будучи офицером, он дважды поддерживал взбунтовавшихся 6 солдат, что было опасно, и вышел из победившей компартии, когда это было не менее опасно. Как его любимый Бен Джонсон, Аксенов не избежал судов и тюрем. Превратности судьбы, в большой степени спровоцированные его характером, были своеобразным внешним рисунком личности этого поэта, проекцией его поэтического дара на жизненные перипетии.

При этом он, безусловно, был и ученым — филологом и историком. Получив образование военного инженера, эрудицию гуманитария Иван Александрович набирал уже самостоятельно. В 20 – 30-е годы он выступал как самостоятельный исследователь, о чем, помимо опубликованных работ, свидетельствуют приглашения для чтения лекций и докладов не только в учебных заведениях или театральных коллективах, но и в «ученых» учреждениях, таких как ГАХН.

Почти все современники, оставившие об Аксенове краткие воспоминания, отмечают его эрудицию3. Она особенно привлекала внимание окружающих в 30-е годы в СССР на фоне поредевшей и изменившей свой облик гуманитарной элиты.

 

Недолгую творческую жизнь Аксенова можно схематично разделить на три основные периода. Каждый из них отличается своим характером, своим колоритом. Но через всю жизнь поэта и ученого проходят некоторые основные темы, соединяющие такие разные по историческим событиям годы в единую творческую жизнь; постоянными, хотя и не равномерными по использованию, оказываются и некоторые исследовательские принципы.

Первый период от первых выступлений в печати до статьи «К ликвидации футуризма» — прошел у Аксенова под знаком футуризма. Идеи обновления руководили им в творчестве, в художественной и литературной критике десятых годов, определяли его поведение в жизненных ситуациях. Второй период, связанный с театром Мейерхольда и участием в деятельности Литературного центра конструктивистов (ЛЦК), — конструктивистский — это попытки единством подхода связать в цельный, непротиворечивый текст и собственное творчество, и свое восприятие искусства и литературы с программным утверждением художественного новаторства и послереволюционной действительности. Третий период постконструктивистский — это возвращение к отвергаемым ранее исследовательским принципам: пристальному вниманию к творческой личности и условиям ее формирования, добротному культурно историческому обоснованию оценок и интерпретации художественных произведений, подчеркнутому вниманию к проблеме традиций.

 

Связи Аксенова с миром литературы и искусства первых лет его деятельности почти целиком ограничивались Киевом. В Киеве он был знаком с 7 Б. К. Лившицем, В. Ю. Эльснером, О. Д. Форш, общался с А. А. Ахматовой и Н. С. Гумилевым. Там же завязались дружеские отношения с А. А. Экстер, активно поддерживавшиеся и в дальнейшем. По-видимому, именно Экстер была проводником Аксенова в мир изобразительного искусства и художественной критики. В ее доме могли происходить знакомства со многими художниками, вошедшими впоследствии в круг критических интересов Аксенова. В Киевском художественном училище Экстер училась в 1901 – 1903 годах одновременно с А. В. Лентуловым и А. П. Архипенко, в годы учения в Академии «Гранд Шомьер» она познакомилась с Пикассо, Леже, Соффичи4 и другими художниками и литераторами, о которых Аксенов впоследствии писал, как о своих личных знакомых, за творчеством которых следил как критик.

В 1911 году Иван Александрович начал сотрудничать в киевских изданиях. В журнале «Лукоморье» он выступил с небольшой заметкой5. Он вошел в редколлегию журнала «Лукоморье», но тотчас же вышел из нее в связи с публикацией репродукции картины Экстер «Диана на охоте», текст под которой не устроил художницу и ее друзей6. Год спустя появилась его первая значительная публикация7.

Хотя первыми более или менее заметными публичными выступлениями Аксенова были его художественно критические работы — статья о выставке Врубеля и доклад о творчестве художников «Бубнового валета», опубликованный вслед за тем в сборнике этого общества, — его имя не было известно даже представителю литературно-художественного авангарда, каким был С. П. Бобров8. Аксенов, завязавший с ним в начале 1916 года переписку, был вынужден объяснять своему корреспонденту причины своей неизвестности и «неопубликованности».

Скорее всего, некоторая отдаленность Аксенова от столичной художественной жизни была связана с его военной службой. Ведь не случайно да же объявленный в афишах его доклад на диспуте, организованном «Бубновым Валетом», был прочитан другим человеком. Однако сам факт приглашения (возможно также с подачи Экстер) говорит о том, что его позиция была воспринята бубнововалетцами с пониманием и сочувствием.

 

Позиции Аксенова-критика определились с самых первых шагов. Уже в ранней статье 1912 года, посвященной Врубелю и напечатанной в журнале «Киевская неделя»* 9, он упрекает всех, писавших в те дни об этом художнике — и авторов «плохих статей» (Чулков, Городецкий), и авторов «прекрасных стихов» (Брюсов, Белый) — в общем недостатке — «отсутствии характеристики Врубеля, как живописца». Символисты ценили в художнике литературно-философское содержание образов. «Врубель <…> создавал эпоху подлинно новую демонической философией своего стиля и красок», — 8 писал позднее А. Белый10. Самого Аксенова интересует во Врубеле именно его живопись. Достаточно скептически относясь к его колориту, он определил в наследии мастера как наиболее «ценное — попытки живописной характеристики объемных отношений изображаемых тел». В приемах Вру беля в его концепции формы — критик увидел начало движения от абсолютизации изобразительности к анализу формы, но счел его опыты недостаточно радикальными — «попыткой примирить новые задачи со старыми методами».

В аксеновском восприятии живописи Врубеля, сформированном впечатлениями от работ живописцев новейшей формации с их радикализмом, сквозит недооценка достижений мастера, но по достоинству оценена его роль в развитии русской живописи, его «историческое значение»: «Настоящая трагедия этого художника, в том, что не дававшаяся ему задача нашла своих исследователей и разрешителей не среди поклонников его творчества, а среди исходящего от совершенно противоположных врубелевской школе начал поколения ныне работающих художников». В правоте своего утверждения Аксенов мог с достоверностью убедиться десять лет спустя, анализируя творчество Л. С. Поповой, в истоках которого обнаружились уроки врубелевского формотворчества. В этой статье Аксенов заявил о себе, как о принципиальном оппоненте символистов.

В статье «К вопросу о современном состоянии новой русской живописи»* 1913 года Аксенов выступал уже как вполне сформировавшийся идеолог бубнововалетского направления. Если оценивать этот текст с позиции характеристики автора, то его важнейшей чертой станет исторический подход к анализу современных явлений в искусстве и четкость теоретических положений. Окинув взглядом историка все поле современного творчества, Аксенов выделяет часть действующих художников как актуальных. Он сразу же формулирует свой критерий: «… они не только современны, но и живописцы по преимуществу». Далее, на основе тех же исторических и теоретических положений утверждается благотворность французского влияния в противовес немецкому11 и народность творчества бубнововалетцев, делается попытка увидеть сходство между современным искусством и живописью неолита, приводятся характерные для тех лет сетования на отсутствие возможностей для стенной живописи.

Там же Аксенов дал яркие и точные характеристики первого этапа деятельности ведущих мастеров группы. Он впервые подошел вплотную к анализу творчества двух будущих героев своих монографических очерков: А. В. Лентулова и П. П. Кончаловского. Для первой встречи был характерен внешний, несколько отстраненный взгляд критика. Совсем иначе будет писать Аксенов впоследствии о тех, чье искусство он любит и ценит.

Пристрастие критика к живописи мастеров «Бубнового валета» вполне 9 понятно, если принять, что первым ярким художником на его пути оказалась Александра Экстер. Отсюда и соответствующие оценки творчества русских живописцев, и интерес Аксенова к французам. Может удивить другое: как быстро сумел начинающий критик разобраться в структуре новейших течений в живописи и художественной жизни не только России, но и Парижа.

Именно это понимание демонстрирует написанная в основном уже в следующем году книга «Пикассо и окрестности»*, вероятно, самое известное его произведение. Высокой репутации книги помимо собственно критических и литературных достоинств, способствовало, конечно, первенство Аксенова в выборе объекта исследования его смелость первопроходца. В желании написать о новейшей французской живописи, в том, что главным героем своей книги он сделал именно Пикассо, проявился талант критика и отвага человека. Может быть, этому как раз способствовало то обстоятельство, что Аксенов не был профессиональным критиком. Он сам подчеркнул это в введении: «суждения мои принудительностью авторитета не запятнаны». Следуя своему интересу, реализуя свое желание, он знакомится с парижскими художниками, как светский человек встречается и беседует с Пикассо, почти своим ровесником, наблюдает за его жизнью и успехами12. Он посещает выставки, частные коллекции, артистические кафе. Судя по тексту книги, он также наблюдает продажи на аукционе в отеле Друо, где была выставлена на торги коллекция новейшей живописи, названная «La Peau de lOurs» («Шкура медведя»). Он погружен в впечатления от художественных галерей и мастерских художников, в разговоры, в художнические сплетни. Несмотря на краткость пребывания в Париже, он сумел привлечь внимание к своей персоне, о чем ревниво вспоминал позднее А. Соффичи13.

Итальянская исследовательница Даниэла Рицци касается их взаимоотношений в статьях, посвященных связям русских и итальянских авангардистов14. В своих мемуарах Соффичи со ссылкой на Сергея Ястребцова, который якобы понял это на докладе, прочитанном в Париже Луначарским, утверждал, что Аксенов в «Пикассо и окрестностях» переписал его книгу «Кубизм и футуризм»15. Рицци обсуждает это обвинение в плагиате, выдвинутое Соффичи против Аксенова. Сравнивая тексты, она приходит к выводу, что хотя существуют некоторые общие установки обоих авторов, такие, как опровержение идеи мистицизма в творчестве Пикассо и др., которые можно обозначить как «функциональный параллелизм» и «типологическое сходство», о плагиате говорить не приходится. Рицци полагает, что «можно сказать, что текст Аксенова, не имея никакого заимствования У Соффичи, превосходит работу итальянского художника оригинальностью аргументации и изяществом стиля, широтой культурной передачи, 10 блеском эрудиции»16.

Иван Александрович прожил в Париже недолгие три месяца, но они были прожиты так деятельно и плодотворно, что парижские впечатления отзывались в его творчестве многие годы. Мы можем почувствовать его включенность в художественную жизнь столицы европейской культуры начала века и близкое знакомство с ее участниками и в очерке об Аристархе Лентулове*, и в рецензии на книгу Папини17, и в его стихах и прозе.

Непосредственность общения автора со своим героем довольно часто встречается в первых монографиях о художниках, написанных по живым впечатлениям. Ценность книги Аксенова о Пикассо не только и не столько в ее живой документальности, сколько в его способности подняться над непосредственными впечатлениями и предложить цельную картину творческой эволюции мастера. Ее ценность также в умении очертить взаимоотношения большого числа парижских художников, окружавших искусство Пикассо и связанных с ним, в способности показать и отношения живых людей, и переплетения траекторий их творчества.

В нашу задачу не входит анализ аксеновской книги в контексте современного пикассоведения18 — мы рассматриваем ее с точки зрения творческой эволюции автора. К сожалению, об истории создания книги сохранилось слишком мало материалов. Достоверно известно, что Аксенов был в Париже весной 1914 года, в одно время с Александрой Экстер. В мастерской художницы поэт выбрал ее рисунки для оформления своей книги «Неуважительные основания»19. «Я выбрал в свое время, — сетовал он позднее в письме к Боброву, бумагу и для офортов, и для текста, уговорился с печатней и т. д., но дождаться конца в Париже не мог, а милая художница, которой все это было одобрено, отдала все в другое место “потому что было ближе и вообще печатня лучше”. Те мне и напечатали на картоне» (письмо от 17 апреля 1916 года*). В те же весенне-летние месяцы побывала в Париже и Л. С. Попова, приятельница Экстер. Легко предположить, что Аксенов встречался с ней в то время, возможно именно там они и познакомились. В 1916 году он уже писал о ней, как о хорошей знакомой, называл Любочкой Поповой и просил Боброва переслать ей свои книги. В «Эйфелее XII»* есть такие строчки:

Как сейчас вижу себя на верхней платформе
С двумя истерическими, никуда не годными женщинами…
(Оне, конечно, будут говорить, что я был никуда не годен.
Но у меня имеются доказательства противного. Веские.)

Разумеется, у нас нет никаких «уважительных оснований» связывать эти стихи с образами русских художниц, но соблазн велик…

11 Мы не знаем достоверно, было ли посещение Парижа в 1914 году первой поездкой нашего героя в этот город20. В своей статье А. Бабин отметил, что Аксенов использовал для исследования главным образом произведения Пикассо из европейских собраний и недостаточно полно представлял себе московское собрание С. И. Щукина21. Это естественно, ведь Аксенов служил в Киеве и, можно предположить, что даже при вероятном посещении щукинской коллекции у него просто не было возможности для ее тщательного изучения. Свое знание о творчестве Пикассо, полученное в парижских собраниях и мастерской художника, Аксенов считал не только более полным, но принципиально иным, чем представление о художнике, полученное в Москве. (Мы не обсуждаем здесь ошибочность его мнения о коллекции Щукина. Возможно, Аксенов вовсе не видел ее и судил лишь по репродукциям в первом номере журнала «Аполлон» за 1914 год, которые дают именно такое неполное впечатление о ранней живописи Пикассо.)

В любом случае ясно, что наш герой был в Париже довольно долго, успел вжиться в этот город22 и полюбить его. По-видимому, здесь была написана и часть, возможно большая часть, книги, работа над которой продолжалась и по приезде в Киев до начала военных действий и даже на фронте. «На войне же написана и половина “Пикассо”» сообщил он Боброву в письме от 4 марта 1916 года*. Хотелось бы понять, о какой половине идет речь. (Небольшие изменения вносились им и позже, во время печатания книги.)

В том же письме Аксенов писал: «… война помешала мне потерять литературную невинность — Н. А. Бердяев написал вздорную заметку о Пикассо в Софии, я счел нужным подвергнуть очень резкому осуждению его способ рассмотрения и мистические упражнения “по поводу” вообще. Философ был так мил, что взялся печатать эту ругань в Софии, но она скапутилась, и эту статью Вы увидите в моей книге: “Пикассо и окрестности”, которую затягивает все тот же Левинсон».

Мы видим, что «эта ругань» под названием «Полемическое приложение», написанная отдельно и иначе, чем основная часть, могла и следовать за ней по времени написания, но могла и предшествовать. Появление статьи Бердяева в мартовском номере «Софии» за 1914 год, т. е. непосредственно перед поездкой Аксенова в Париж, может быть доводом в пользу предположения, что материал критик собирал раньше и уже подготовил свою книгу. (Это представляется весьма вероятным, если верно утверждение, что он видел выставку Пикассо в Мюнхене в 1913 году.) Прочитав статью Бердяева, Аксенов захотел сразу же на нее отозваться. Однако мы не знаем определенно, побывал ли он в Европе до 1914 года. Предположение, что он работал только на основании случайных литературных источников тех лет и рассказов друзей, не серьезно.

12 Возможен и другой ход событий: Аксенова действительно задела за живое статья Бердяева, знакомого ему по Киеву23, он захотел ему ответить, заручился согласием напечатать полемику в «Софии». В связи с этим Иван Александрович поехал в Париж, познакомился с Пикассо, изучил его мастерскую, до начала военных действий успел написать свою статью по поводу бердяевской. Завершающая книгу авторская дата «1914 год, июнь» в таком случае относится именно ко второй части — полемике с Бердяевым. Опубликовать ее не удалось — журнал «скапутился». Но, войдя в тему, Аксенов захотел продолжить работу и написал основную часть, превратив первую статью в «Полемическое приложение». Учитывая слова автора о том, что «на войне написана половина “Пикассо”», этот вариант событий выглядит наиболее достоверным24.

Основная часть книги «Пикассо и окрестности» также носит наступательный полемический характер. Это, во-первых, отрицание эстетизма, связывающего прекрасное в искусстве с прекрасным в жизни: «Нет прекрасных предметов — есть искусство». Это затем утверждение формальной основы искусства источником его психофизиологического воздействия: «Основанием искусства является не красота (в природе не существующая), а ритм, понятие вполне определенное физиологически»… Автор постепенно, с нескольких подходов определяет свое понимание сути художественного творчества. Он размышляет: «… часто и произведение, казавшееся выполненным, перестает казаться таким, — оно увядает, его начинают считать устарелым. Причина этого явления лежит обыкновенно в недостаточной чистоте метода, в недостаточной “сотворенности” предмета. Создавший не смог вполне овеществить своего вдохновения, не прочувствовал его строения и внес в обработку своего материала приемы, этому веществу вредящие».

В этой книге Аксенов впервые сформулировал свое понимание сути художественного творчества, которое он сохранил и в двадцатые годы: «Искусство — построение устойчивого подобия прочувствованному посредством ритмического расположения избранного на сей предмет материала». Здесь симптоматично все: отказ от изобразительности — перенос акцента с предмета на эмоцию (прочувствованное), слияние эмоции непосредственно с формой — утверждение ритма (ритмической композиции) как главного средства художника. Тезис Аксенова перекликается с утверждением Кандинского: «Правильно найденное художником средство есть материальная форма его душевной вибрации, которую он вынужден во что бы то ни стало материализовать. Если же средство выражения действительно правильно, то оно вызовет почти тождественную вибрацию в душе зрителя. Это неизбежно»25. Отсюда же понятен интерес Аксенова к Боброву, склонному к абсолютизации ритмики и метрики в теории стихосложения.

13 Полемически звучит в книге о Пикассо и реабилитация «женственных стилей» готики и особенно барокко, пугавшего других авторов своим родством с «иезуитской реакцией», и утверждение целесообразности расширительного применения стилевых характеристик. Сам Аксенов свободно оперирует ими и для определения специфики творческих приемов Пикассо и для фиксации своего восприятия современности: «Барокко — ангел катастроф. Мы переживаем эпоху барокко, из которой не можем вырваться. Что-то даст нам война?»

Полемическое начало пронизывает все эссе Аксенова. Когда он ведет речь о сюжетно-изобразительном содержании ранних работ Пикассо, о соотношении его образов с произведениями современников-фотографов, он называет эту главу «История и география». Именно так обозначил он ранее склонность художников «Мира искусства» к литературной обусловленности своих картин. Заголовок второй главы «О духовном в искусстве и вечноженственном в жизни» отсылает нас к Владимиру Соловьеву и символистам, перекликается с названием доклада В. В. Кандинского, незадолго до того опубликованного в «Трудах Первого Всероссийского съезда художников». Первое — несомненно. По поводу Кандинского можно заметить лишь, что это имя ни разу не было упомянуто ни в одном из текстов Аксенова, прошедшем через мои руки при собирании сборника его работ.

Стиль книги Аксенова сочетает множество резких парадоксальных афоризмов, рассчитанных на эпатаж читателя, с размеренной, вполне академической манерой анализа, обсуждения и убеждения. Изложение насыщено огромным фактическим материалом из разных областей гуманитарных и естественных наук — Аксенов впервые блеснул полнотой своей знаменитой впоследствии эрудиции. Своей манерой, включающей массу намеков и аллюзий, Аксенов, конечно, рассчитывает на образованность читателя, но, возможно, при этом ведет с ним не совсем безобидную игру.

Свобода, которую позволял себе автор монографии, и его эпатирующие выпады, вроде формулы триметиламина, уничтожающей высокопарность соловьевской формулировки «Вечно женственного», бросались в глаза. Мимо них не смог пройти молодой одесский поэт В. Бабаджан, весьма высоко оценивший книгу Аксенова. «Недостатком книги, отметил он, — является неприятный в столь серьезном вопросе quasi-легкомысленный тон и “очаровательные” непристойности, которым место в литературе совсем иного порядка. К счастью, это нисколько не умаляет главной заслуги И. Аксенова: он освободил навсегда Пикассо от подозрений в мистицизме»26.

Книга Аксенова заслужила мировую известность не только потому, что это первая монография о творчестве Пикассо, но и благодаря точности-анализа живописи с методологических позиций, наиболее близких искусству 14 мастера. Эта адекватность подхода сказалась в том, что намеченные критиком этапы эволюции художника остались в истории искусства, и в том, что автор сумел предсказать следующий, еще не наступивший этап. «Ведь жизнь одного индивидуума — сокращенная биография рода, <…> и если “подлинные вещи” были интермедией живописной массы, то не окажется ли и весь период — интермедией в “obras” Пикассо? Теперь, под сурдинку, не собирается ли этот портретист бесчисленных скрипок, заведя в бумажные и жестяные дебри неосторожных провожателей — обернуться на них откровенным синтезом реализма высокого стиля?» Нам известно, как были шокированы последователи Пикассо его портретами начала двадцатых, натканными в классической манере27.

В основе диалога между Аксеновым и Бердяевым лежит противоположная оценка творчества Пикассо. Для Аксенова Пикассо — залог того, что искусство живописи живо, так же как Эйфелева башня — знак того, что жива и развивается архитектура, а работы Архипенко и Бранкузи свидетельствуют о достижениях пластики. Для Бердяева Пикассо — «жуткий, кошмарный художник», а его произведения — источник «жуткого ужаса», знак катастрофы не только в живописи, но и в судьбе искусства в целом и «в самой космической жизни».

Противоположность оценок и интерпретации в свою очередь базируются на радикально различающихся подходах к восприятию искусства: Бердяев идет от изображения и в процессе интерпретации строит свой вариант философского содержания живописного образа, Аксенов ограничивает свой анализ рассуждениями об источниках и роли изобразительных и выразительных средств, использованных художником для создания живописного образа.

И если позиция Аксенова в силу своей абсолютной адекватности типу творчества Пикассо и характеру авангардного искусства воспринимается до сих пор вполне спокойно и с интересом, то созданная в очерке Бердяева картина «дематериализации, расвоплощения живописи», за которой ему видится «таинственный процесс аналитического расслоения и распластования» самой природы, в ее «метеорологических и геологических явлениях» удивляет несовпадением с психологическим портретом парижского гения и маэстрией его живописи.

Но тут уже нельзя не подивиться тому, как гармонически выверенная и выстроенная, одновременно интеллектуальная и чувственная, живопись Пикассо навела Бердяева на очень верные по сути размышления о конце эпохи классической культуры и наступлении времени «нового творчества», которое «будет уже иным». Если не в отношении живописи, то в отношении социальной и культурной жизни его правота вскоре стала ясна всем. Вдохнув свое собственное мировидение в живописные образы Пикассо, 15 Бердяев придал своей философской концепции впечатляющую наглядность и выразительность.

А живопись Пикассо в этих рассуждениях оказалась в положении, в каком часто пребывают памятники архитектуры, радикально меняющие свою семантику в зависимости от изменения культурного контекста.

И еще. Книга Аксенова очень живая, потому что личная — в ней отражены, или может быть точнее, выражены его собственные интересы поэта, стремящегося уловить закономерности стихосложения, действенные независимо от содержательного мотива, характера эпохи и художественного стиля (диалог с Тленским).

Вероятно, Аксенов начал писать стихи в юности или даже в отрочестве — в годы учебы. Однако его появление в качестве поэта перед публикой произошло только в 1916 году, если не считать публикации в 1911 году перевода с французского одного стихотворения Рене Вивьен в киевском журнале «Лукоморье»28. Поэту было уже за тридцать. Известно, что свой первый поэтический сборник «Кенотаф» он уничтожил. Под маркой «Центрифуги» в конце мировой войны вышел сборник «Неуважительные основания»*.

Стихи, собранные под обложкой «Неуважительных оснований», неоднородны. Они создавались в течение нескольких лет. Некоторые явно экспериментальны и демонстрируют крайности формальных приемов:

Увял
          платок
                    Плакат
                              На тон
                                        О кол
до
          вавший УНОСИМЫЙ газ.

(Стихотворение под названием «PAL MAL BAL» датирована февралем 1914 года.)

В других стихах превалирует лирическое самовыражение:

Засыпая в трухлявом такси, я думаю о небе, перерезанном прожектором;
Этот сходящийся рельс повторялся колеями осенних дорог.
С тех пор я навсегда ушел от любви-геометрии.
Знаю только: ничего не имею против своей смерти.
Однако, я несомненно живу, потому что ношу монокль.

В разновременных стихах сборника снобистская рисовка и довоенные впечатления неожиданно, но вполне закономерно сливаются с экзистенциальными 16 переживаниями, переходят в пронзительный драматизм лирики, написанной на фронте. Таково, например, стихотворение под названием «Меркаба», датированное «12 августа 1915 года на Буге, ночью, когда было страшно».

Часть стихотворений сборника «Неуважительные основания» складывается в «Парижский цикл». В них особенно отчетливо виден урбанизм поэта. Он с удовольствием останавливает взгляд на деталях городской жизни, городской среды, архитектуры. Он увлечен Эйфелевой башней. Позднее он написал на эту тему целый цикл из 30 од, до сих пор не увидевший свет, который так и называл «Эйфелея»* 29. Возможно, увлечению Аксенова не только новейшей поэзией и живописью, но и новаторскими архитектурными формами способствовало его инженерное образование, приобщенность к миру техники. Урбанизм органично слит в лирических метафорах с пейзажными этюдами и традиционными образами классической культуры.

Он писал в стихотворении «La tour Eifel»:

Я не забуду этой высоты
Жестокого железа треугольник,
Покрывший труб ея поклонник.
И как же мне не прославлять ее
Над корешком разбитого романа,
Когда находит на копье копье,
А циферблата чуть белеет рана
И время в непрощающих путях
Неуклоняемым дыханьем дует
На пряжу трех присноблаженных прях
И неопровержимо повествует
Вся эта даль еще святей о злом,
Какое мог когда-нибудь представить.
Еще немей, чем ни одним веслом
Не взмыленная мельничная заводь,
Где тайно тают белые цветы
Над пурпурной изнанкой ровных листьев,
Где распускаются души бинты
И ни один не раздается выстрел.

Путивльские краеведы знают эту сохранившуюся до наших дней покрытую кувшинками заводь Сейма.

Наиболее развернутый анализ его лирики, в частности сборника «Неуважительные основания», дан в книге В. Маркова «История русского футуризма»30 О стихах Аксенова здесь сказано, что это «книга блестящая и сложная, одна из немногих подлинно авангардистских книг “Центрифуги”. В ее основе лежат личные ассоциации автора, но свои стихи Аксенов созидает в духе живописи, помещает в текст, словно краску на полотно, по 17 контрасту или в соответствии с ранее нанесенным оттенком. Применяя этот метод, Аксенов не пренебрегает смыслом слова, однако он использует семантику как цвет, линию, элемент фактуры. <…> Важнейший источник поэзии Аксенова — французский кубизм. Цитаты из Макса Жакоба в “Неуважительных основаниях”, конечно же, не случайны; кроме того, Аксенов заимствует непосредственно у живописцев-кубистов. Даже нетрадиционные приемы печати наверняка вдохновлены кубистской живописью (один из них заключается в том, что из под некой фразы проступает другая, библейская). Излюбленный прием Аксенова — взаимное пересечение плоскостей; он с удовольствием переплетает высокий поэтический слог с газетным, но не смешивает слова разного стиля, а добивается контрапункта отдельных фраз»31.

В анализе стихов автор убедительно демонстрирует урбанистическую и техницистскую ориентацию поэта в его «городских пейзажах», а также пытается показать несомненную для него связь поэтических образов Аксенова с поэтикой кубистической живописи (например, Делоне)32. К этому можно добавить, что сам поэт высоко ценил новаторство Делоне и его увлечение урбанизмом и техникой.

В кратких энциклопедических справках обычно подчеркивают «западническую» ориентацию Аксенова. Заметим, что он был среди немногих русских поэтов-футуристов с симпатией относившихся к футуризму итальянскому. Этому, по-видимому, способствовала его позиция художественного критика он разделял интерес к итальянскому движению с такими художниками, как Экстер и Попова.

Наверное, какие-то отголоски лично пережитого присутствуют в трагедии Аксенова «Коринфяне»33, написанной на сюжет «Медеи» Еврипида. В предисловии* автор писал: «Не считая возможным вводить злободневность в состав моей композиции, я, тем не менее не прилагал особых усилий к тому, чтобы отгородить себя от жизни, в которой принимаю участие, постольку поскольку. Начатая в феврале 1916 и оконченная в июне 1917 пьеса, естественно, должна включать в себя и впечатления и суждения своего автора, чувства которого и их стойкое уподобление составляют настоящий субъект этой, как и любой, впрочем, драмы».

Однако смысл этой работы не только в построении лирической модели в соответствии с его эстетической концепцией, но скорее в формотворчестве и в какой-то степени в исследовании. Он производит опыт стилизации и смелого включения современности в фактуру стилизованного текста. Сочинение «Коринфян» явилось уже переходом к более сложной профессиональной задаче — выполнению определенной теоретически сформулированной программы. Возможно, замысел такой работы был порожден переводами старых английских пьес — необходимостью заставить англичан XVI – XVII веков 18 говорить по-русски. Аксенов не скрывает «ученого» интереса, руководившего им при написании «Коринфян».

В предисловии он подробно обсуждает исторические судьбы евроиене кого (в том числе и русского) стихосложения. Но из-за ученой респектабельности его рассуждений выступает ироническая, эпатажная цель поэта-футуриста: смешать методы французского классицизма с общеромантическим и футуристическим. В достигнутом таким образом анахронизме поэт видит «неоцененное преимущество возбуждения внимания и неоценимую прелесть неожиданности». О пьесе Аксенова и его экспериментах М. Л. Гаспаров в «Очерке истории русского стиха» отозвался несколькими словами: «В драме полиметрия нашла выражение <…> в имитациях античных трагедий с чередованием ямбических актов и сложными лирическими размерами написанных хоров (Анненский, В. Иванов, Брюсов и пародирующие их “Коринфяне” Аксенова, 1918)»34.

Литературные выступления Аксенова не прошли незамеченными. Сразу же появились печатные рецензии. Но и в дальнейшем произведения Аксенова современники вспоминали в самых разных контекстах. Много лет спустя Георгий Иванов использовал аксеновскую формулу в письме к Н. Н. Берберовой: «Простите, пожалуйста, все эти “неуважительные основания” (была кажется такая эстетская книга Аксенова — Центрифуги?)»35. Иванов-Разумник раздраженно писал Андрею Белому в связи с работой Аксенова в театре Мейерхольда в двадцатые годы: «<…> некий футурист, чекист, драматург Аксенов, — которого я знаю только по плохим “Елизаветинцам” и футуристической “Медее” (точно заглавия не помню)»36.

Хотя единодушного восторга не было, общее мнение рецензентов и публики, по-видимому, склонялось в пользу Аксенова: он вошел в историю русской литературы не только как переводчик и историк, но и как поэт — представитель футуристического направления. Именно в этом качестве он был признан к началу двадцатых годов литературным сообществом.

Интерес Аксенова к античности выглядит абсолютно естественным в культурном контексте тех лет. Античные мотивы занимали важное место в творчестве Вяч. Иванова и Брюсова, Мережковского, Ф. Зелинского и др. Важно учитывать и отмеченную Гаспаровым пародийность трагедии Аксенова. Известно, что интерес к наследию античности был характерен для европейской культуры в целом. (Одним из его проявлений был новый подъем неоклассики начала XX века.) Симптоматичным, хотя и несколько экзотичным выглядит совпадение одновременного увлечения античностью и елизаветинцами у Аксенова и его литературного современника персонажа романа В. Вульф английского студента Джейкоба37. У Аксенова этот одновременный интерес был обусловлен его любовью к резким гротесковым образам и накалу страстей у елизаветинцев и пародийным восприятием античных 19 трагедий.

 

Переводы Аксеновым английских драматургов XVI – XVII веков, так называемых елизаветинцев, получили гораздо больший резонанс в литературной критике тех лет, чем его лирика. Рецензии, как водится, были достаточно разноречивыми, но общий баланс, несомненно, складывался в пользу Аксенова. Книга привлекала читателей, прежде всего, самим выбором пьес для перевода. Характерен интерес к этому изданию со стороны двух крупнейших режиссеров — А. Я. Таирова и В. Э. Мейерхольда. Мы знаем, что Мейерхольд обратил внимание на Аксенова после выхода в свет «Елизаветинцев». 27 декабря 1916 года он писал С. П. Боброву с просьбой прислать экземпляр книги переводов38. В архиве Боброва сохранились и письма Таирова. Узнав в мае 1916 года от С. М. Вермеля о готовящемся издании, он поспешил обратиться к Боброву с просьбой дать ему возможность ознакомиться с пьесами еще до выхода книги39. «Театральная» точка зрения присутствует и в рецензии А. А. Гвоздева40.

Большинство рецензентов, и среди них В. Я. Брюсов, также основное внимание уделяли важности самого факта публикации переводов — знакомству русской публики со староанглийской драматургией. Брюсов писал: «Во всяком случае, появление этих драм, занимающих определенное место английского театра, составляет приобретение для нашей литературы»41. Аксенов, получив рецензию, в письме к Боброву посетовал, на то, что Брюсов подробно переписал исторический очерк послесловия, но остался доволен оценкой книги: «Здесь прочел заметку Брюсова — пересказывая мое envoi, он извлек максимум построчной платы, кислосладость к Ц. Ф. Ге противна, но вообще, конечно любезность большая».

В. М. Жирмунский, строго судивший о качестве переводов42, достаточно высоко оценил усилия Аксенова-переводчика: «Переводчик основательно поработал над трудностями подлинника. Чувствуется внимание к слову, борьба со словом, желание вплотную подойти к оттенкам передаваемой словесной формы, к ея художественной насыщенности и напряженности, безусловно, русские “елизаветинцы” отличаются своеобразной поэтической действительностью, иногда почти адекватной английским. К сожалению, ложные поэтические теории явились причиной существенных недостатков книги г. Аксенова». Далее он разъяснил: «Переводчик стремится к простым, коротким словам. К синтаксической упрощенности и лапидарности, он избегает описательных выражений и сложных согласований с помощью союзов. Следуя односложности английских слов, он пытается втиснуть в строку или предложение как можно больше значительных по смыслу речений»43.

В критическом замечании Жирмунского заключено указание на сложный 20 состав литературной работы Аксенова, включавшей в себя и поэтическую (чисто литературную) сторону дела, и моменты своеобразных филологических и лингвистических исследований. В письме от 25 сентября 1916 года* Аксенов раскрывает логику своей работы при переводах. «Те сокращения, о которых Вы пишите, — поясняет он Боброву, — вызваны желанием сохранить число стихов и число понятий каждого стиха. Впрочем в разговоре мы говорим и “смотря как…” и “смотря” и “знаете ли” и “знаете”, форд и Вебстер часто сокращали самые слова вроде “пасушьте = послушайте”, южно-русские ударения применялись в виде licencia, а южно-русский акцент в прозе комических персонажей заменяет ирландский и шотландский акцент подлинника (вместо was Кланук говорит faat и т. д.), когда мне было свободней и стих не был начинен образами и понятиями, как колбаса (особенно у Вебстера проклятого) например, у Тернера, я давал им свободу от сокращения, да Тернер любит кончать стихи предлогами в, у, при, к — я не уничтожал этого, хотя конечно отнести к началу стиха последующего мне не возбранялось».

А в письме от 4 апреля 1916 года* Аксенов разъяснял технику перевода: «Перевод сделан “размерами подлинника” с сохранением числа стихов его по возможности их логического движения (т. е. переносы и пр.). Раз мер “условный русский 5 строчный ямб, с подвижной цезурой и переменными окончаниями”. Воспроизвести в точности английский белый стих с его паузами и анакрусами не решился, да и трудно за это взяться, потому что вопрос о тогдашнем чтении стиха недостаточно разработан — есть основания предполагать элизии, несуществующие теперь и стяжения, о которых можно только догадываться. У Тернера, где это spécialité de maison44, я сохранил окончание стиха на предлоге “в, у, к.”, но дактилических окончаний избегал, впрочем, у названных авторов они реже, чем у Шекспира».

Все творчество Аксенова первой половины жизни одновременно проникнуто острейшим ощущением футуристического обновления, отрицания устоев и грузом постоянного присутствия культурных ассоциаций, классических образов, имен, фактов. Это нетрудно проследить на его произведениях десятых годов. Ученый футурист — таков образ Аксенова тех лет.

 

Дальнейшая творческая деятельность Аксенова свидетельствует о том, что научные, исследовательские, критические интересы постепенно все нарастали и вытесняли собственно литературное творчество. Впрочем, и «Елизаветинцы» с их «Envoi», так охотно пересказанным в рецензии Брюсовым, и вступление к «Коринфянам» уже демонстрируют, как глубоко погрузился Аксенов в теоретические проблемы поэтики и истории литературы. Конечно, первой причиной этого была уже упомянутая выше его склонность 21 к научной работе. Второй, по-видимому, можно считать общий для поэтов тех лет интерес к теоретическому осмыслению и научному оформлению творчества в целом и поэзии особенно. Активно работали в области теории стихосложения Брюсов, Белый, Бобров и многие другие. В данном случае речь идет не о теоретических манифестах направлений и групп, но именно о теоретической деятельности более широкого плана, включающей и чисто исторические изыскания.

Войдя в круг интересов современных поэтов, Аксенов с азартом включился в эту работу. В Боброве он нашел близкого по тенденции и исследовательским методам единомышленника. Г. Иванов писал позднее: «Мне кажется, что в Аксенове и Боброве пропадают почтенные доценты точных наук»45. Объединяли их и обширность знаний, и широта интересов, и математическая образованность — качество, редко свойственное поэтам. В те годы Бобров был для Аксенова авторитетом в изучении поэзии. Он был не одинок в своей оценке. Брюсов писал о работе Боброва: «Брошюра С. Боброва примыкает к тому новому течению в истории литературы и критики, которое стремится изучать стих поэтов на строгих математических основаниях (работы А. Белого, В. Брюсова и других)»46. К обсуждению историко-литературных исследований Аксенова мы еще вернемся. Здесь хотелось бы подчеркнуть, что они начались на первом этапе его творчества и были с самого начала при всех издержках футуристической склонности к эпатажу настроены на солидный академический лад.

Уже в годы войны Аксенов не только продемонстрировал Боброву знакомство с французскими и американскими исследованиями по стихосложению, не только вступил в обсуждение стиховедческих проблем и новаций, предложенных Белым, Бобровым и другими авторами, но и сам начал писать стиховедческую работу. Его, не дошедшая до нас статья «Экспериментальная лирика на Западе» планировалась к изданию в несостоявшемся третьем сборнике «Центрифуги». Работа такого плана, но уже на материале русского стиха была опубликована позднее в сборнике «Госплан литературы». Однако на первом этапе теоретические исследования сразу же стал теснить интерес к живому современному творчеству — к литературной критике.

 

В первом известном нам выступлении Аксенова в печати его перевод стихотворения Рене Вивьен сопровождала небольшая заметка-некролог, посвященная незадолго до этого ушедшей из жизни поэтессе47. Иван Александрович никогда не упоминал об этой ранней публикации. В ней много пока еще неловких неологизмов, излишней метафорической перегруженности и, главное, — символистского тумана, абсолютно не свойственного критическим текстам Аксенова в дальнейшем. Но при этом уже явственно 22 проявляются черты зрелого Аксенова. В этой заметке видна острота отношения к жизненным и культурным феноменам — автор утверждает значимость поэзии лесбиянки и сочувственно описывает ее самоубийство. Видим мы и начала будущей стилистики Аксенова, насыщенной культурными ассоциациями и литературными отсылками. Характеризуя поэзию парижской поэтессы, он, может быть, и не совсем резонно, вводит ее в контекст поэтической традиции целых народов («нежная мечтательность кельтов и сдержанность скандинавов»).

 

Как показывают письма Аксенова к Боброву, ко времени заочного знакомства с Сергеем Павловичем он, уже написавший, хотя еще и не опубликовавший свою ставшую впоследствии знаменитой книгу «Пикассо и окрестности», успел несколько пресытиться новациями живописцев. Он был убежден, что поступательное движение живописи остановилось. В письме от 25 марта 1916 года* он писал: «Вообще в области поэзии много работы теперь и теоретической и практической: не надо скрывать от себя, что мы живем во дни ее временного ущерба — это сознание в конце концов, приятно, т. к. ставит Вас на восходящую ветвь периодической кривой. Живописцам хуже — и не знаю насколько стремительно, но будет падение этой, не давно еще такой увлекательной отросли творчества». (В дальнейшем Аксенов имел возможность не только убедиться в правоте своих прогнозов, но и зафиксировать их в печати. В серии рецензий на московские художественные выставки 1925 года* он совершенно определенно констатировал упадок изобразительного искусства по отношению ко взлету предыдущего десятилетия.)

В другом письме Боброву (4 апреля 1916 года*) он разъяснил: «Тут не оценка, а констатирование. Скажу больше, в развитие данной эры искусства музыка идет в хвосте, поэзия в голове: Поэзия живопись музыка. Поэтому конец известного периода, характеризуемый подъемом музыки, предвещает начало нового цикла, открываемого поэтическим расцветом. Впрочем, вероятно, это только пристрастие систематика и ошибочно». Философствование на тему соотношений видов искусства могло быть навеяно Аксенову книгой А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление», воспринятой, возможно, через статьи А. Белого, за которыми он внимательно следил. Можно предположить, что Аксенов не пропустил и лекции Белого «Будущее искусства» в Киеве в 1907 году48, где были высказаны идеи, вошедшие позднее в сборник «Символизм».

Выделяя из литературы в целом поэзию и предоставляя ей право самостоятельно соревноваться с другими видами искусства, Аксенов фиксирует состояние, очевидное для позднейших исследователей. «Русская литература в десятые годы — эпоха почти беспрецедентного господства поэзии. В 23 творчестве виднейших представителей символизма и акмеизма, о футуристах и говорить нечего, прозаические опыты, порой даже весьма объемные и претендующие на значительность, <…> — играли все же второстепенную роль, либо выходили за рамки собственно художественной литературы. Исключение составляют лишь Андрей Белый и Ф. Сологуб. Но и они — поэты. <…> Проза будто вытеснена на периферию литературы»49. Эта атмосфера тотальной поэзии царила в переписке поэтов, это видно по письмам Аксенова*.

Уже в первых письмах Аксенов дает Боброву ясное понимание своих художественных взглядов. Он, слегка рисуясь, пренебрежительно отзывается о русской поэзии: «чтение современных продуктов отечественной словесности или отзывалось трупным разложением, или нестерпимо отдавало детскими пеленками» (письмо от 29 февраля 1916 года*). Разочарование в русской поэзии, по его словам, привлекло его внимание к французской живописи: «в годы, непосредственно примыкавшие к войне, я убежал от русской литературы (кишечная флора В. Иванова и т. д.) во французскую живопись и внимание к родной действительности немного ослабело» (письмо от 12 марта 1916 года*). Можно несколько иначе посмотреть на эту ситуацию: анализ современной живописи вообще, французской, так же как и русской, был некоторое время главным направлением его творческой деятельности. Закончив «Пикассо», Аксенов как будто «освободился» от проблем живописной эволюции, объявил, что в живописи «начинается убыль», и переключил свое внимание на поэзию. Это было созвучно его собственным поэтическим опытам. Закончив «Неуважительные основания», он продолжает лирическую линию — пишет «Эйфелей».

Письма военных лет убеждают в живой заинтересованности Аксенова состоянием текущей литературной жизни, в его пристальном внимании к творчеству молодых поэтов, в критической зоркости. Первые литературные рецензии Аксенова 1916 – 1917 годов не были опубликованы, но сохранились в архиве С. П. Боброва50. Аксенов писал их для планировавшихся изданий «Центрифуги» (Третьего сборника «ЦФГ» и др.) Критиком Иван Александрович часто оказывался весьма резким. Он написал разгромную рецензию на эренбургский перевод Вийона. Он иронически воспринимал раннюю поэзию Ахматовой и планировал статью, построенную на сопоставлении словаря Ахматовой и Вербицкой. Помимо рецензий, написанных Для печати, интересны и непосредственные замечания Аксенова о современной поэзии, высказанные им в письмах 1916 – 1917 годов. Они касались главным образом творчества поэтов, печатавшихся в «Центрифуге», но также включали и рассуждения о сегодняшних новинках в более широком плане.

В переписке двух поэтов активно и подробно обсуждались вновь выходившие 24 книги самого С. Боброва, Н. Асеева, Р. Ивнева, П. Широкова, К. Большакова, Ф. Платова и др. Так как объектами критического внимания были в основном молодые авторы, мнение об их поэзии менялось у Аксенова по мере появления новых работ. Тем не менее, он сразу же высоко оценивает Асеева и Пастернака, безошибочно выделяет из общего круга современников Хлебникова51 и Маяковского. Так, во вступлении к «Коринфянам»* он писал: «Необходимость трагического представления в наши дни чувствуется очень остро, и творчество некоторых наших современников очень сильно затронуто этим обстоятельством. Должен указать на пример прекрасной деятельности В. Маяковского, чьи поэмы суть, собственно, монологи трагедий».

Интерес Аксенова к поэзии Маяковского в дальнейшем проявился в коротких рецензиях и написании большой статьи «Певцы революции»*. Об особой роли Хлебникова как родоначальника всей новейшей поэзии Аксенов писал неоднократно в критических текстах, это же убеждение прозвучало в докладе на вечере, посвященном памяти поэта. Доклад отметил в своей статье О. Э. Мандельштам*, что, возможно, стало началом их с Аксеновым дружбы.

С особым вниманием Аксенов во время войны следил за творчеством Бориса Пастернака, в какой-то момент он понял масштаб этого таланта и с нетерпением ждал издания нового сборника52. Высокую оценку поэзии Пастернака Аксенов запечатлел в дарственной надписи, посылая ему свою книгу «Елизаветинцы», которую адресат расценил как «несправедливую лестность». В ответ Пастернак попросил Боброва опубликовать свой пере вод сонета Суинберна о Джоне Форде с посвящением Аксенову53.

В его отношении к стихам Боброва искренняя увлеченность, как мне кажется, сливалась со своеобразной «конъюнктурностью» подчеркнутым вниманием к организатору и душе «Центрифуги». По письмам Аксенова мы чувствуем, как увлечен он издательской работой, как стремится формировать литературный процесс через отбор авторов и произведений для публикации и через критические выступления. В годы сотрудничества с «Центрифугой» Аксенов осознавал себя борющимся на нескольких литературных фронтах: с символизмом, акмеизмом, футуризмом Бурлюков… Он мечтал после войны «попытаться организовать двухнедельник в один два листа, достаточно агрессивный, чтобы заставить себя читать и отбить вкус читателей от Мандельштамма [так в тексте] с одной стороны и Бурлюка с другой (знак равенства между продукциями этих авторов, по-моему, умещается без всякого насилия над значением предложенных формул)» (письмо от 25 марта 1916 года*).

Главным, по внешнему впечатлению, был фронт антисимволистский. Понятен в таком плане антисимволистский пафос рецензии на книгу 25 Вяч. Иванова «Борозды и межи», сохранившейся в архиве Боброва54. При этом вполне естественным выглядит уважительно-сдержанное отношение к Брюсову, чьи рецензии были так важны для молодых литераторов. Как мы видели, Аксенов выступает и против формирующегося акмеизма (Ахматовой, Мандельштама).

Поэты, группировавшиеся вокруг «Центрифуги», причисляли себя к футуризму. По отношению к ним этот термин впервые применил Брюсов в статье «Порубежники»55 в 1914 году. В переписке центрифунгистов ясно высвечиваются конфликтные отношения между конкурирующими группами футуристов. По сути, возможно, в письмах нашего героя проявлялось больше нетерпимости к кубофутуристам (Бурлюку, Лившицу, Каменскому, Вермелю), чем к символистам.

В этой связи особую выразительность приобретает характеристика творчества Аксенова в книге Маркова: «Итак, Аксенов появляется как значительная фигура позднего дореволюционного футуризма и олицетворяет собой такое завершение эго-футуризма, какого не смог добиться ни один эгофутурист. Мягкий урбанизм Аксенова, чередование городских интерьеров с городскими пейзажами — истинно западные черты, по-настоящему утонченные, особенно в его сухой, окрашенной мягким юмором разговорной речи. Северянин и его последователи могли только мечтать о чем-то подобном, но не обладали для этого ни образованностью, ни непосредственным знанием Запада; их творчество — лишь вульгаризация, карикатура и доморощенное подражание западным образцам. Как и большинство эго-футуристов, Аксенов не берет слова по отдельности и даже не подчеркивает без надобности “внутреннюю форму” слов; поэт на кубистский манер пользуется семантической окраской слова и предпочитает не фактические словесные наложения и пересечения, а образные. В этом смысле он больше заслуживает имени кубо-футуриста, чем любой из гилейцев, которым кубистские эффекты в поэзии удавались крайне редко»56.

 

Письма Аксенова к Боброву представляют исследователям обширный фактический материал о том, кто с кем в литературных и художественных кругах дружил и враждовал, кто кого ценил или отвергал, какие издания предполагались, но не были осуществлены и т. п. Но помимо фактического слоя они интересны и темами, которые возникают в этой переписке и которые занимают и волнуют корреспондентов.

Эти интересы часто выпукло выражают и суть литературных взаимоотношений, и мировосприятие автора писем и его адресата. Как пример таких проходящих через письма тем можно назвать обсуждаемые в разных контекстах проблемы антропософии, современной и средневековой мистики и богоискательства. По письмам видно, что оба поэта самым внимательным 26 образом читали все, что символистское крыло нашей литературы писало, издавало и обсуждало по этой проблематике. Издания символистов (не только собственно литературное творчество, но и весь идейно-теоретический комплекс) были для издателей «Центрифуги» насущным литературным хлебом, а не просто предметом критики и устранения. Разумеется, они включались в дискуссии со своими критическими рассуждениями. Такой актуальной темой оказалась дискуссия Э. К. Метнера и Андрея Белого по поводу Штейнера, на которую отозвались и Бобров, и Аксенов57. С интересом и знанием источников рассуждает Аксенов о творчестве современных и средневековых мистиков. В его с азартом написанных рецензиях за лихостью тона, тем более заметной в черновом варианте, видно, что автор сам прошел теми же путями, что и объекты его критики. Письма показывают плотность и слитность атмосферы, которой дышали в 1910-е годы все слои литературного сообщества. В то же время отчетливо видно отличие позиции поэтов «Центрифуги»: их не волнуют сами мистические прозрения — для них важнее литературный стиль любого автора, будь то современный автор или средневековый философ-монах.

 

События весны-лета 1917 года, когда Аксенов на румынском фронте неожиданно оказался втянутым в политику, почти шутя, во всяком случае, с большой долей самоиронии связал свою политическую деятельность с большевистской ячейкой, и последовавшие за тем октябрьский переворот и Гражданская война резко изменили его социальный статус и потребовали нового самоопределения, которое он позднее настойчиво стремился увидеть в соотечественниках-современниках. О несколько игровом отношении Аксенова к революционным потрясениям 1917 года свидетельствуют его письма того времени. Большевики в его текстах тождественны анархистам, к которым он шутливо причислял и футуристов. Бобров даже использовал стихотворные строки Аксенова в полемической статье, направленной против литераторов «эсдеков», боровшихся за прекращение войны, противопоставляя им богемных футуристов: «Любуйтесь же, сограждане, / На вольности свои, / И да будут дороги каждому / Интересы страны, / А мы у Вас отпросимся; / Свободы трезвый тост: — / Мы на небо возносимся / Через Кузнецкий мост»58. Ироничное, достаточно пессимистическое и одновременно романтическое восприятие революции нашло отражение в прозе Аксенова, о которой мы скажем ниже.

В силу своей разносторонней образованности и политических преференций лета 1917 года Аксенов в дальнейшем оказался в роли партийного специалиста. В письме Боброву из Петрограда он написал летом 1918 года об одном случайном знакомом: «питает ко мне глубокое почтение, как к чрезвычайно сильному марксисту. В этом приятном заблуждении я и держу 27 всех здешних»*. Эта новая роль не могла не повлиять на тональность его литературных рецензий. Однако он всегда был свободен от догматического следования новым заповедям и позволял себе иронизировать над марксистской фразеологией коллег. (Это отношение ясно прозвучало в эссе 1922 года «К беспорядку дня. Введение в эстетику»*.) Вероятно, его восприятие событий можно определить так: Аксенов принял революцию, но не желал принимать сопровождавший ее мусор всевозможного приспособленчества.

 

Накопленные в годы войны литературные впечатления получили своеобразный итог в большой статье, опубликованной уже после революции в журнале «Печать и революция» и хлестко названной «К ликвидации футуризма»*. В ней дан развернутый анализ истории русской поэзии с конца XIX века до момента публикации статьи в 1921 году. В рамках вступительной статьи невозможно подробно разбирать многостраничные тексты Аксенова, приходится выхватывать отдельные наиболее существенные для его творчества мотивы, фрагменты, высказывания. В статье 1921 года он подчеркнул значение для русской литературы творчества Хлебникова: «В. Хлебников, как бы к нему или, верней, к его поэзии ни относиться, является родоначальником всей новой, недавно, а теперь всей современной русской поэзии <…>». Критик попытался сформулировать и специфику хлебниковской работы со словом. Он писал: «Мысль об относительном значении времени приобрела у него характер навязчивой потребности обосновать собственную теорию совпадения двух точек в этой форме познания. Относительность всякого суждения привела к необходимости обосновать практически доказательство относительности всякого понятия и повела к маниакальному упражнению в придавании любому корневому реченью всевозможных значимостей»* 59. Спустя два года Аксенов снова размышлял над феноменом Хлебникова, рецензируя для «Печати и революции» публикацию отрывка из «Досок судьбы». Неожиданная резкость этой рецензии, разоблачающей цифровую мистику хлебниковских вычислений, одновременно была направлена против мифологизации образа поэта и против тех, кто создавал легенду о нем. Она отражала внутрилитературную борьбу начала двадцатых. Аксенов использует для характеристики Хлебникова понятие «дегенерат», что производит крайне неприятное впечатление на читателей. По мнению критика, мысль Хлебникова, «как и его редкий поэтический талант способна была совершать только очень короткие усилья, падая затем в область механического процесса нанизывания подобных самим себе элементов»60. Интересно сравнить это мнение с рассуждением о специфике мышления поэта, высказанное Мандельштамом в его более теплой статье того же времени: «Поэзия Хлебникова идиотична, в подлинном, 28 греческом значении этого слова. <…> Он дал образцы чудесной прозы, — девственной и невразумительной, как рассказ ребенка, от наплыва образов и понятий, вытесняющих друг друга из сознания»61. Творчество Хлебникова продолжало оставаться в поле внимания Аксенова — 30 мая 1924 года он сделал в ГАХНе доклад на вечере, посвященном В. Хлебникову.

 

В обзорной статье «К ликвидации футуризма» была сформулирована и оригинальная аксеновская концепция творчества Маяковского как преимущественно лирического поэта, поэта любовной темы, ведущего свое происхождение от блоковской традиции. Но в отличие от обычного сближения Маяковского и Блока в связи с интересом обоих к фольклорной стихии в первых послереволюционных выступлениях, Аксенов делает акцент на любовной теме и ее решении. Он писал: «Ранние вещи этого неплодовитого поэта (он читал много и поэтому кажется, что им написано не меньше Брюсова) обнаруживают сильное влияние Блока. Это характерно: Блок был одним из наиболее бесплотных символистов и наиболее усердным непринимателем мира, даже обходясь без санкции Второго Пришествия. Только Маяковский проявлял больший темперамент, и его требования к Прекрасной Даме были гораздо определенней, чем у Блока, а огорчения развертывались не в тихую грусть, а в бурный протест, переходивший в протест социальный». В рецензиях начала двадцатых Аксенов приветствовал появление едва ли не каждой новой книги Маяковского. Однако, как мы увидим ниже, он критически отнесся к трактовке поэтом своей жизни в автобиографии «Я сам»62.

Главным выводом критика-историка новейшей русской поэзии в обсуждаемой статье стала констатация конца футуризма, повторяющего судьбу символизма: «Он не признан только теми самыми людьми, которые в свое время не признавали и его предшественника, он распространен в той же мере, как и тогдашний символизм; но, как и тогдашний символизм, подвергается фракционному дроблению, в его собственной среде возникают внешне тождественные ему по технике группы поэтов, претендующие на звание новых школ, провозглашающих разнообразные, но быстро забывающиеся программы и определенно отмечающие, что футуризм, как литературная секта перестал существовать, а как литературное движение — разлагается». Эта установка лежит в основе двух больших статей Аксенова о творчестве и поэтической личности Маяковского, о которых будет сказано ниже.

Характеристику современной ситуации в поэзии Аксенов строит на анализе социального положения представителей различных поэтических группировок. Этот анализ, несомненно, находится в самом близком родстве с 29 «вульгарной социологией» двадцатых годов, но автор проявляет при этом тонкость наблюдений и честную точность оценок. Отличительной чертой его текстов был абсолютно самостоятельный подход к анализу социальной почвы художественных процессов, неортодоксальные характеристики социальных слоев и групп. Благодаря этому, в наше время «вульгарная социология» аксеновских статей вызывает скорее любопытство, чем раздражение. Впрочем, читатель сам может оценить правоту его суждений.

Короткие журнальные рецензии Аксенова начала 1920-х годов разнообразны в жанровом отношении: в одних он остается полностью в рамках литературной критики — судит о качестве переводов, о стиле и т. п., в других — главным становится гражданская позиция автора. Именно так написана рецензия на книги В. Шкловского «Революция и фронт» и «Эпилог»63. Аксенов обрушивается на коллегу-литератора за авантюрное отношение к революции и надменно-презрительное, как он считает, отношение к солдатам. Он не может и не хочет отрешиться от собственного опыта фронтового революционера. В искренность его демократизма веришь. Этот барин помещик, терявший в революцию состояние, писал Боброву о своих потерях без гнева и с полным пониманием крестьянской психологии. Он также напоминал Боброву о том, что после векового рабства свободными сразу не становятся. Сам Аксенов сотрудничал с солдатами, с азартом выпускал фронтовую большевистскую газету. Ужаса Шкловского перед поднявшейся стихией темной народной массы он не разделял и Шкловского осуждал. Автор «Революции и фронта» ответил на критику64. Позже они встречались, но той рецензии Шкловский не забыл и не простил.

Знакомство с большим числом литературных рецензий, опубликованных в журнале «Печать и революция» в 1921 – 1923 годах65, позволяет увидеть (разумеется, в разной степени) и позиции Аксенова критика, и индивидуальную остроту его суждений, и глубину осмысления оказавшихся в поле его внимания самых разных произведений русской и мировой литературы. Как и некоторые его коллеги, он внимательно рецензирует многочисленные переводы западных авторов. В коротких заметках появляются яркие характеристики мастеров: Лонгфелло, Джозефа Конрада, О’Генри и др., а также квалифицированные суждения о переводах. Аксенов оценивает последние публикации мэтров русской литературы Брюсова, Белого. Разбирая книгу В. Ховина о В. В. Розанове, он дает свою характеристику его творчества. Заинтересованно обсуждает рецензент литературную судьбу одного из видных теоретиков итальянского футуризма Дж. Папини. С особым вниманием он, так же как и Брюсов, анализирует новое поколение поэтов, стремясь уловить штрихи будущей литературы в явно несовершенных опусах молодежи. Общее впечатление от этих рецензий — поразительная широта интересов и знаний.

30 Написанная в 1919 году статья о творчестве Аристарха Лентулова* заканчивала, если говорить о ее идейном содержании, период «доконструктивистского» восприятия живописи. А если рассматривать литературную сторону, в ней заметно продолжающееся увлечение эффектными формулировками и характеристиками в описании атмосферы художественной жизни авангардистов, сочетающееся с демонстративно деловитой подачей формального анализа — разбора профессионально-ремесленных моментов живописи и включением в текст в большей степени, чем ранее, анализа социологического. Аксенов повторяет композицию первой монографии — ее двухчастность, разделив очерк на «Жизнь» и «Творчество».

Это дало автору возможность отнести социологические наблюдения к общей картине эволюции художественной культуры начала века. Они используются для объяснения связи художественных явлений с изменениями идейной атмосферы в обществе, отражающими в свою очередь экономические и политические процессы. Само же художественное творчество, в подаче Аксенова, подчиняется лишь логике внутрихудожественных задач — логике единоборства мастера с материалами.

 

В рецензиях на художественные выставки, которые Аксенов публиковал в 1925 году в журнале «Жизнь искусства»*, он судит о современной живописи, в общем, исходя из уже сложившихся ранее критериев. Но при этом проявляет завышенные ожидания к появлению качественно нового искусства. Возможно, он ждал от станковой живописи того же прорыва в новизну, с которым он встретился в театре и сценографии. Так, для него по-прежнему Машков хороший живописец («пишет-то хорошо»), но нелепым выглядит его участие в АХРРе под лозунгами «революционного искусства».

При этом уже ясно видны и некоторые изменения подходов. В критических обзорах выставок Аксенов судит о современном искусстве уже с позиций конструктивиста, отказавшегося от «безнадежной устарелости» беспредметников. С симпатией, но все же весьма критично относится он к молодым остовцам, констатирует упадок бывших бубнововалетцев в ОМХе. Резко отрицательно пишет критик о художниках АХРРа, рекомендуя им «поучиться рисовать» у Пикассо, которым попрекал его лидер ахрровцев А. В. Григорьев.

Разочарование Аксенова, горячего поклонника новаторского творчества Пикассо и Любови Поповой, в беспредметном искусстве — существенный момент в эволюции его эстетических взглядов и характерный штрих изменения вектора художественной культуры тех лет. Разумеется, мы говорим здесь не об изменении государственной политики, характеризуемой лозунгом 31 «назад к Островскому», а о глубинных процессах не только в советской, но и в европейской художественной культуре. Четко и точно зафиксировал этот момент в 1923 году Н. Н. Пунин. Он констатировал, что в художественных кругах происходит «быстрый и сокрушительный рост личностей». «В процессе этого роста, — утверждал критик, — новое искусство приходит, время от времени, к полному отрицанию тех начал формы, которые десять лет назад были или представлялись общими для всего отрезка нашего времени». Теперь художник, по мнению критика, «отталкивает от себя индивидуальное право деформировать жизнь», протестует против «всякой революционности в искусстве». Ожиданиям Аксенова созвучно и такое суждение Лунина: «Здесь как бы замыкается кривая пути, начало которого — изображение окружающего, а конец — кто знает, может быть, тоже — изображение окружающего, преображенного, но это уже другой вопрос, и он еще будет поставлен»66.

 

С 1920 года к двум музам, вдохновлявшим перо Аксенова, присоединилась третья — Мельпомена. Сотрудничество с Мейерхольдом в его театре повлекло за собой необходимость участвовать в бурной околотеатральной деятельности: в борьбе за театральное здание, в диспутах и дискуссиях, в рецензировании спектаклей. В этот период в теоретических установках Аксенова нигилистическое отрицание не просто устаревших художественных форм и приемов, но искусства в его традиционных видах и жанрах причудливо и парадоксально переплеталось с продолжением поэтического творчества в тех же самых традиционных жанрах и суждениями об искусстве современности с высоты многовековой культурной традиции. Более того, сами доказательства нигилистических положений выстраиваются в его текстах на базе серьезных исторических экскурсов.

Вместе с большой группой деятелей искусства первых послереволюционных лет, настроенных не просто на авангардные формы, но на решительную перестройку всей системы искусств в их взаимодействии с практической жизнью, Аксенов мучается вопросом: «Что надо делать теперь. Какие живые движущие начала еще остались у нас, что надо использовать как движущие силы в создании новых форм». Наиболее резко эти вопросы звучат в небольшой статье «Театр в дороге»*, здесь же высказаны и наиболее радикальные предположения о будущем театра. Важно отметить при этом, что, описывая ситуацию с театром, как абсолютно не отвечающую запросам современности и требующую немедленных изменений, Аксенов не может сдержать своего восхищения блестящими спектаклями славного сезона 1921 – 1922 годов — сезона «Великодушного рогоносца», но и «Федры», и «Принцессы Турандот». Разумеется, выступая с позиций определенного лагеря, он не называет спектаклей оппонентов, но его впечатление 32 от сезона складывалось, несомненно, и из этих праздников театра. Десять лет спустя в книге «Сергей Эйзенштейн. Портрет художника»* радикальный ниспровергатель старого театра признавался, что уже к моменту опытов с постановкой «Противогазов» в заводском цеху в 1924 году он «считал всю затею зряшной». «Это происходило оттого, — объяснял он, — что я в предшествующие годы со слишком большой поспешностью хоронил профессиональный театр и провозглашал время свободного лицедейства в цехах уже наступившим».

При более внимательном чтении понимаешь, что весь пафос «театроборческой» статьи («Театр в дороге»*) на деле сводится к утверждению опыта мейерхольдовского театра. С ним Аксенов был самым тесным образом связан на протяжении почти десятилетия, в течение которого был написан целый цикл статей об этом театре, о его идеологии и художественных приемах, о его новаторстве, о гении Мейерхольда и открытиях Поповой.

Известно, что именно Аксенов был первым историком послереволюционного мейерхольдовского творчества и его театра. Большинство приведенных им сведений о подготовке спектаклей, о возникновении и реализации тех или иных творческих замыслов вошло в историю театра. Здесь необходимо еще раз подчеркнуть роль Аксенова как реального и активного участника творческого процесса и самого активного сотрудника Мейерхольда в его усилиях по организации и сохранению театра.

 

Их сотрудничество началось с несостоявшегося «за отсутствием средств» массового действа в Москве на Ходынском поле в честь III конгресса Коминтерна. Можно предположить, что эта работа и свела вместе Аксенова, работника Наркоминдела (или недавнего работника), введенного в комиссию по организации празднества, и Мейерхольда, до весны 1921 года возглавлявшего Театральный отдел Наркомпроса. А осенью Аксенов уже заведовал драматургической лабораторией Театра «РСФСР Первый».

Полтора года спустя в отсутствие Мейерхольда Аксенову пришлось пре одолевать массу препятствий для сохранения театрального здания, используя дипломатические способности, военно-стратегические приемы и знакомство с наркомпросовскими чинами в лице А. В. Луначарского, Д. П. Штеренберга, В. Я. Брюсова и других. Все это совершалось одновременно с исполнением обязанностей по театру, который в это время существовал как мастерская Мейерхольда в ГВЫРМе, написанием пьесы «Тиара века» (по П. Клоделю), репетициями по ней же, хлопотах о пополнении репертуарного портфеля и пр.

О лихорадочном ритме тех месяцев говорят строчки из его письма Мейерхольду (письмо от 13 августа 1922 года*): «Последние две недели живу в коридорах Наркомпроса, потому что Театра действительно мы могли 33 лишиться. <…> до Шекспира я так и не добрался. Да, признаться, доберись я даже, вряд ли что-нибудь смог бы написать: эти жилищные дела требовали таких физических перемещений, что писать совершенно было невозможно, а работать головой приходилось в сторону уничтожения фактических Розенкранцев<…> Тиара века в первой части почти поставлена в голосе, вторая все еще не переписана <…>».

Возможно, Аксенов заинтересовал Мейерхольда как знаток старого английского театра, который привлекал режиссера как одна из форм «более театрального театра». Аксенов вел в ГВЫРМе-ГВЫТМе спецкурс или «класс» по теме «Английский театр». Известно, например, что С. М. Эйзенштейн ставил в 1921 году по программе этого класса «Венецианского купца» Шекспира67. Рассуждая о «подлинно театральных эпохах», Мейерхольд цитировал Л. Тика, который находил близость староанглийской сцены и древнегреческого театра68. По-видимому, не случайно одной из первых работ ГВЫРМа, объединивших Аксенова, Попову, В. М. Бебутова и Эйзенштейна, был тиковский «Кот в сапогах». Аксенов писал позднее в книге об Эйзенштейне, что этот молодой режиссер «играл роль неутомимого подстрекателя, находившего неистощимые технические оправдания самым фантастическим предположениям и догадкам Поповой и Бебутова, которые им самим казались возможными только в пожеланиях».

В театре Мейерхольда работали над несколькими пьесами в переводах и переделках Аксенова: «Тиара века» П. Клоделя, «Великодушный рогоносец» Ф. Кроммелинка, «Дом, где разбивают сердца» Б. Шоу. Тогда же по программе Драматургической лаборатории он перевел и кроммелинковского «Златопуза». Известно, какое значение не только для театра Мейерхольда, не только для русского театра двадцатых годов, но для мирового театрального искусства двадцатого века имела постановка «Великодушного рогоносца». В творчестве Аксенова это был эпизод замечательный и очень важный. Следует подчеркнуть его роль как переводчика и пропагандиста пьесы Кроммелинка. Сам Аксенов высоко и серьезно оценивал эту пьесу, видел ее место в истории европейской драматургии в аспекте английских влияний (Бен Джонсон) на бельгийскую литературу (через усилия Ж. Эккаута)69. С. Бобров писал в 1922 году о переводе Аксенова: «Его Кроммелинк облаконичен до формулятивной выразительности и его собственных трагедий и его “Елизаветинцев”, язык прост, богат, солиден. А Мейерхольд вдунул в эти слова трагикомедию современника, по тысяче деталей знакомую всякому. Зал живет и дышит на “Рогоносце” — это ли не “соборность”?»70

Но Аксенов не просто выступил переводчиком пьесы, он принял самое активное участие в подготовке спектакля, а после его осуществления первый обобщил и теоретически обосновал новаторство его сценографии. В 34 серии статей о театре Мейерхольда* едва ли не главную роль автор отводит Л. С. Поповой. Новые принципы оформления, которые он пропагандировал, хорошо известны как театральный конструктивизм. (Аксенов использовал термин сценический конструктивизм.) Главным идеологом и практиком нового направления уже с 1922 года он называл Л. С. Попову. Критик писал тогда в журнале «Зрелища» («В пространство»*) о «долгой теоретико-экспериментальной работе», о том, что результатом мы «обязаны <…> исследовательскому самоотвержению и педагогической выдержке проф. Л. С. Поповой, создавшей и развившей практически систему максимально-полезного действия».

Хорошо известна высокая оценка Аксеновым творчества Поповой, изложенная в его статьях о художнице*. Отметим лишь ясное понимание автором связи изобразительных (точнее станковых) и театральных работ Поповой. На примере этого мастера в статье «Посмертная выставка Л. С. Поповой»* критик воспроизводит логику эволюции русской авангардной живописи в ее наиболее характерном варианте. Отмечая увлечение юной Поповой произведениями Врубеля и обосновывая значение этого «кубиста до кубизма» для всего ее дальнейшего творчества, Аксенов демонстрирует верность и своим юношеским интересам. Он утверждал «непрерывную прямую <…> развития ее [Поповой. — Н. А.] деятельности» и «крайне устойчивые основания, тех разделений пространства, которые ложились в начало всякого ее создания». При этом критик рассматривает станковые произведения Поповой уже не только с точки зрения реализации в них живописного новаторства, как он описывал творчество бубнововалетцев и парижских художников предвоенных лет, но и с позиций конструктивизма.

«Так называемый сценический конструктивизм, — писал Аксенов в статье “К постановке "Ночи"”*, — начав с весьма широковещательной программы полного отказа от эстетических методов работы, попав на сцену, слишком быстро стал проявлять признаки чрезмерной приспособляемости к окружающему и в данное время почти выродился в декоративный прием, правда, нового стиля. Авторы сценических “конструкций”, либо рассматривали их, как величину самодовлеющую, либо подчиняли их заданиям самодовлеющей же игры актеров — началу опять таки эстетическому. И таким образом, все оставалось по старому — искусство для искусства, форма для формы процветали <…>»

В творчестве Поповой ему виделось иное, более глубокое и перспективное содержание конструктивистского этапа в искусстве. Уже в 1924 году с большой чуткостью и широтой взгляда оценил Аксенов значение не просто формальных примет, но формотворческих возможностей конструктивизма, родившихся в театре, для его выхода в архитектуру и быт — превращения их в стилевой канон, который он, увлеченный своей героиней, назвал 35 «каноном Поповой». В деятельности этого мастера критик-историк обнаружил выход из тупика, в котором оказались приверженцы конструктивистско-производственнической доктрины на первом этапе — тупика, о котором он сам писал в статье «Театр в дороге».

Спектакль «Земля дыбом» убедил Аксенова, что «Л. С. Попова, осуществив первую конструктивную работу большого масштаба и имея крупный и несомненный успех, показала, что выход из лаборатории для художника возможен и своевременен, метод же определяется бытием, а не сознанием. <…> Спектакль, — писал он в статье “Л. С. Попова в театре”*, — по ее мнению, должен был явиться демонстрацией организованного быта и этим путем служить строительству новых общественных форм».

Восторженное отношение к Поповой как художнику и человеку характеризует и самого автора, постепенно теряющего к этому времени и программную объективность, и изощренную парадоксальность, свойственную его более ранним критическим работам. Удивительно человечно, без какой-либо официальной риторики пытается объяснить Аксенов переход Поповой от чисто формальных художественных проблем на позиции социального служения — видит истоки этого в самом творчестве художницы: «Революция только обострила для Л. С. Поповой необходимость немедленного решения вопроса». В переходе Поповой на позиции конструктивистской эстетики и практическом воплощении этой эстетики в театральном оформлении, книжном и текстильном дизайне увидел Аксенов естественный и закономерный выход художника из кризиса, к которому пришло к тому времени беспредметное творчество в его станковом варианте.

 

Работа в театре: близость к Мейерхольду, сотрудничество с Поповой, заинтересованность первыми постановками Эйзенштейна, активное рецензирование множества спектаклей в театральной периодике — все это было чрезвычайно важно для Аксенова, несомненно, влияло на эволюцию его эстетических позиций, но далеко не исчерпывало его творческой деятельности, возможно даже не было ее главным содержанием. В первой половине двадцатых годов Аксенов проявлялся и был известен, прежде всего, как поэт, литературный критик и теоретик, имевший определенный авторитет в поэтических кругах. Его новые стихи в небольших подборках были тогда опубликованы в нескольких сборниках. Не случайно одно время он возглавлял Союз поэтов. По-видимому, именно авторитет Аксенова и его репутация поэта-футуриста спровоцировала ошибку В. Каменского, указавшего в воспоминаниях его имя среди участников «Первого журнала футуристов»71. Илья Сельвинский, хорошо знавший Аксенова по Литературному центру конструктивистов, писал в мемуарах: «Аксенов — фигура по-своему исключительная. В искусстве он был всем!»72

36 А Брюсов в обзорной итоговой статье 1922 года при характеристике группы поэтов «Центрифуги» назвал Аксенова «наиболее оригинальным представителем группы»73. С. Бобров, рецензируя в 1922 году сборник «Экспрессионисты» (Е. Габрилович, Б. Лапин, С. Спасский, И. Соколов), упрекал молодого поэта Ипполита Соколова (в будущем теоретика киноискусства) в подражании Аксенову: «Зачем определенно неспособному к стихотворству Соколову надобно переписывать аксеновские “Неуважительные основания”, сдабривая своей фармакологически-сперминной эротикой эти упражнения?»74

Бобров заметил подражание приемам Аксенова в поэзии молодого поэта, отношение к Ивану Александровичу как к поэту, включающее и восприятие его личности, отразилось в посвященных ему стихах других авторов. Мы приводим подборку таких посвящений Боброва, Т. Левита, Ечеистова, Лапина.

У самого Аксенова в послереволюционные годы стихи стали проще по форме, метафоры естественней. Образ в лирике этих лет, как и в более ранних стихах, возникает, как правило, из описания, а не из фиксации действия: строится на натюрморте-метафоре. Так стихотворение, посвященное Боброву*, — это портрет в интерьере с приметами деятельности героя: очки («зрение шлифовано в чечевицах»), шахматы, работа статистиком (арифмометр), типография («Набор упал из очень клетчатых касс»). Отчетливей, чем прежде, теплее, душевнее стало эмоциональное содержание стихов. В стихотворении, написанном осенью 1918 года в альбом Кара-Мурза*, трогает благодарность поэта за радушие хозяев и чудесным образом сохраненный уют дома:

Стакан освещен без блика
Рюмка и алый ликер <…>
Так на обитаемом острове
Среди необитаемых дней
Мы состязаемся тостами
У непогасших огней <…>

Уже говорилось о том, что Аксенов входил в литературу в достаточно зрелом возрасте — самая первая публикация, о которой нам известно, появилась, когда ему было уже двадцать семь лет. А первый сборник стихов вышел еще через пять лет. Все написанное ранее, по свидетельству С. П. Боброва со ссылкой на самого автора, безжалостно уничтожалось. В стихах, пришедших к публике в середине десятых, Аксенов никогда не выступал в роли влюбленного юноши, скорее, в роли разочарованного сноба, который существует, «потому что носит монокль». Но в двадцатые годы вместе с большой любовью пришла потребность в лирическом воплощении 37 чувства. В поэтических сборниках середины двадцатых, издаваемых Всероссийским союзом поэтов, Аксенов публикует стихи, обращенные к Сусанне Мар. В 1925 году они поженились.

В 1920 году вышла первая публикация прозы Аксенова, которая оказалась единственной. Текст под названием «Непримиримый»75 трудно определить как рассказ — он производит впечатление фрагмента большого произведения. Несомненно, этот текст связан с большим романом «Геркулесовы столпы романтизма», над которым Аксенов начал работать в 1917 году. Можно оценить его как этюд к большому произведению. Элегическое описание одичавшей после войны Европы, которую он сравнивает с Римской империей после нашествия варваров, сменяют социальные темы новейшей истории: «Дальше начинается не шестнадцатый век, а нечто в роде четвертого». Использовав свои впечатления от пребывания в Румынии в годы войны, автор в условных декорациях некоей (но определенно европейской) страны в выразительных импрессионистических зарисовках запечатлел свое видение того, как война порождает революцию. Это убеждение вырастает из собственного опыта фронтовика. В описании митингов и беспорядков, гнева и крови передано чувство солдат по обе стороны фронта: чувство одной судьбы и одной тоски с теми, кто в окопах, и чувство обиды, перераставшей в потребность мести тем, кто правит. Помимо военных переживаний в этюде «Непримиримый» запечатлен и опыт послереволюционных лет. В той же условной, мифологической манере фиксируются и реалии новой жизни: «преувеличенные бицепсы рабочих существуют главным образом на избирательных плакатах», «На площади стало тихо, как на душе социал-предателя, получившего ответственный пост и пробирающегося в коммунисты» и т. п.

К концу двадцатых годов поэзия постепенно уходит из творчества Аксенова. В середине десятилетия, несмотря на неудачу с публикацией романа «Геркулесовые столпы романтизма»*, начатого еще в 1917 году в румынском плену, он попытался продолжить работу прозаика: написал рас сказы «Благородный металл»* и «Письма светлых личностей»*. Произведения Аксенова в общих чертах укладываются в привычное представление о прозе двадцатых: авантюрные сюжеты, романтичность, ирония с оттенком горечи…

Роман «Геркулесовы столпы романтизма»* Аксенов в какой-то степени ориентировал на причудливую композицию сочинений Лотреамона, исследованию жизни и творчества которого посвятил себя герой этого произведения. Действие переносится из Москвы в Париж, из Парижа в Монтевидео, потом неожиданно в Монголию… Сюжетные линии то надолго исчезают из повествования, забываются читателем, то неожиданно возникают вновь. Отдельные фрагменты текста производят впечатление яркостью и 38 выразительностью описаний. Картина Москвы, увиденная с высоты — интересная параллель живописным панно Лентулова и возможно вдохновлена ими. (Это чувствуется при сравнении эпизода из романа, где герой смотрит на город с высоты колокольни Ивана Великого с анализом живописи в очерке «Аристарх Лентулов»*.) Описание пронунсиаменто и уличных беспорядков в южноамериканском городе предвосхищает подобные картины, многократно возникавшие в течение XX века в литературе и кино. Монгольские эпизоды романа открывают линию романтических, с мистическим привкусом, повествований (в прозе и кино) о событиях в том краю, куда послереволюционная волна выкинула сотни энергичных и воинственных авантюристов.

Построенная по эпистолярному принципу повесть «Письма светлых личностей»76 состоит из писем лиц, разных по национальности и статусу. За текстами встают выразительные образы, слепленные автором с большим драматургическим мастерством, острой иронией и знанием экзотического материала. Появляется и неоднозначно трактуется тема русского эмигранта: то ли проходимца, то ли советского агента, то ли что-то иное… Повесть написана в отрывочной манере монтажа фрагментов. Ее композиция абсолютно оправдана замыслом.

При чтении революционных эпизодов в произведениях Аксенова неоднократно возникает тема беспринципных авантюристов и их участия в исторических событиях. Наиболее ярко это проявлено в романе «Геркулесовы столпы» (события в Парагвае, образ Скрама и др.). Создается впечатление, что моральная атмосфера двадцатых годов провоцировала скептицизм, иронию и отчуждение писателя от революции, отразившиеся в его прозе.

Наиболее интересным и цельным представляется рассказ «Благородный металл»*. Здесь в большей степени, чем в романе, Аксенов углубляется в психологическую разработку характеров, точнее — характера. Несмотря на полярную противоположность судеб, проникновение автора в переживания героя передано так убедительно, что возникает ощущение лирического высказывания. Это естественно — ведь перед нами проза поэта. Как друзья Аксенова по Центрифуге, герой рассказа принадлежал к кружку студентов Московского университета, был членом Общества свободной эстетики. Аксенов отдал персонажу и некоторые детали своей биографии: он так же, как и автор, служил в штабе, был выбран солдатами делегатом… Еще важнее, что глазами своего героя Аксенов смотрит на Москву своего отрочества и юности. И эти воспоминания, и этот новый взгляд на Москву двадцатых годов — наиболее интересный слой в составе рассказа. Через трагическую судьбу героя Аксенов ставит вопрос о судьбах отдельных людей в катастрофе революции. Герой, для характеристики которого автор использует 39 метафору «благородный металл», не может легко вписаться в новую действительность, слиться с ней. Но он не может понять, в чем же его вина, не может смириться со своей судьбой: «не могло быть справедливым и просто возможным, что бы такой человек, каким он себя знал, оказался вычеркнутым за полной ненадобностью».

Рассказ «Благородный металл» не датирован в машинописи, по-видимому, он был написан в 1927 году. Аксенов, входивший в то время в группу Литературный центр конструктивистов (ЛЦК)77, представил свой текст на обсуждение коллег. По сохранившемуся протоколу дискуссии78 можно понять, что литераторы, прочитавшие повесть, были явно смущены. Это было общее состояние, хотя реагировали они по-разному: одни демонстрировали раздражение и возмущение, другие проявляли робкие попытки оправдать и защитить автора. Е. И. Габрилович сетовал на выбор неудачного сюжета, но оценил «сложную и изысканную» прозу, которую «необходимо читать фразу за фразой»79. Несколько более критично, но то же самое высказал В. Ф. Асмус. И. К. Сельвинский отважно заявил, что на него произведение «произвело сильное впечатление»80. В защиту Аксенова высказался А. П. Квятковский, за что получил гневную отповедь от К. Л. Зелинского. В. М. Инбер осторожно говорила о психологичности рассказа. Аксенов слегка демагогически представлял свой текст как вполне советский и идеологически выдержанный.

К мыслям о человеческих судьбах самых обычных людей, оказавшихся в водовороте революционных событий, разрушивших весь привычный уклад и нормальный быт, Аксенов постоянно возвращался в своих текстах. В 1925 году была опубликована его небольшая рецензия на спектакль Театра Мейерхольда «Мандат»* по пьесе Николая Эрдмана. В ней Аксенов как всегда дает великолепный формальный анализ пьесы: обнаруживает ее конструкцию, указывает на традиционные источники использованных автором приемов. На первый взгляд комедия обсуждается здесь с абсолютно советских позиций. О персонажах Эрдмана Аксенов пишет: «Это люди, не желающие выйти из пределов своего допотопного мироощущения и желающие устроить свое существование на доисторических СССР основаниях». Однако, разъясняя художественный эффект спектакля как неожиданное превращение персонажей из масок, в виде которых драматург и режиссер представили их, в живых людей, Аксенов вскрывает трагическую основу действительности, комедийно обыгранной в пьесе и в спектакле: «Не теряя ничего в смысле смешного, организованный таким образом текст раскачивает ощущения аудитории от взрыва хохота до сострадания и подавленного ужаса перед гибелью существ, которых он только что принимал за маски, но которые оказываются современниками его существования, современниками кое в чем не чуждыми и самому зрителю». В строках театральной 40 рецензии на очень смешную комедию возникает неожиданная серьезность и невеселые размышления о жизни и судьбе современников.

Вместо социологических выкладок в текстах Аксенова все чаще звучат слова о личности и характере отдельного человека. В 1932 году Аксенов предложил издательству «Федерация» сборник рассказов «Любовь сегодня», некоторое представление о котором мы можем получить только из внутренней рецензии А. Селивановского*. Текст отзыва открывается «словами из авторского пространного предисловия», раскрывающими замысел Аксенова: «Рассказы посвящаются раскрытию тех общественных отношений, которые строят социалистическую этику и ее прикладное, отдельное, рефлекторное действие — социалистическую мораль». Далее критик упрекает автора в «склонности к самодовлеющей психологизации, оторванной от анализа общественных отношений», делает еще ряд упреков, справедливость которых трудно оценить в отрыве от текста, и предлагает отказаться от публикации. В любом случае, ясно, что Аксенов написал рассказы о современниках, об особенностях бытовых и нравственных отношений людей в России двадцатых годов.

 

Как мы уже убедились, теоретические статьи и критические выступления постоянно соседствовали в творчестве Аксенова с поэзией, прозой, переводами. При разговоре о его теоретических взглядах двадцатых годов необходимо упомянуть статью 1922 года «К беспорядку дня»*, написанную еще до его сближения с Литературным центром конструктивистов (ЛЦК) и представляющую собой своеобразную параллель ранним статьям о судьбах театра. В ней в духе времени утверждается тезис об утилитарности искусства. Но, как и в статьях о кризисе театра, Аксенов уверен в необходимости искусства, в необходимости поэзии… Автор приходит к выводу о связи искусства не столько с разумом, сколько с инстинктом. В этом утверждении намечается и сказавшееся позднее расхождение между Аксеновым и признанным теоретиком ЛЦК К. Л. Зелинским в вопросе о роли логического, смыслового начала в творчестве, прежде всего в поэзии81.

Если в аксеновской статье «К беспорядку дня» эпатирующие читателя рассуждения об инстинктах и функциональных потребностях человека в пище, в защите от природной среды, в потребности размножения заменить традиционным противопоставлением разума чувству, то получится, что Аксенов выступает защитником традиционной сферы функционирования искусства. Правда, в новейшей редакции искусство выступает не просто в роли аккумулятора и репрезентанта эмоциональной жизни человека, как это могло прозвучать у его предшественников, но с добавлением фрейдистских принципов становится сублиматом переживаний, связанных с инстинктом размножения, особенно в варианте несчастливого развития событий.

41 По Аксенову, роль искусства заключается в его способности моделировать чувства человека-художника в произведении и тем самым давать возможность другим людям пережить их. Великие произведения искусства, например, трагедии Софокла — это прочные модели, утверждал он. Такое добротное «строительство» доступно немногим. У рядовых авторов модели выходят не прочные, не живут и не работают так долго, как творения гениев. В обсуждаемом здесь тексте экстравагантным выглядит, может быть, не столько само утверждение Аксенова, что любое действие, имеющее «своим предметом чувства человека», называется действием эстетическим, сколько разъяснение этого тезиса: рассуждение о том, что эстетические действия совершают и провизор, добавляющий сладость в микстуру, и мать, шлепающая ребенка, и хирург, делающий анестезию.

Строительство стойких моделей чувств, по Аксенову, несомненно, действие эстетическое. Художники на протяжении веков пытаются открыть законы прочного построения моделей — установить каноны. Перейдя на почву современных художественных споров, Аксенов перечисляет эстетические принципы прежних направлений в искусстве. Он формулирует канон беспредметности как «инстинктивные построения» и конструктивизма — как «инстинктивные принципы инстинктивных построений». Таким образом, смысл всего рассуждения из двадцати параграфов сводится к утверждению конструктивизма как метода, основанного на проектировании — на проникновении в сам механизм построения моделей чувств. В этих рассуждениях уже видна почва для сближения Аксенова с литераторами-конструктивистами.

 

В первой половине двадцатых годов Иван Александрович много болел, сказывались последствия фронта и особенно плена. Тем удивительнее выглядит его потрясающая творческая и просто деловая активность тех лет. Помимо театра Мейерхольда важнейшим полем деятельности Аксенова в середине двадцатых годов было сотрудничество с ЛЦК. Здесь он проявил себя, прежде всего, как теоретик и критик. В 1924 году Аксенов подписался под «Декларацией литературного центра конструктивистов»*, существовавшего в то время как секция при Всероссийском союзе писателей. В 1925 году конструктивисты направили Всероссийскому Союзу поэтов (ВСП), названному здесь «канцелярией Аполлона», открытое письмо, означавшее разрыв группы с этой творческой организацией82. Тогда же группой было принято решение о выходе Ивана Александровича из ВСП, где он несколько лет играл важную роль. Аксенов принял участие в подготовке сборника «Госплан литературы» (1925), где была опубликована его статья «О фонетическом магистрале»*. Для конструктивистских изданий был написан еще ряд текстов, часть которых была издана, другая сохранилась в архиве. 42 В «Тезисах»* к статье «Защита и прославление конструктивизма» он не только утверждает актуальность конструктивизма, противопоставляя его «деконструктивистам» ЛЕФа, но и через исторический экскурс во времена «Плеяды» утверждает закономерность и показывает механизм появления «нового словаря» и вообще «классового пересмотра языка». Здесь же формулируются и основные принципы литературного конструктивизма.

Однако при знакомстве с «конструктивистскими» текстами Аксенова создается впечатление, что его не так уж занимало манифестирование направления, больше интересовал анализ живого творчества и продолжение исследований в области теории стиха. В статье «О фонетическом магистрале»* автор демонстрирует применение формального анализа в наиболее жестком его проявлении — количественном подсчете звуков в стихах. Здесь сохраняется характерное для Аксенова в теоретических рассуждениях соединение всех видов искусства в единое целое, подчиняющееся общим законам эволюции формы. Он писал о поэзии: «Нечего говорить, что русский кубизм, быстро переименованный в футуризм, был верен своей теории обнажения приема и композиционных “осей”». Ясно, что эти рассуждения легко ложатся и на материал живописи. Его исследование убедительно доказывает правомерность избранного подхода и способность увидеть и показать читателю художественное (эмоциональное) содержание абсолютно формальных, на первый взгляд, элементов стиха — то, что В. А. Фаворский называл «содержанием формы».

В газете «Известия ЛЦК», приложенной к сборнику «Госплан литературы», опубликована и аксеновская статья «Международное положение»*, анализирующая ситуацию в послевоенной «левой» поэзии Европы и Америки. Автор без какой-либо детализации, не приводя большого числа имен, показывает, тем не менее, общие черты в лирике постфутуристического этапа. Он убеждает нас в закономерности появления конструктивистских принципов, связывая их не столько с самой эволюцией литературной формы, сколько с социальной потребностью в строительстве и стабилизации жизни (а значит, и в ее воплощении в литературе) после войны и разрухи.

Для сборника «Госплан литературы» предназначалась и большая статья о поэзии, оставшаяся в тот момент неопубликованной, но в переработанном виде вышедшая в 1926 году в журнале «Новая Россия». Первоначально она была задумана как сравнительный анализ двух поэтов Маяковского и Д. Бедного и называлась «Певцы революции»*. По шкале, если так можно выразиться, «революционной песенности» преимущество отдавалось Бедному. Опубликованная под названием «Почти все о Маяковском»83 статья констатировала огромное влияние творческого метода Маяковского на современную поэзию и одновременно заявляла о его устарелости. Для понимания позиции и эволюции Аксенова-критика нам важны оба варианта 43 статьи. В рукописи 1924 года запечатлелись и личная склонность Аксенова к эпатажу публики, и тактические установки соперничества и борьбы литературных групп.

Характерно, что в обширном обзоре «К ликвидации футуризма», о котором шла речь выше, Аксенов уделил Бедному лишь беглое замечание в скобках. Его имя возникло там лишь как иллюстрация влияния на современников Велимира Хлебникова, которого Аксенов называет «родоначальником всей современной русской поэзии (не исключая и творчества Демьяна Бедного, хоть я не сомневаюсь, — допускает автор, — что известный применитель свободного стиха будет крайне изумлен сообщением о такой своей наследственности)». Утверждение значимости Д. Бедного как истинно революционного поэта и новатора — это, возможно, тезис, оставшийся от полемики 1918 года — от желания поразить аудиторию, состоявшую в тот момент из настороженно и недоброжелательно воспринимавших пролетарскую революцию писателей. О литературном конфликте в Кавалерском корпусе Кремлевского дворца мы читаем в рукописи статьи.

Это был период в жизни Ивана Александровича, когда он чувствовал себя партийным литератором, выступавшим в чуждой среде. Именно так охарактеризован он в воспоминаниях Б. Зайцева*. К 1924 году сознание этой миссии уже меньше чувствуется в текстах Аксенова и в свидетельствах о его жизни, оно сохраняется скорее как внешний ритуальный жест. Но в статье «Певцы революции» критик все-таки воспроизводит открывшееся ему в 1918 году понимание поэзии Бедного, смело противопоставлявшего свое творчество эстетизму литературного окружения. Говорить сейчас о чрезмерности Аксенова в оценке Бедного значит ломиться в открытую дверь.

Отношение Аксенова к Маяковскому, как уже упоминалось выше, пережило сложную эволюцию. Он с интересом воспринимал стихи Маяковского в 1916 – 1917 годах, что отразилось в письмах к Боброву, серьезно анализировал его приемы в статье «К ликвидации футуризма», неоднократно с положительной оценкой рецензировал сборники поэта в начале двадцатых в журнале «Печать и революция». Но уже и тогда критически воспринимал трактовку поэтом своей жизни и творческой эволюции в автобиографии «Я сам». «Автобиография поэта всегда в значительной мере то, что Гете называл “дихтунг”, т. е. вымысел, писал Аксенов, — и критику приходится, относясь к таким явлениям, как поэзия, устанавливать границы между фактически бывшим с автором или поэтически им присочиненным, причем не последнюю роль в разборе играет установление причин отклонения от протокольно-точной записи автобиографии»84. Эта установка лежит в основе двух вариантов статьи Аксенова о творчестве и поэтической личности Маяковского.

44 В статье «Певцы революции» нас убеждают утверждения Аксенова, что авторский стиль Маяковского сложился и достиг зрелости в первые дореволюционные годы его творчества, что Маяковский преимущественно лирический поэт, что его лирика выше ангажированных агитационных стихов. Мнение Аксенова созвучно отношению к творчеству Маяковского, неоднократно высказывавшееся Пастернаком85. Интересной выглядит сравни тельная оценка Маяковского с Бедным, при которой совпали оценки Аксенова и Пастернака. В 1936 году на пленуме Правления ССП Пастернак с тем же вызовом, что и Аксенов на писательском собрании в 1918-м и в статье 1924 года, заявлял сидевшим в зале поэтам: «Начну с того, что я предпочитаю его [Демьяна Бедного. — Н. А.] большинству из Вас, я дальше скажу больше. Видите ли, товарищи, мне глубоко безразличны отдельные слагаемые цельной формы, лишь бы только последняя была первична и истинна. <…> И я скажу Вам товарищи, что Демьян Бедный не только историческая фигура революции в ее решающие моменты фронтов военного коммунизма, он для меня и по сей день остается голосом нашего народного движения, и Маяковский, гениальности которого я удивлялся раньше многих из вас и которого любил до обожания, на этом участке ни в какое сравнение с натуральностью Демьяновой роли не идет»86.

Изменение тональности в статье «Почти все о Маяковском», построенной фактически на том же материале, что и «Певцы революции», и достигнутом лишь изменением композиции (снятием сопоставления с Д. Бедным), свидетельствует об истинном — внимательном и доброжелательном отношении Аксенова к творчеству поэта.

Выше уже шла речь о чуткости Аксенова к современникам, переживающим с ним общую историческую реальность. Социологические представления о классах и прослойках соседствуют в его текстах с живым интересом к индивидуальным людям — к личностям. Теперь этот интерес все больше выступает на первый план в его критических разборах и исторических исследованиях. В статье «Певцы революции» он формулирует это как принцип: «Лирический поэт всегда интересовал современников своей личностью, и она во мнении потомства являлась, по-видимому, не меньшей ценностью, чем литературная ее проекция». Критический анализ творчества Маяковского Аксенов предварил лирическим вступлением: «Мне невозможно и сейчас отказаться от того обаяния, которое свойственно личности В. В. Маяковского; от впечатления той грузно и спокойно залегшей нежности и укрощенной грусти, которая пленяет всякого, хотя бы поверхностно ощутившего ее собеседника или мельком отметившего это явление наблюдателя. Это признание кажется мне гарантией моей критической беспристрастности».

В статье «Почти все о Маяковском» создан привлекательный образ талантливого 45 поэта, на первый взгляд вполне отвечающего требованиям современности и заслуженно пользующегося популярностью и любовью молодых современников. Аксенов убедителен в утверждении, что стиль Маяковского, сложившийся в его дореволюционной любовной лирике, был продолжен поэтом в стихах, посвященных революции. Однако критик полагает, что создать революционную лирику на таком же высоком художественном уровне, как лирика любовная, Маяковскому не удалось. Не отрицая ни его безусловного таланта, ни его искреннего желания служить революции, причину этой неудачи он видит во вторичности восприятия по этом событий — в его зависимости от официальной подачи информации. «Событий, которые он излагает к прославлению их, он лично не наблюдал. Революционные поэмы Маяковского строятся вокруг данных информационного отдела газеты и повторяют суждения ее передовых статей. <…> Мы подходим к тайне революционного стиля Маяковского — это стиль рекламы»87.

Успех современной поэзии Аксенов абсолютно в духе теоретических установок конструктивистов ЛЦК связывает с усилением повествовательного элемента, не свойственного творчеству Маяковского. Критик закончил статью диагнозом, не оставляющим надежды на исцеление: «Растущее его влияние [повествовательного элемента. — Н. А.] имеет свои причины, подлежащие изучению более необходимому, чем уже уходящая, прекрасная, но старозаветная лирика Маяковского, исчерпанная уже до конца, как и его личным творчеством, так и восприимчивостью внимательных к нему поэтов»88.

Мне представляется, что развенчивание репутации Маяковского как революционного поэта в «Певцах революции» связано не только с предпочтением, оказанном Аксеновым ранним стихам поэта, но в большой степени объясняется соперничеством ЛЕФа и ЛЦК за революционное лидерство в поэзии. Эта цель ясно прочитывается и в статье «Распространение конструктивизма»*, так же оставшейся в свое время неопубликованной.

В книге 1969 года «В изменяющемся мире»89, преследующей цель собственной реабилитации, Зелинский излагает и фактическую историю взаимоотношений лефовцев и конструктивистов. В 1924 – 1925 годах шли переговоры об объединении групп, о включении Зелинского и Сельвинского в редколлегию «ЛЕФа». Вскоре группировки разошлись, но отношения между группами продолжались. О сложности взаимодействия двух группировок, близких по основному пафосу их программ, свидетельствуют почти совпадающие по времени (1927 год): продолжение переговоров об учреждении общего издания двухнедельного журнала литературно-художественной ориентировки «Левая разведка» и взаимная критика лефовцев и конструктивистов ЛЦК. Журнал «Левая разведка» обозначался его организаторами 46 как «соединенный орган ЛЕФа и конструктивистов-поэтов». В состав редакции должны были входить: Н. Асеев, О. Брик, К. Зелинский, И. Сельвинский. Ответственным редактором предполагался К. Зелинский. Целью издания (как и деятельности этих групп в целом) объявлялось развитие советской культуры, которое, по мнению авторов проекта, «тормозится консервативными влияниями, идущими от деревни»90.

В упомянутой выше статье «Распространение конструктивизма»*, написанной в 1927 году накануне разрыва с конструктивистами ЛЦК, Аксенов наряду с пропагандой теоретических положений конструктивистов выступает в роли дотошного литературного критика, обосновывающего свои выводы анализом текстов. В анализе литературы (прежде всего поэзии) он проявляет больше оптимизма, чем в отношении живописи. Он увлечен фигурой И. Сельвинского, с интересом обсуждает его эпическую поэзию, видит в его творчестве новизну и актуальность. Об интересе Аксенова к творчеству И. Сельвинского свидетельствует и его рецензия на поэтическое произведение «Записки поэта. Повесть»91, которая, возможно, была началом разрыва Ивана Александровича с группой ЛЦК. В этой статье Аксенов ставит актуальный для литературы тех лет теоретический вопрос о соотношении поэзии и прозы. Как это часто бывало у Аксенова, разбор конкретного произведения предварялся историко-теоретическим обзором проблемы — в данном случае приема вымышленной писательской биографии. Но больше всего его интересует феномен повествовательности стихотворного произведения «Сельвинский пробует восстановить поэзию в ее давних правах искусства больших форм». Однако Аксенов гораздо менее снисходителен в обсуждении поэтического строя повести Сельвинского. Поэт автор прячется за поэта-героя: стихи объявлены изобретением последнего. Аксенов показывает, что граница между формой «равноударного стиха», «изобретенной» героем, и обычной прозой почти исчезла, существует лишь как типографский феномен. Критик обнаруживает здесь реальную опасность чрезмерного сближения поэзии с прозой на почве реалистической фиксации событий — тогда как само сближение активно пропагандировалось теорией конструктивизма. В заключительных строках Аксенов изящно «золотит пилюлю»: «Верный своему принципу строить элементы поэмы из материала, принадлежащего изображаемой среде (локальный принцип), — Сельвинский осуществляет свою авторскую иронию над исканиями Нея [имя персонажа. — Н. А.] в форме версификационной. Опасность данного случая для автора в том, что автору могут поставить в вину грехи героя. Впрочем, это часто бывает с прозаиками, и поэту, вступившему на путь конкуренции с прозой, не следует бояться таких последствий»92.

Наибольшее внимание в цикле конструктивистских статей Аксенов уделил утверждению значения «локального метода» для поэзии тех лет. И 47 «локальный метод», и тезис о необходимости повествовательности, «прозаичности» поэзии — это ясно осознанные критиком выразительные приметы общего изменения литературы и художественной культуры в целом.

Искусство постепенно уходило от абсолютизации формы, к которой оно пришло в результате эволюции последних десятилетий. Теперь форму, ставшую прямым транслятором душевных переживаний, стремились вновь подчинить передаче конкретных фактов, действий, наблюдений. Культура переживала процесс усиления коммуникативности, имевший как внешние, так и внутренние импульсы и причины. Нарастающая «понятность» вытесняла «остроту» и изощренную отделку формы. В этой ситуации Аксенов встал на сторону тех, кто в своем творчестве искал ясности и шел навстречу читателю. Историк в нем помогал критику почувствовать тенденцию эволюции.

Надо думать, что внутри группы ЛЦК, как это обычно бывает, возникали всевозможные конфликтные ситуации, основанные на амбициях участников. Ясно, что недоброжелательное соперничество существовало между Зелинским и Аксеновым. Также ясно, что важны были и противоречия в их теоретических установках. Представляется, что главное расхождение между Аксеновым и Зелинским — в вопросе о роли логического, смыслового начала в творчестве, прежде всего в поэзии. Зелинский безоговорочно декларирует первенство смысла. Он утверждает, что «поэзия есть функция смысла»93. Аксенов, разделяя многие положения конструктивизма и Зелинского как его главного теоретика, в своих суждениях ближе к позициям формалистов, исследовавших историческое развитие формальных качеств как таковых. Еще в книге о Пикассо он писал о том, как важна «сотворенность» произведения, о том, что именно это качество обеспечивает его долговечность.

«Сотворенность» произведения навсегда осталась для Аксенова главным критерием оценки произведения литературы и искусства.

Накопившиеся противоречия постепенно развивались в конфликт. Как уже упоминалось выше, поводом для «выяснения отношений» послужила рецензия Аксенова на «Записки поэта» Сельвинского, в которой противники критика прежде всего увидели нарушение корпоративной этики и «неприятный тон чужого человека, рассматривающего сбоку»94. Важно отметить, что как мы могли видеть даже из приведенных выше фрагментов, статья Аксенова не была ни оскорбительной по отношению к автору, ни резкой в постановке вопросов. Судя по протоколу собрания, сам Сельвинский был смущен столь резкими нападками на Аксенова, подтвердил, что он был ознакомлен с рецензией до ее публикации. О дальнейшем расхождении Аксенова с группой ЛЦК можно судить по документам, связанным с планами организации новой группировки «Союз приблизительно 48 равных» (СПР)*. 3 апреля 1930 года помечен проект «Постановления Л. Ц. К.» и создания «Бригады № 1» с рукописной правкой К. Л. Сельвинского и К. Л. Зелинского95. Но И. А. Аксенов уже не имел к этому прямого отношения. Однако все события в литературной жизни 1929 – 1930-х годов носили столь тревожный и небезопасный характер, что на этом фоне неожиданный отъезд Аксенова на строительство Днепрогэса приобретает дополнительный смысл помимо лежащей на поверхности необходимости заработать денег преподаванием математики и физики на рабфаке для строителей.

 

В двадцатые годы Аксенов продолжил свою работу по изучению литературы шекспировского времени, начатую в связи с публикацией переводов елизаветинцев. Выше уже упоминалось о курсе «Английский театр», который Аксенов вел в мастерской Мейерхольда в ГВЫТМе, и о внимании режиссера к этой проблематике. Исследованиями Аксенова заинтересовались и историки литературы в ГАХНе. В настоящем издании мы публикуем тезисы докладов по истории английской литературы, прочитанных им в Академии, чтобы дать представление об этой стороне творческой активности поэта и ученого. Основной массив его исследований в «шекспирологии», так же как и обсуждение этой проблематики остается за рамками сборника. Упомянем лишь, что в 1930 году в издательстве «Федерация» вышла книга Аксенова «Гамлет и другие опыты в содействие отечественной шекспирологии».

Продолжалась и переводческая деятельность Аксенова. В 1931 – 1932 годах издательство «Academia» выпустило в свет двухтомник трагедий Бен Джонсона, где Аксенов выступал и как историк литературы, и как переводчик. Уже после смерти Ивана Александровича в 1938 году вышел второй том его переводов елизаветинцев. Незаурядность и творческая активность Аксенова-переводчика, на которую в свое время обратил внимание Жирмунский, привлекает внимание современных стиховедов и лингвистов. В заключение анализа аксеновского перевода пьесы Хейвуда из сборника 1938 года американская исследовательница М. Г. Тарлинская утверждает: «Аксенов создал не более сдержанный ямб, чем у автора английского оригинала (как полагал М. Г. Гаспаров <…>), а более расшатанный. Перед нами не просто ритмический буквализм, и даже не утрированный буквализм, а новая метрическая система, основанная на английском ямбе, но снявшая часть его ограничений». Упомянутая здесь статья Гаспарова посвящена подробному анализу аксеновского перевода «Пана Тадеуша» Мицкевича96.

В последние годы жизни шекспировские исследования постепенно стали занимать все большее место в творчестве Ивана Александровича. К нему все чаще стали относиться как к историку по преимуществу в среде литераторов, театральных деятелей, и даже в среде профессиональных историков 49 литературы. В 1934 году А. А. Смирнов, хотя и отзывается о книге Аксенова «Гамлет и другие опыты в содействие отечественной шекспирологии» как о «весьма любопытной <…> содержащей наряду с очень тонкими замечаниями, крайне рискованные и даже фантастические утверждения»97, включает ее в круг современной научной литературы о Шекспире и отмечает новаторство и правоту автора в трактовке отдельных аспектов («Тройная концепция мстителя в пьесе “Гамлет”»).

Ведя свой отсчет от личности автора, стремясь выявить особенности его творчества, подчеркнем, что и критические суждения Аксенова о современном творчестве не только были обусловлены его знаниями историка, свободно ориентирующегося в закономерностях художественных процессов, что вполне закономерно, но очень часто они буквально были «пронизаны» историческими примерами и параллелями. Тексты такого рода открывают читателю его способ думать и судить о современности.

Эрудиция и размышления Аксенова-историка приобретали особую важность, когда ему приходилось оценивать современные постановки старых классических пьес. Это хорошо видно на примере развернутой рецензии на спектакль «Двенадцатая ночь»*. Обширная первая часть рецензии представляет собой очерк из истории литературы с элементами исследования. Таких рецензий было несколько. Представляется, что Аксенов ввел в отечественную театральную периодику оригинальный жанр, сочетающий критику спектаклей с экскурсом в историю литературы и театра. Это логично вписывалось в тенденции советской культуры начала тридцатых годов, которая явно делала поворот от революционного нигилизма двадцатых годов (отрицания истории как отвергаемого прошлого) к новому освоению истории. (Мы не обсуждаем здесь качественный диапазон того, что публиковали под маркой исторических исследований.) Следствием этого поворота был большой интерес к классическим пьесам у театров и у публики, которая далеко не всегда легко ориентировалась в истории вообще и истории литературы в частности. (Любопытно отметить, что в статье 1935 года, посвященной трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта»98, Аксенову понадобилось, напротив, привлечь к своим историческим рассуждениям характеристику игры Марии Бабановой в роли Джульетты.)

Рецензия на спектакль «Двенадцатая ночь» — важный эпизод в творческой биографии Аксенова. Прежде всего, это был один из самых интересных и успешных спектаклей тех лет — рецензенту было, что обсуждать и что хвалить. Не менее важно, что ему удалось здесь отозваться на творчество В. А. Фаворского, которым, как мы знаем из писем Боброву, он заинтересовался еще в 1916 году. О том, что в дальнейшем отношения Аксенова с Фаворским носили уже личный характер, свидетельствует Н. И. Харджиев, вспоминая о том, как они трое в мастерской Фаворского за бутылкой водки 50 и селедкой «спорили о метафоре “вообще” и метафоре в искусстве»99.

 

В последнем периоде творчества Ивана Александровича естественно продолжают развиваться направления, начатые еще в десятые годы. В разных жанрах ведет он исследования в области истории литературы (любимые Шекспир и елизаветинцы). После выхода в свет в 1938 году подготовленного Аксеновым сборника переводов «Елизаветинцев» с его статьями была опубликована рецензия В. Наумова на эту книгу100. В ней наряду с одобрительной оценкой ряда суждений Аксенова высказываются претензии и упреки одновременно в формализме и вульгарном социологизме. По этой рецензии видно, как чужд стал Аксенов советской критике конца тридцатых годов. Как обычно советских рецензентов, автора статьи шокировала свобода Аксенова в отношении своих «героев»: «Основная тенденция всех статей Аксенова — стремление представить поэтов елизаветинской эпохи в этаком “домашнем” виде <…>. Как будто живая картина эпохи? — Совершенно ложное впечатление. Эта фамильярная манера Аксенова коренится в формализме. Когда начинаешь воспринимать “литературную среду” елизаветинца в таких мелких деталях (даже если эти детали хорошо проверены по документам), то она начинает как две капли воды походить на “литературную среду” поэта другой эпохи. Сколько пинков, зависти, козней было во все времена!»101 Наибольшее возмущение рецензента вызвала аксеновская положительная оценка утверждавшейся в этих пьесах пуританской морали, как основы новой идеологии буржуазии, «Страшное зрелище представляет собою марксист, защищающий прогрессивность откровения перед безбожием!» — восклицает рецензент.

В тридцатые годы в работах Аксенов продолжает и анализ современного творчества в разных видах искусства — пишет критические статьи и обзоры. Но все это приобретает некоторый новый оттенок. Появляется новая точка зрения. Прежде всего, это касается текстов о современных мастерах. Ивана Александровича начинает увлекать проблема творческой биографии. В книге о Пикассо он отмахнулся от нее: «О биографии живого человека нельзя заикнуться, при существующих законах о диффамации». В позднем очерке о Кончаловском* эту задачу он выдвигает на первый план: «Она [наша эпоха. — Н. А.] богата крупными личностями, изучение их стоит в порядке дня, и тем настоятельнее установить правильный подход к задаче личной характеристики». С этой позиции написаны Аксеновым основные работы последних лет. В переносе акцента с анализа эволюции творческих приемов на изложение истории жизни творца сливаются два момента: констатация изменения характера самого искусства — его уход от примата формального начала — и выстраданное биографом стремление понять и объяснить историю жизни своих замечательных современников, пришедшуюся 51 на эпоху войн и революций первой трети XX века.

Из множества театральных рецензий и очерков 1930-х годов выделяется большая статья о творчестве М. И. Бабановой*. Она, по свидетельству С. Г. Мар, должна была стать частью задуманной Аксеновым книги о современных деятелях искусства. Точнее, книги, не задуманной заранее, а складывавшейся в его представлении по мере работы над биографическими очерками-портретами. Книга эта должна была включить, помимо опубликованной при жизни автора статьи о Бабановой, очерки о П. П. Кончаловском и Сергее Эйзенштейне, над которыми Иван Александрович работал и в последний год жизни. На первый взгляд соединение этих фигур из разных областей искусства кажется случайным и даже странным. Однако их объединяет отношение автора — высокая оценка творчества каждого из выбранных объектов исследования как великолепных мастеров, огромный интерес к яркой самобытности своих героев и, самое главное, теплое чувство симпатии, понимания, дружеской причастности. Это в меньшей степени чувствуется в статье о Кончаловском — зрелом мастере, ровеснике автора, больше — в отношении к молодым ученикам Аксенова по ГВЫТМу — к тем, кого он мог наблюдать с первых шагов в искусстве.

В очерке о творчестве Кончаловского* внимательно прослежен путь становления личности и творческая эволюция мастера. Аксенов чутко уловил, как важна для искусства этого художника семейная традиция и домашняя атмосфера. Ни в книге о Пикассо, ни в статьях о Лентулове или Поповой не было попыток опереться на сведения о личной жизни героев, на факты и предания семейной хроники. Здесь это стало необходимым и как производная от творческого кредо художника, и как веление времени, воскрешавшего проблему индивидуальности и личной судьбы. Аксенов с интересом останавливается на описании детства художника и его родителей, на его женитьбе, он дает нам возможность почувствовать роль Ольги Васильевны в творчестве мужа. В очерке ненавязчиво показано взаимодействие художника с революцией, вмешивающейся в естественное течение творческой эволюции, и сохранение мастером собственных устоев. В этой статье Аксенов подчеркнул то, в чем, как мне кажется, увидел он особую ценность Кончаловского — «органичность творческого процесса» этого мастера, «этого редчайшего, по своей жизни и по ее неразрывности от творчества, человека».

Сокращенный вариант очерка, ошибочно опубликованный в книге Н. Н. Пунина102 (о недоразумении с публикацией см. прим. к тексту «Петр Петрович Кончаловский» в наст. изд.), несколько исказил замысел Аксенова. Критик констатирует безусловные достижения замечательного живописца на протяжении трех десятилетий творчества. Он убедительно прослеживает закономерность эволюции мастера. Но в неопубликованной заключительной 52 части очерка показывает, как драматически переживает полный творческих сил художник свой разрыв с современной художественной жизнью, как безуспешно пытается найти какие-то иные, может быть вовсе не свойственные его таланту сюжеты, чтобы снова занять лидирующую позицию в русском искусстве, исповедующем теперь доктрину социалистического реализма. Искренно или не совсем, Аксенов разделяет тревогу своего героя, что придает мажорно начатому тексту тревожный и печальный оттенок.

Выбор Кончаловского в качестве героя персонального очерка важен для понимания позиции, к которой Аксенов как художественный критик пришел в тридцатые годы. Во всех ранних выступлениях в этом качестве, включая очерк о Лентулове и статьи о Поповой, он был активным борцом за новаторство в искусстве. В рецензиях на художественные выставки 1925 года явно чувствуется неудовлетворенность критика состоянием современной живописи, осознание тщетности ожиданий качественно нового искусства в ближайшее время. В тридцатые годы он уже не судит об искусстве по шкале новаторства и консерватизма. Критерием становится качество исполнения и непредвзятая свежесть и свобода художественной мысли. Здесь Аксенов достаточно широк в своих симпатиях. Его привлекает непосредственная органичность живописи Кончаловского, умело скрывающего культуру и художественную искушенность под внешней простотой. Но он ценит и ученое искусство Фаворского, подчеркнуто демонстрирующего интеллектуализм и традиционность, но неожиданно выплескивающего острые образные решения и формальные новации. Нет необходимости объяснять, что в ситуации тридцатых годов (и особенно в советском искусстве) это была единственно разумная и достойная позиция для критика.

Обширный, подробный очерк о Марии Ивановне Бабановой, как и другие тексты, созданные Аксеновым по внутренней потребности, поражает непривычным сочетанием документальной точности с ярким личным восприятием событий и людей. Это мощное лирическое звучание резко контрастировало с прохладно объективным стилем, утверждавшимся в те годы в критике. Помимо точного анализа творческого пути актрисы и детального обсуждения особенностей ее творческого образа Аксенов, сравнив ее с изящной хищницей лаской, поэтически вольно создал лаконичную и емкую метафору актерского таланта и женской прелести Бабановой. Биограф нашел неожиданные и смелые приемы для изображения замечательного дара актрисы в его неповторимой оригинальности. Он показал органичную слитность противоречивых, на первый взгляд, качеств бабановского таланта: абсолютного, как бывает абсолютным слух, актерского дара воплощения и потребности в прописанной до мелочей постановке режиссерской задачи. 53 Эта потребность была закреплена мейерхольдовской школой. Несмотря на жизненные обстоятельства, разлучившие режиссера и актрису, из статьи Аксенова становится очевидным, что мейерхольдовская школа актерского тренинга была очень подходящей огранкой для таланта Бабановой и что эта актриса — одно из лучших свидетельств творческой состоятельности этой театральной педагогики. Статья Аксенова вызвала резкий про тест Тальникова103, не принявшего поэтических вольностей автора. Но именно очерк Аксенова стал необходимым началом для всего дальнейшего изучения творчества Бабановой как великой актрисы. В ней личные наблюдения биографа слиты со свидетельствами самой героини очерка и документальными справками историка.

Возможно, при более близком знакомстве с Марией Ивановной Аксенова поразила и очаровала взрастившая ее обстановка бабановского дома, столь непохожая на атмосферу дома его родителей и знакомых его юности. Уют замоскворецкого мещанского быта в его восприятии наполнился не только множеством милых примет, но обнаружил очень ценные принципы, руководившие поведением актрисы в перипетиях театральной жизни.

Аксенов снова подтвердил свой дар первооткрывателя еще не признанных гениев, написав книгу о Сергее Эйзенштейне*. Здесь можно повторить то, что сказано выше об особенностях работы Аксенова над статьей о Бабановой: о его чутком проникновении в психологию героя, о внимательном детальном прослеживании творческого роста молодого современника, об умении в хорошо знакомом человеке, своем ученике, увидеть и показать читателю масштаб личности большого художника.

Сравнение условий, в которых взрастали и формировались характеры его героев, по-видимому, было сознательно заложено автором при написании этого тройного портрета. Так же как в текстах о Бабановой и Кончаловском Аксенов внимательно вглядывается в «страну детства» своего героя. Он подробно рассказывает о том, как будущий великий талант пробивается сквозь толщу случайных обстоятельств, то благоприятных, то мешающих его росту. И читатель понимает, что большое дарование в себе самом имеет вектор движения и безошибочно выбирает направление. Биограф, обладающий историческим взглядом, с особым вниманием проследил рождение кинематографического языка Эйзенштейна из его театральной работы: проанализировал с этой точки зрения и спектакли режиссера, и кинематографический дебют, включенный им в театральное зрелище.

Так же как аксеновская статья о Бабановой стала исходным материалом Для позднейших биографов, его рукопись об Эйзенштейне, много лет хранившаяся неопубликованной в государственном архиве, стала источником сведений для биографических книг о режиссере. Нельзя не констатировать, что она послужила своеобразным конспектом для книги 54 В. Шкловского104, ярко расцвеченной автором и собственными впечатлениями от героя и эпохи, и собственными мыслями об искусстве и переживаниями произведений. О связи своего текста с рукописью Аксенова Шкловский написал в связи с разговором Эйзенштейна с матерью на ступеньках Храма Христа Спасителя: «Этот разговор никто, конечно, не слышал. О нем со слов Сергея Михайловича написал Аксенов. Сергей Михайлович вспоминал об этом разговоре, когда само прошлое искушало его»105. Интересно, что именно этот эпизод стал одним из оснований для горячей критики аксеновского текста, так как в отличие от портретов Кончаловского и Бабановой очерк об Эйзенштейне вызывает живую и достаточно критическую реакцию у современных исследователей.

Эта реакция в первую очередь связана с бурным интересом последних лет к личности и биографии Эйзенштейна, (в свою очередь вызванным ревизией и переоценкой его творчества). Книга Аксенова совершенно резонно была воспринята как источник для биографии мастера, но современные киноведы и историки не захотели принять вольности, обусловленные литературностью изложения. Ее несомненная художественно обусловленная выстроенность совершенно очевидна с первой страницы, где автор связывает в одну фразу театральный дебют Мейерхольда и рождение Эйзенштейна, намечая наиболее важную сюжетную линию будущего повествования. Таких «нарочитых» моментов можно привести множество. При обсуждении на заседании ЛЦК произведения одного из коллег Аксенов говорил: «Это то, что англичане называют — Эссей. Критическая истина излагается в полубеллетристической форме и не может претендовать на полную документальную точность»106. Эйзенштейн не случайно назвал свой опус об Аксенове «Эссе об эссеисте»*.

Однако композиционные приемы и способы подачи эпизодов, бывшие для Аксенова элементами его поэтики, воспринимаются современными исследователями буквально: как явное нарушение исторических фактов. Именно так был воспринят и пресловутый эпизод свидания с матерью у Храма Христа. Для Аксенова — это одно из звеньев цепочки, фиксирующей повороты судьбы героя. Для него абсолютно не важно было: узнала ли об этом повороте матушка героя в Москве (где ее не было в тот момент) или позднее в Петрограде. Для современных биографов Эйзенштейна, проследивших каждый его шаг, это важно. Отсюда и упреки.

Кроме того, упреки Аксенову одновременно адресуются и самому герою очерка — его обвиняют в сознательном искажении фактов. «Представление о том, насколько тщательно сам Эйзенштейн строил и отделывал мифологию своего прошлого, — пишет наиболее активный судья Эйзенштейна и борец за восстановление истинных фактов Андрей Никитин, — ярче всего дает книга И. А. Аксенова об Эйзенштейне, увидевшая свет только в 1991 г. 55 <…> Я не хочу сказать ничего плохого обо всей книге, написанной талантливо и подлежащей критике специалистов по поводу того, что Аксенов думал о работе Эйзенштейна в кино, но в отношении приводимых им фактов биографии Эйзенштейна следует сохранять сугубую осторожность»107. Далее автор приводит упомянутую выше вымышленную то ли Эйзенштейном, то ли Аксеновым встречу с матерью. С большим пониманием и чуткостью отнесся к литературным особенностям аксеновского очерка В. Забродин. Он принимает во внимание не только фактическую сторону биографии, но и авторские интонации, оттеняющие его отношение к изложенному108.

Анализируя выявленные современными биографами Эйзенштейна «ошибки» Аксенова, можно понять, что многие неточности и недоговоренности были вызваны деликатной необходимостью писать о живых героях и их взаимоотношениях. Прежде всего, это касается темы — Мейерхольд-Эйзенштейн — проблемы вынужденного ухода Эйзенштейна, по его позднейшему признанию выдворения «за двери рая»109. Наши современники постфактум восстанавливают точные даты и подробности, по-видимому, сознательно смазанные Эйзенштейном и Аксеновым, «мистифицированные», по мнению современных авторов. Однако нельзя опровергнуть выстроенную Аксеновым тему взаимного уважения учителя и ученика, несмотря на известные факты сложных отношений, открытой полемики и десятилетнего отлучения Эйзенштейна от дома Мейерхольда… Эта тема подтверждена не только словами (вспомним известное высказывание Эйзенштейна: «Никого никогда я, конечно, так не любил<…>»110), но и жизнью обоих: неоднократными актами поддержки и попыток защитить другого от внешнего мира111. Более того, над очерком Аксенов работал уже в пору восстановившихся отношений его героев. И для Эйзенштейна было важно не портить этих отношений напоминанием о старых конфликтах и обидах. Аксенов шел ему навстречу.

Высоко оценил очерк Аксенова его публикатор Н. Клейман: «… он сохранил сдержанность как в отношении к мировой славе питомца (лестной для педагога), так и в проявлениях посвященности в его личную жизнь (лестной для автора жизнеописания). Лишь немногое из обезоруживающе искренних признаний своего героя Аксенов внес в текст — и только то, что помогало, по его мнению, понять феномен Эйзенштейна как общекультурное и кинематографическое явление. Понять — ключевое слово для позиции Аксенова. В описаниях постановочных решений Эйзенштейна, в изложении его теоретических концепций, соглашаясь с ними или оспаривая их, он Меньше всего стремился судить, выносить приговор. Такая позиция помогла ему многое верно услышать, разглядеть, предугадать в существе эйзенштейновского искусства»112.

Задача обширного очерка об Эйзенштейне была много сложнее чисто 56 биографического повествования: помимо становления личности, воспроизведенного по рассказам самого героя, помимо ясного и четкого изложения событий, свидетелем которых был автор (учеба у Мейерхольда и Поповой, работа в театре), Аксенову необходимо было освоить новый вид искусства — кино. Он снова продемонстрировал свою способность к творческому освоению нового материала. Анализируя композиционные приемы Эйзенштейна в кино, исследователь предложил в качестве теоретической основы композиции и, соответственно, ее анализа свой вариант — аналогию с музыкальной композицией — и апробировал его в своем тексте.

Не называя этот метод впрямую, Аксенов использовал его и раньше в докладах в ГАХНе и лекциях в ГВЫТМе, тщательно выявляя сплетения тем, из которых строятся пьесы английских авторов. В 1927 году при обсуждении его собственной повести «Благородный металл» он прямо раскрывает свой замысел как аналогию музыкального сочинения: «композиция продумана. Илья Львович [Сельвинский. — Н. А.] ее уловил. Берется тема — проводится в одном голосе, потом другая — в другом тоне и соединяется в конце с третьей. Построение рассказа музыкальное, т. к. это связано с психологией, то она и выплыла»113.

По-видимому, именно к 1933 году Аксенов четко сформулировал этот принцип для анализа произведений искусства. Опыт применения его к тексту драматического произведения он предпринял и в лекциях о творчестве Шекспира, которые он прочел в том же году для коллектива Театра Революции, и при подготовке издания. В неопубликованной рецензии об этом писал Е. Габрилович: «Вторая часть книги — посвящена Гамлету. Автор, справедливо рассматривая Гамлета не как литературное произведение, а как запись сценического текста, отказывается подвергнуть его исследованию литературоведческими методами. Он предлагает новый метод, аналогичный методу исследования музыкальных произведений»114.

 

Поздние зрелые сочинения Аксенова воплотили в себе лучшие черты его критики, вырабатывавшиеся с достижениями и утратами на протяжении многих лет. Беллетристика, где ему приходилось решать психологические задачи, дала ему опыт построения убедительных характеристик героев, обоснования их в породившей их среде. Тема семьи, корней — объединяет все три очерка цикла о современниках. В них человеческая и творческая близость к объекту исследования — залог верного понимания творческих поисков и адекватной оценки созданного мастерами. А рассмотрение современного искусства в самых его новаторских проявлениях стиля, жанра, вида творчества дается в контексте многовековой истории культуры и искусства. Поэтому так органичны страницы, посвященные Древней Мексике, в книге об Эйзенштейне или рассуждения о быте грибоедовской Москвы 57 в очерке о Бабановой. Неотъемлемым свойством аксеновских текстов такого рода оказывается и оригинальность общих рассуждений, характеристик, оценок, и свежая неожиданность фактов и анекдотов, приводимых в подтверждение авторской мысли…

 

В последние годы жизни Аксенов как всегда очень много работал: писал и переводил большие объемы текстов, читал лекции, участвовал в деятельности различных творческих организаций, постоянно бывал в театрах (это и часть работы и часть жизни), слушал музыку. «Творческая история Поповой — история нашей живописи за последние 15 лет», — написал он в статье о художнице. То же можно сказать и о нем самом. Творческая эволюция Аксенова, отразившаяся в смене его литературных приемов, не говоря уже, о смене эстетических приоритетов, — важный и показательный документ истории русской культуры 1910-х – первой половины 1930-х годов. В ней отразилось движение от футуризма и абсолютизации формального начала в искусстве к конструктивизму и попыткам социального служения творчества, далее — возвращение к традиционным психологическим подходам, к утверждению личности художника как источника и залога полноценного искусства.

Даже учитывая все известные моменты партийно-государственного вмешательства в творчество и полную финансовую зависимость деятелей культуры от государства, период конца 1920-х – начала 1930-х годов в целом отличался от предыдущих лет некоторым внутренним освобождением от жестких идеологических конструкций вульгарно-социологического толка. Отказ от нигилизма по отношению к культуре прошлого, как в футуристических, так и в пролеткультовских формулировках, принятый к этому времени обществом, несомненно, шел на пользу современному искусству, обогащая и усложняя его, не только тематически, но и эмоционально. Известно, что очень скоро после этого начался новый этап культурной революции — этап нивелирования культуры уже на иных, чем в двадцатые годы принципах. До торжества принципов социалистического реализма и тотального партийного руководства культурой Аксенов не дожил.

 

Поэт-авангардист, богатый помещик, технически образованный офицер, светский человек с моноклем в глазу, эрудированный литератор-историк, красный комиссар, бескорыстный и самоотверженный работник мейерхольдовского театра, разочарованный и скептичный член многочисленных союзов деятелей советской культуры — каким же он сам был человеком? Его личность провоцировала на лаконичную формулу: «рыжебородый поэт Иван Аксенов» (С. Юткевич115). Может быть, подражая учителю и герою своего «Эссе об эссеисте»*, Сергей Эйзенштейн написал об Аксенове: «Его 58 сравнительно мало любили. Он был своеобразен, необычен и неуютен. И имел злой язык и еще более злой юмор. Притом юмор своеобразный и не всегда доступный. <…> Я Аксенова любил очень». Мы можем добавить, что не только любил, но весьма высоко ценил как историка и аналитика.

Из отрывочных суждений современников ясно одно: Иван Александрович был человеком сложным, острым, незаурядным. Под внешней жесткостью, иронией и холодной рациональностью от многих была скрыта натура ярко эмоциональная, способная на нежную привязанность к родным, друзьям, братскую заботу об окружающих, горячую и преданную любовь. Нежная, заботливая, снисходительная любовь Ивана Александровича, пронизывающая его письма к жене*, резко контрастирует с образом этого человека, сложившимся у многих современников.

Характерна история его женитьбы. На сорок первом году жизни Аксенов впервые женился на молодой поэтессе, красавице, чей первый брак или, точнее, развод с Рюриком Роком был фактом московской литературной жизни начала двадцатых годов и освещался в «ничевокских» изданиях. «Сусанна взяла себе самого нищего мужа, Ивана Александровича Аксенова, — вспоминала Н. Я. Мандельштам, она никогда его ничем не обидела, а жили они в комнате с потолком, подпертым балками, чтобы он не обрушился на голову»116. Справедливости ради, надо добавить, что в 1933 – 1934 годах Аксеновы вступили в кооператив и ждали новую квартиру, переехать в которую не пришлось ни Ивану Александровичу, ни, по-видимому, Сусанне Георгиевне.

Н. Я. Мандельштам пишет о нищенской обстановке, тема добывания заработка постоянно возникает в письмах Аксенова, об их бедности в двадцатые годы вспоминала и сестра Сусанны Георгиевны И. Г. Гарсоева117. Однако мне представляется важным подчеркнуть два момента. Во-первых, что это была бедность богемная и веселая, с легкой тратой денег быть может на не очень практичные вещи и затеи. Во-вторых, по переписке конца двадцатых — тридцатых годов и по прозе Аксенова отчетливо видно, как важны снова становятся для него ценности добротного устоявшегося быта: спокойный уют дома, не лишенного пусть скромных, но милых хозяевам украшений, наряды жены, домашняя еда в кругу ближайших друзей… — все то, чего были на многие годы лишены люди его судьбы. Эти почти булгаковские мотивы прочитываются сквозь иронические строки писем. Ведь не случайно его детские годы прошли в имении под Путивлем, а семья жила в Киеве на Б. Подвальной. В условиях жестокого дефицита фактических данных подсобным материалом к характеристике становятся и мелкие бытовые детали, упомянутые в письмах.

Для понимания образа мыслей и социальной позиции интересующего нас человека почти нет полноценных объективных свидетельств. Представители 59 кругов, враждебно настроенных к большевистской революции, категорически не принимали Аксенова как дворянина и офицера, вступившего в партию. Это просвечивает в характеристике, данной ему Ивановым-Разумником в письме к А. Белому, приведенной в начале статьи. Это отношение явно видно в воспоминаниях Бориса Зайцева о встрече с Аксеновым в первые годы после революции*. В этих лишенных симпатии и сочувствия воспоминаниях, мне представляется важным сам факт продолжавшегося в послереволюционные годы знакомства Аксенова с Бердяевым, его желание сохранить прежний круг знакомств, прежние интеллектуальные контакты. Одним из таких интеллигентно-богемных домов, которые посещал Аксенов, начиная с осени 1918 года, был дом юриста и театроведа Сергея Георгиевича Кара-Мурзы и его жены Марии Алексеевны (отчима и матери художника А. Д. Гончарова). Этому дому посвящен очерк Д. Данина*, фрагменты из которого также включены в сборник.

Сохранившиеся контакты со средой дореволюционной интеллигенции говорят о социальной ориентации Ивана Александровича и, наверное, связаны с переживаниями, подтолкнувшими его к выходу из партии. А сам факт ухода из партии — ясное свидетельство глубокого разочарования Аксенова в политике партийного руководства. Он был предан революционной идее и служил революции в ее начале. Тем самым он просто «выламывался» из своей среды. В 1918 году Е. А. Аксенова, сестра Ивана Александровича, с тревогой и непониманием писала Боброву об увлеченности брата революционной деятельностью и благодарила за попытку «повернуть» его118. Эпоха революции была пережита Аксеновым активно и оставила в его душе глубокий след. В рецензии 1922 года на книгу стихов Брюсова он пишет о недавних годах революции и Гражданской войны: «Мы сознаем себя часто бессильными дать этому дорогому прошлому страданию <…> стойкую и достойную его модель»119. Постепенно этот человек сменил роль участника революционных преобразований на позицию ироничного наблюдателя, полностью погрузившись в занятия литературой и историей.

С некоторым цинизмом он еще «козырял» своей партийностью в период борьбы за здание для мейерхольдовского театра, не исключено, что мог эксплуатировать свою репутацию в иных подобных ситуациях. В его текстах искренняя убежденность в исторической необходимости революционного обновления соседствует порой с клишированными формулами идеологической респектабельности, возможно внесенными рукой редактора. (Это больше чувствуется в статьях рубежа десятилетий и начала 1930-х годов.) Но однозначного, тупого и фанатичного следования партийным лозунгам в них не встретишь, как нет в них и ностальгической тоски по прошлому. Отношение Аксенова к революции невольно хочется сравнить с ее восприятием Мейерхольдом. В очерке «Судьба артиста в России» Б. Зингерман 60 написал: «Судьба Мейерхольда это предчувствие и желание революции, упоение революцией и разочарование в результатах революции; вот проблема над которой исследователи и люди театра будут думать долго <…>»120.

Пытаясь на основе всех имеющихся перед глазами данных понять общественную позицию Аксенова в послереволюционные годы, приходишь к такому выводу: инстинктом историка чувствовал он объективную неизбежность социальных сдвигов и перемен, но как человек, интеллектуально и психологически в высшей степени независимый, судил о деятельности современных политиков без иллюзий, скептически и иронично.

Средой Аксенова и в двадцатые, и в тридцатые годы были литераторы и люди театра. Вопрос о его дружеских связях, о его симпатиях и антипатиях в профессиональном окружении решить полно и определенно пока не удалось. Картина складывается из отдельных разрозненных фрагментов. Ее прояснению в какой-то степени помогают воспоминания Н. И. Харджиева, упоминающего Аксенова однажды в связи с В. А. Фаворским, в другом эпизоде в связи с Б. Лапиным, Э. Багрицким и О. Э. Мандельштамом, когда тот читал им стихи об Армении121. И из свидетельства Н. Я. Мандельштам и из писем Аксенова ясно, что между ним и О. Э. Мандельштамом были дружеские отношения. Об этом вспоминает и Э. Герштейн: «Мандельштамы получили комнату в писательском жилом флигеле Дома Герцена на Тверском бульваре. <…> В узкой комнате на Тверском бульваре я помню мало посетителей. <…> По утрам часто заходил И. А. Аксенов. Очевидно, он был эрудитом во многих областях науки. Так, застав Мандельштама за чтением Палласа, он долго говорил с ним на географические темы. После его ухода Мандельштаму всегда хорошо думалось. Лоб его светлел и как будто становился больше, преображался в “понимающий купол”, движения становились тихими и пластичными»122. Возможно, с Аксеновым был связан и интерес Мандельштама к Фаворскому, отразившийся в его стихах.

О взаимной симпатии и своеобразном «родстве душ» Аксенова и Эйзенштейна писал А. Февральский в воспоминаниях*, также включенных в настоящее издание: «Великолепны были его беседы с ректором ГВЫТМа Иваном Александровичем Аксеновым <…> Оба — и Эйзенштейн и Аксенов — были людьми разносторонних и глубоких интересов и их влекло друг к другу».

Цикл писем к жене* конца 1920-х – начала 1930-х годов помимо большого историко-культурного содержания (свидетельства о премьерах, деятельности различных редколлегий, интригах в литературно-художественных кругах, упоминания о разнообразнейших событиях художественного быта) дает нам и ценнейший материал о быте и психологии людей той, еще недавно казавшейся близкой, а теперь стремительно погружающейся в историю эпохи. В этих письмах и дополнительные штрихи к характеристике 61 самого Аксенова. В 1930-е годы он продолжал привлекать внимание окружающих и как интересный собеседник, и как великолепный танцор. В отношении к жене, да и к другим женским персонажам писем он выглядит как-то очень не по-советски мужественно-ловко, ведет себя нежно и снисходительно. Это, кстати, чувствовалось и в письмах к Боброву при упоминании родных и сестер, особенно Елизаветы Александровны, наиболее ему близкой.

Чувство симпатии и уважения к Аксенову-человеку возникает у читателей его статей о Любови Поповой, Марии Бабановой, Сергее Эйзенштейне. То же отношение вызывают и его письма к жене. В письмах привлекают внимание эпизоды, посвященные Мейерхольду. За несомненной, хотя никак здесь не проясненной и не конкретизированной обидой на мастера прочитывается глубокое уважение к огромному таланту и сознание значительности этого человека. Среди множества имен людей, упоминаемых в письмах, с которыми он общался и дружил, глаз выхватывает хорошо знакомые: Петя Кончаловский, Нейгауз, Муська (Бабанова), Юдина — «сестра, моя во Христе», — назвал ее Аксенов, и другие. Острые характеристики и небрежные наименования знакомых сочетаются в письмах с большой теплотой к жене и друзьям. За наигранной легкостью тона, вызванного и необходимостью конспирации и эзопова языка, в них звучит горечь и тревога за судьбы высланных друзей: Сергея Боброва, Георгия Оболдуева, А. П. Квятковского и других. К величайшему сожалению, не удалось выяснить имена и фамилии всех близких друзей Аксеновых, названных в письмах короткими домашними именами и прозвищами. А многие из них были, как выясняется из писем, активно работавшими в искусстве людьми.

В письмах Ивана Александровича отсутствуют зависть, злоба, мелочность. А насмешливые отзывы порождены усталостью от идиотского быта, который складывался не только из дружеских встреч с друзьями, но и из конфликтов с соседями по коммуналке из-за счетов за электричество, из добывания продуктов в распределителях и пр., и пр., усталостью от глупости и гнусности редакторов и от общей атмосферы в стране. От всего этого приходилось спасаться иронией и насмешкой. «Самое ужасное сделано, — пишет он жене, — сдано два листа исследования о “языке в советской драме”. Ты только не воображай, что я там писал об Эрдмане и каких еще извергах. Никак! Только о Киршоне, Афиногенове, Погодине и Вишневском. Суди о моем душевном состоянии» (письмо от 10 мая 1934 года*).

По рассыпанной мозаике воспоминаний и случайных свидетельств нам трудно восстановить цельный образ этого человека. Но едва ли не каждое вновь встречаемое свидетельство укрепляет представление о незаурядности его сложной и богатой личности, о яркой многогранности таланта, о значительности его участия в русской культуре первой трети двадцатого века.

62 ПИСЬМА

63 ПИСЬМА К С. П. БОБРОВУ.
1916
 – 1918123

1.
29 февраля 1916 года, Грицевичи. Действующая армия
[7.III.1916]
124

Очень извиняюсь за отсутствие обращения, но отчество Ваше осталось мне неизвестным — к сожалению мне не удалось воспользоваться кратким проездом Москвы для того, чтобы лично благодарить Вас за радость от возможности читать русские стихи.

В последние годы я вынужден был отказаться почти совершенно от чтения на родном языке, т. к. избегал похорон всякого рода, а чтение современных продуктов отечественной словесности или отзывалось трупным разложением, или нестерпимо отдавало детскими пеленками. Прошу Вас принять теперь мою благодарность и позволю себе затруднить Вас просьбой не найдете ли возможность принять от меня аванс на издания Центрифуги125 и направлять все выходящее под этой маркой или при Вашем участии по адресу: Киев 16 Б. Подвальная кв. 9 Е. А. Аксеновой126 мне. Пока я воюю, мне трудно следить за публикацией о новых изданиях, а посылка мало сведущих в литературе подчиненных может украсить мой стол вещами, которые не хотелось бы видеть не только у себя, но и вообще где бы то ни было (мне привезли недавно какие то очень зеленые книги издательства «Плеяды»127). Что касается до «Второго сборника Ц<ентрифуг>и»128, то очень просил бы выслать два экземпляра один по адресу, который Вы прочли, другой в действующую армию.

Шт<аб> 3 армии управление ген<ерал>-майора Лебедева129 командиру 24 отд<еления> сап<ерной> роты (это все я). Я пишу о будущих изданиях, т. к. имеющимися в списке 48 стр<аницы> Петы130 обзавелся. Разве «Труды и дни»131 существуют? Очень жду Вашей работы о паузнике132 и если я мог бы содействовать скорейшему появлению, рад был бы доставить себе это Удовольствие. Вообще очень радовался бы возможности говорить с Вами и, если Вы располагаете временем и свободой перемещения, очень просил бы Вас заехать ко мне; место сейчас и до мая вполне благоустроенное и безопасное, снабжено всем, чем Маяковский попрекает находящихся в тылу133, а пробуду я здесь до апреля. Сейчас отдыхаем и нет никаких вероятий, 64 что этот отдых будет прерван раньше приведенного срока. Если найдете возможным осуществить такой coup de tête134, я пришлю Вам провожатого и авто на ст<анцию> Буды Ново-Полесской Ж<елезной> Д<ороги>. Проще, казалось бы, самому мне проехать в район Плющихи и Ново-Девичьего135, но то, что я могу разрешить своим офицерам, мне не так легко позволяют, и я теперь, как хрущ на нитке. Пока же прошу Вас принять уверения в совершенном почтении и преданности.

И. Аксенов

2.
12 марта 1916 года. Действующая армия
[18.III.1916]
136

Многоуважаемый Сергей Павлович!

Благодарю Вас за ответ и указания.

Тетрадь Ваша о стихе Пушкина137 у меня есть, из нее я, между прочим, узнал и о Вашей работе по трехдольнику. Жаль, что не удалось напечатать схемы, мне кажется, это возможно и обычным типографским способом печатают же сложные формулы органической химии. Только пришлось бы ввести некоторые изменения в знаки аберраций. Я ставлю не точку, а, скажем, о, вместо же канонической стопы — x или просто условную цифру, как это делал VBeljame138 в своих просадических транскрипциях Макбета, Аластара и Еноха Тениссоновского.

Впрочем об этом можно говорить так же долго, как и о изобразительных основаниях метра, мне было приятно видеть, что в Вашем споре с Брюсовым возродился диспут последователей русского тонизма139. Впрочем, основателями то они и не были — силлабический стих умирал естественной смертью, а Тредиаковский140 был только единственным грамотным из всех достоверных свидетелей и подписал протокол. Но поэт он был, несомненно, выше одаренностью, чем Ломоносов, и оценка запоздала. Ваша карточка тоже: все это у меня имеется, а «Бубен» Гордеева141, цитированный Вами, остается по прежнему вне пределов досягаемости. Как бы его достать? Мне очень досадно было его пропустить, но в годы, непосредственно при мыкавшие к войне, я убежал от русской литературы (кишечная флора В. Иванова и т. д.) во французскую живопись, и внимание к родной действительности немного ослабело. Вы не были на последней парижской выставке «Независимых»142? Меня это давно интересует ввиду (боюсь ошибиться — по памяти) «2» оратории «Лира лир»143 … «дуги их, как барабаны динамо»144 и т. д. Жаль, что не приехали, но если вопрос только в проездных расходах, то не позволите ли мне устранить это препятствие, переведя Вам потребное? А Ваши книги надо несомненно печатать — напишите мне, пожалуйста, сколько на это дело требуется монет, и сколько могу, 65 предоставлю в Ваше распоряжение. Я столько возился со старыми англичанами, что потребность в русской книге (современной) очень остро дает себя знать, а наступившее тепло, боюсь, лишит меня возможности, что либо разбирать кроме собственных и чужих донесений. Может быть Вы все таки приедете при соблюдении условий, о которых пищу? Обрадуете. Спасибо Вам еще раз. Примите также уверения в совершеннейшем почтении. Ваш покорный слуга

И. Аксенов

3.
25 марта 1916 года
[30.
III.1916]145

Многоуважаемый Сергей Павлович.

Жалею, что это письмо не застало Вас в Москве. Цифры Ваши меня не испугали146 и, верно, Вы теперь получили доказательство справедливости этого утверждения. А о приезде Вашем условимся так: Вы дадите мне телеграмму по адресу: разъезд Буды Новополесской Ж<елезной> Д<ороги> Чудновскому147 для Аксенова и укажите день прибытия и способ, каким Вы доставитесь. Дело в том, что из Москвы Вам ближе ехать на Слуцк (до ст<анции> Уречье Либ<авско->Там<бовской>148), а от Слуцка до Господского Двора Грицевичи (где я) на любом санитарном или грузовом авто, по шоссе 2-3 часа езды. Этот способ имеет за собой преимущества полной независимости от капризов почты и телеграфа. Если бы Вам по вине этих государственных регалий149 пришлось бы не найти меня на станции Буды (разъезд, соответственно), [буде Вы на нее поедете], продолжайте движение вдоль полотна (вещи Вам понесет один из неограниченного числа солдат, толкущихся на станции) и, когда с левой руки окажется деревянная платформа, поверните на нее, сойдите по лестнице в сад и войдите в дом, где живут мои офицеры (от станции будет полторы тысячи шагов) — они позаботятся о дальнейшем. Меня на станции узнаете по шифру на погонах и моноклю в глазу. Жаль, что не приезжаете теперь на днях придет корректура старых союзников (Форд, Вебстер, Тернер150) и я был бы рад ознакомить Вас с ними лично. А, впрочем, м. б. Левенсон151 надует и все будет к лучшему. А о поросячьем визге — каждому свое. Я испускаю этот вокализ под действием стихов А. А. Гумилевой (Ахматовой)152, она пользуется широким и заслуженным успехом и у критиков, и у публики (опять же, каждому свое), так что мое отвращение безвредно. Надеюсь, что моя слабость к Вашим стихам не будет бесполезна. Когда окончите «Основы»153, напишите и попробуем их отпечатать. Кто подписывался «Хрисанф»154 и куда он исчез? Вы мне расскажите о Ц<ентрифу>ге много ли Вас и однородна ли группа? Если имеется надежда на стойкость соединения, можно 66 будет, когда война кончится, попытаться организовать двухнедельник в один два листа достаточно агрессивный, чтобы заставить себя читать и отбить вкус читателей от Мандельштамма <так в тексте> с одной стороны и Бурлюка с другой (знак равенства между продукциями этих авторов, по-моему умещается без всякого насилия над значением предложенных формул). В ожидании Вашего приезда не отсылаю домой трехтомной работы Веррье о «métrique auditive»155 и книгу Landry156 о декламационном французском стихе может быть Вы что-нибудь найдете в них для себя. Хотя господа эти оперируют по внешним линиям и не строят формул для групп стихов, так что стих для них держится только звуками (эта точка зрения лично для меня, неприемлема). Вообще в области поэзии много работы теперь и теоретической и практической: не надо скрывать от себя, что мы живем во дни ее временного ущерба — это сознание в конце концов, приятно, т. к. ставит Вас на восходящую ветвь периодической кривой. Живописцам хуже начинается убыль и не знаю, насколько стремительно, но будет падение этой, недавно еще такой увлекательной отрасли творчества. Я очень люблю Делоне и те стихи Лиры лир, о которых писал Вам157, до странности тематически напоминают его homage á Bleriot158. Боюсь, однако, что и ему при всей его одаренности не справиться с мировым отливом и скипетр перейдет в руки музыки. Неминуемые последствия войны скажутся только через десять лет: стар буду — вряд ли восприму. Впрочем, гегемония музыки совпадает обычно, с подъемом лирической волны и, быть может, Вам и Вашим близким суждено втащить нашу поэзию на новый перевал. То-то Вас облепит тогда мошкара. Досадно, что не удалось мне видеть Вашу живопись — она, думаю, помогла бы мне. Пока до свиданья. С совершеннейшим почтением.

И. Аксенов

4.
4 апреля 1916 года
[10.IV.1916]
159

Дорогой Сергей Павлович!

Боюсь, ругаете Вы меня теперь хориямбом160, но дело в том, что на основании данных Вашего предпоследнего письма я предполагал Вас в Кисловодске и думал, что письмо мое Вас не застало, а при возвращении своем Вы найдете на столе и письмо, и повестку. Но Вы не уехали и мое предположение об одновременности этих зрительных впечатлений оказалось неверным. Учреждение, где лежат мои деньги, не имеет корреспондентских счетов в Москве, почему не имел возможности послать Вам чек, а направил его с денщиком в Киев161 1 апреля. 2-го в 7 ч<асов> вечера все это доехало до города, 3-го праздник: все закрыто, только сегодня пришлось, 67 очевидно, послать деньги, в четверг-пятницу Вы их должны получить, если почта не закроется или Вы не пожелаете протискиваться по головам, чающим предпраздничных отправлений. Вас интересует моя «литературная деятельность» и Вы не встречали моего имени в печати: последнее вполне естественно, т. к. я нигде не печатался. Моя профессия и бродячие наклонности + отвращение к «общественникам» и Петербургу препятствовали бы каким-нибудь попыткам в смысле помещения написанного, а издаваться самому — лень была возиться, да и достаточного количества материала не набралось, т. к. я его по мере образования залежей сжигал162. Как курьез: Раевский (Заветы)163, которому знакомые мои (имевшие в своем распоряжении перевод Белого дьявола164 для ознакомления) показали драму Вебстера, выразил желание печатать, но при непременном условии биографической статьи об авторе (о жизни которого ровно ничего не известно). Но война помешала мне потерять литературную невинность. Н. А. Бердяев написал вздорную заметку о Пикассо в Софии165, я счел нужным подвергнуть очень резкому осуждению его способ рассмотрения и мистические упражнения «по поводу» вообще. Философ был так мил, что взялся печатать эту ругань в Софии, но она скапутилась и эту статью Вы увидите в моей книге: «Пикассо и окрестности»166, которую затягивает все тот же Левинсон. Переводы мои составляют октавный167 том в 12 листов с обложкой из пестрой бумаги, воспроизводящей ту, в какой обыкновенно выходили книги XVII века, называться будет «Елизаветинцы I»168, название это вообще условное, т. к. деятельность заключенных под обложкой драматургов протекала при наследниках прославленной королевы. Я даю переводы: Джона Фо(р)да «Как жаль ее развратницей назвать», Дж. Вебстера «Белый дьявол» и Кирилла Тернера «Трагедия атеиста» (по-английски говорят Каррель, поэтому, вероятно Рындина169 написала — Сирил). Перевод сделан «размерами подлинника» с сохранением числа стихов его по возможности их логического движения (т. е. переносы и пр.). Размер «условный русский 5 строчный ямб, с подвижной цезурой и переменными окончаниями». Воспроизвести в точности английский белый стих с его паузами и анакрусами170 не решился, да и трудно за это взяться, потому что вопрос о тогдашнем чтении стиха недостаточно разработан — есть основания предполагать элизии171, несуществующие теперь, и стяжения, о которых можно только догадываться. У Тернера, где это spécialité de la maison172, я сохранил окончание стиха на предлоге «в, у, к…», но дактилических окончаний избегал, впрочем, у названных авторов они реже, чем у Шекспира. Побаиваюсь от <нрзб.> за вольность речи. Трагедию Вебстера173 получил от переписчика за несколько часов до мобилизации, а Тернера174 переводил на войне175. На войне же написана и половина «Пикассо».

Эти две книги мне было бы приятно увидеть под маркой 68 «Центр<ифуг>и» и я бы очень Вам был обязан за хлопоты по сдаче лавочникам. Я уговаривался с Образованием176 при 30 % скидке. За англичан думаю брать по 2 р<убля> 50 [копеек], а за Пикассо не знаю, потому что печатня еще ничего не пишет о цене репродукций. Третья (господи, еще!) моя книга «стихи» «Неуважительные основания»177 печатается в 150 экз<емплярах>, в продажу пойдет 120 при 2 офортах А. Экстер. Последнее обстоятельство удерживает меня от вдания этой книге знаку Ц<ентрифуги> Ваше издательство стоит близко к Н. С. Гончаровой, а барыни эти, насколько знаю, поцапались из-за половины выеденного яйца178 и (не ручаюсь) произнесли формулу «моя нога и т. д.». Вы сами художник и знаете, что если поэты ссорятся часто и охотно, то живописцы, кажется, ничего другого не делают. Большинство их, действительно, не восприимчиво к музыке, чего, впрочем, о поэтах сказать нельзя. Ваша антипатия к мусикии очевидно в связи с Вашими живописными устремлениями. Но я и не думаю говорить, что музыка ведет поэзию в поводу. Однако, чтобы не забираться далеко, вспомним, что расцвету современного лиризма XIX в<ека> предшествовала и деятельность пресловных музыкантов, что французскому символизму был предпослан апофеоз Вагнера Листа и, наконец, нашей недавней лирике довелось запеть, когда завершилось дело «беляевцев»179. Тут не оценка, а констатирование. Скажу больше, в развитие данной эры искусства музыка идет в хвосте, поэзия в голове:

Поэзия

                    живопись

                                        музыка.

Поэтому конец известного периода, характеризуемый подъемом музыки, предвещает начало нового цикла, открываемого поэтическим расцветом. Впрочем, вероятно, это только пристрастие систематика и ошибочно. Я почти не знаком с нашими литераторами, но мои заграничные наблюдения вполне совпадают с Вашей характеристикой молодой поэзии. Дело, однако, в том, что на западе, конечно, коллективные привычки сильней, чем у русских, и поэтому тесное единение возможно до первой кости. Из Ваших слов заключаю, что такая ссора начинается даже в предвидении добычи. Это очень жаль. Я люблю драку и литературную возню. Обыкновенно объединяются несколько (не более 4-5) литераторов, которых никто не читает и не знает. Добывают денег для начала и дважды в неделю потрясают все установившиеся авторитеты. Через два года они сами делаются авторитетами, их приглашают в платные журналы и тогда дружба врозь. Это наиболее интересный вид журнала, т. к. участники заинтересованы в жизненности предприятия. Жаль, если что-нибудь в этом роде у нас невозможно. Денег и для гонорарного предприятия добыть можно, но это будет скучней. Боюсь, что скучным покажется 69 2-й выпуск Елизаветинцев (это через год полтора) Бомонт и Флетчер (тот самый) Царь и не царь180, Гейвуд181. Жена, убитая чрезмерной добротою182, и неизвестный: Йоркширская трагедия183. Да, могу Вас позабавить я один из обладателей «типографического памятника Римбо» — его «Сезона» в изд<ании> Пишан184. Вы любите Корбьера185? Я отыскал женщину, которую он любил, эта старая теперь дама позволила мне прочесть письма поэта — нечто неповторимое, но списать не позволила, несмотря на «слезы заклинанья». Обещала после своей смерти дать возможность… Интересно, как она это сделает. А когда Вы приедете? Удостоверение на право приезда нужно. Возьмите у своего начальства. Да, впрочем, сани тарные поезда ведь беспрепятственно двигаются… «Для свиданья с родственниками» чего проще. Но если Вы так и не соберетесь, а захотите узнать обо мне что-нибудь, как о собеседнике — спросите Бердяева, если интересуетесь человеком А. А. Экстер, если же хотите услышать все самое скверное, что про меня можно сказать (и это знать не мешает) обращайтесь к «поэту Эльснеру186». Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

5.
6 апреля 1916 года
[6.
IV.1916]187

Многоуважаемый Сергей Павлович!

Если будет остаток, зачислите его на мой счет при книгоиздательстве.

С совершенным почтением.

И. Аксенов

Только что принесли «Бубен»188. Очень Вам благодарен.

6.
10 апреля 1916 года
[10.IV.1916]
189

Воистину точка поняли правильно подробности писал четвертого

Аксенов

7.
14 апреля 1916 года
[29.IV.1916]
190

Дорогой Сергей Павлович!

Помогите моему невежеству: Левенсон прислал мне два экземпляра корректуры обязан ли я править оба или могу ограничиться одним и что я обязан делать тогда с другим? «Вот он необходимейший вопрос». А вот 70 и ответ. Спасибо большое за Центрифугу191. Полемика интересна, но… тут дело в существе вещи — она направлена на явления весны 1915 года. Но конечно, это не касается статей, те очень ценны и прочны (о «Камне»192 и Пастернаковской193 гл<авным> обр<азом>). Боюсь высказываться подробно, т. к. получил книгу только сегодня. Но, насколько я вижу, наиболее интересным в сборнике местом — Ваши страницы и Пастернака. Вы знаете, что на меня приятно действует Шилинг194? В нем что-то голландское. По-старому привлекателен Ивнев195, Большакова196 и Широкова197 не воспринимал, не воспринимаю и не знаю, восприниму ли когда-нибудь. А Ренэ Гиль198 все-таки меньше кухня, чем Платов199, и у него есть и en revenant au tard de nuit200, и финал второй книги, и «Maille à maille renouant — à travers lesprit-du-lac-passe dun trait»201, и летний пояс дождей в свайную эпоху, до которого не дописался Хлебников202 (не успел еще его прочесть — верю ему на слово*), а откуда в Вы достали союзницу203. Конечно не без Mepin’а204, но построено. И кто этот Майолэн205, так хорошо переведший Корбьера? Каюсь — стихи Рембо кажутся мне вообще ненужной привеской к его поздним книгам — (я говорю о Корабле206 и пр.). Но вообще все, начиная с обложки207, большая радость. Спасибо, что обрадовали меня, не откладывая. Просьба достаньте мне, если можно, Гончаровские литографии о войне208. Но не высылайте, а задержите их у себя, пока или не пришлю за ними, или сами не привезете. Когда же Вы приедете? Я велю вытащить для Вас пироксилин209 и покажу, что он белый, как картал210, но Вы правы в том, что лиддит211, которым работали по-види<мо>му бельгийцы — действительно черного цвета, я люблю эту Вашу вещь (<зачеркнуто: bourgeois> ville bruleé, bourgeois pendus212) и она с Забывчивостью и «и я когда-то»213 — пока мне кажется лучшими вещами цикла. Теперь понятно Ваше отношение к музыке. Да, Гентцы посылали или посыпали214 (в шрифте какое то недоразумение)? Жду Вашего длинного письма. Как поживает «Лира лир» и как будет называться книга Пастернака215? Продолжаю ожидать Вас самым любезным образом. Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

Как хорошо, что плюнули в наши толстые сметники. Кончу с корр<ектурой> и постараюсь написать для Вас прозу.

_______________

*отношусь к нему216 с почтением, но ему Вяч. Ив<анов> посвятил стихи и Городецкий фельетон217. Наконец он пленил Гумилева. Тяжкие преступления, помоему лечится надо: он не прирожденный преступник218.

8.
17 апреля 1916 года
[29.IV.1916]
219

71 Дорогой Сергей Павлович!

Спасибо большое за «Поэму событий»220 — это прекрасная вещь, кроме посвящения II221, которое впору пошляку Кузьмину222. Поэма заставила меня пересмотреть свое отношение к ее автору, определившееся после неприятных вещей Петы223, я перечитал Ц. Ф. Г. и вижу, что весна, лето (очень) и зима хороши, и за них можно простить автопортрет, осень и не читать самоубийцу224 с проклятым проглоченным аршином неподвижной женской цезуры (постылой памяти В. Гофмана225): «это искупление это неизбежно»226. Теперь о делах. О моих сначала (невежливо, но короче): книги так называются: «Неуважительные основания» стихи 2, 2 офорта А. А. Экстер 120 экземпляров 4° цена 15 руб<лей>, «Пикассо и окрестности» 10 репродукций с картин мастера — ц<ена>?; «Елизаветинцы в<ыпуск> I» (Джон Форд «Как жаль ее развратницей назвать»; Джон Вебстер Белый диавол; Кирил Тернер: Трагедия атеиста. Послесловие. Ц<ена> 2 р<убля> 50 коп<еек>). Это книги И. А. Аксенова. Пишу с отчеством227 потому, во-первых, что это по-русски — Иван, Карл и пр. друг другу не говорят даже на свойских, а только в классах, когда вызывают на предмет усекновения двойкой, во-вторых, у меня столько литературных однофамильцев, к тому же все идиоты, как на подбор, а один даже «И.» (наверно тезка228), что эта мера предосторожности прямо необходима. Я буду Вам очень благодарен за помощь у Левенсона. Если это Вас не затруднит — направьте ему мои корректуры: я велю завести их прямо к Вам. Пока посылаю Вам брошюру поэта229, которого вообще люблю (хотя его запакостили разные золотари, вроде Волошина230) для показания Левенсону его титула на образец. АИ <монограмма> можно было бы очень хорошо поместить на место «fleuron»231, в данном случае NRF232. Что Вы об этом думаете? Я написал Экстер об обстоятельствах дела (от Нат<алии> С<ергеевны> <Гончаровой> не может исходить никакого противодействия — по характеру происшедшего, а Экст<ер> ушла из Валета233 и один раз выставляла в Ларионовском ансамбле234), уведомляю, что молчание сочту знаком согласия, она ленива на письма таки, что совесть моя перед ней чиста, а почта так неисправна… Попрошу Вас только не припечатывать каталога к «Неуважительным основ<аниям>» ввиду сохранения их стиля (который мне очень противен, но не от меня зависит), а велите хлопнуть его лишних 120 раз на бумажке и вложите в пасть ватманской бумаге, которая будет раскарячиваться как блядь на осмотре, под моими стихами. Я выбрал в свое время бумагу и для офортов, и для текста, уговорился с печатней и т. д., но дождаться конца в Париже не мог, а милая художница235, которой все это было одобрено, отдала все в другое место, «потому что было ближе и вообще печатня лучше». Те мне и напечатали на картоне236. Ну, это дело поправимое, но мне это очень неприятно, т. к. чувствую органическое отвращение к эстетству — 72 в наше время нераздельно принадлежащему хамам вроде Аполлона237 или издательства Кожебаткина238, противно работать на одних с ними потребителей, тем более, что книга моя не агрессивна, что и лишает меня последнего утешения: плюнуть в холуйское хайло, за их же деньги. У меня сейчас этого добра не особенно много, т. к. хозяйство мое брошено и доходность его alim = 0239, но рублей 600 в течение этого лета книгоиздательству нашему передать могу. После войны можно будет и с моей стороны извлечь больше, да и ограбить кого-нибудь на это славное предприятие сумею. Большакова240 рад видеть в печати, но и Ц. Ф. Г. очень желательно тиснуть к осени. Рублей 300 я могу перевести Вам и теперь. Почему большой формат и почему Ваш «автомобилист»241 Вас грабит? Мой Левенсон за лист 18x30 см при тысяче экз<емпляров> берет (на верже) — 103 р<убля> 50 к<опеек>. Если я поставил для «Пикассо» такой размер, то только из-за репродукций, а вообще-то по моему лучший размер: французское 8° и 16°. Если Большакова так подстричь, не удастся ли его выпустить дешевле? Вообще мне кажется, что Ц. Ф. Г. за это лето сделает бросок: посчитайте 1) третья книга от Ф. Платова242 (Вы ее читали? сознайтесь), 2) Божидар243, 3) Лира лир244, 4) Альманах245, 5 – 7) Три книги от Аксенова246 — итого уже семь эдиций за сезон, чего Вы еще хотите. Мне кажется, если уж выбирать из двух одно, то в интересах Ц. Ф. Г. остановиться на сборнике. Что Вы на это скажите? Еще раз просмотрел «Поэму событий»247. Вот что. Не люблю я рифму, как явление постоянное, не люблю ее как выпирание из текста незначащего речения, особенно если она надоедлива, особенно если она однообразна, а всем этим качествам отвечают «сложные рифмы» и особенно излюбленная Хлебниковым (…) а как — собака, это добро есть и <у> Большакова, чем он, кажется, особенно доволен. Вообще у нас о войне никто еще не писал активно: все писавшие как бы живут при войне, переносят войну, но не живут в ней, не участвуют, т. е. метафоры их вращаются либо в кругу интимных, либо архаических (Хлебников) восприятий. Этого нет у Маяковского напр<имер>, но вещь его (Вы переживающие и т. д.248) — слабая в чисто техническом смысле, не говоря уже о ритме (всегда у него слабом) а и потому, что связь-то вся только диалектическая. Кстати, при расчете с поэтами следовало бы четвертаки выдавать за основную строку, а то Маяковский свои трехтонные анапесты печатает по одному слову в стих да еще односложному. Караул!

Мне очень любопытно Ваше суждение о вещах Клоделя (не люблю третьей)249.

По-моему Вам прямо следует ко мне приехать возьмите из аванса на книги, сосчитаемся потом, если хотите, а по мне так и не надо этого сделать, т. к. вытаскиваю Вас я. Перечитал Ваше письмо. Вот что пропустил. Левенсон обязался мне дать к 29 марта вторую корректуру, вместо этого 73 дал только первую и то двух, а не трех книг, с обещаниями кончить печатать в июне. Вы понимаете, как это меня обрадовало. Не зайдете ли Вы в Трехпрудный250 поговорить с Коробановым (приемщик заказов) о времени готовности первой корректуры моего Пикассо, об изготовлении репродукций и обложки? Препятствий с их стороны не будет, а меня очень обяжете. Еще раз спасибо за Большакова.

Ваш И. Аксенов

 

<Приписка на нескольких листах:>

Никак Садовский251 причислился к Ц. Ф. Г., сожрет нас Valerius Magnus252.

Благодарю за статью253. Она мне памятна. Но я не понимал тогда, почему за ней не было ни одного перевода из Р<ембо>, не понимаю и теперь. Не могу согласиться с оценкой вещей, писанных свободным стихом — это лучшие, по-моему, вещи, и тот факт, что слизняк Верлен их не переваривает, лучшее тому доказательство. Особенно люблю «потоп» (Le mouvement du lacet254).

Вы читали Chansons du Malldoror255? Если нет, жаль — эта книга прямо написана для автора «Лирической темы»256. В Киев не посылайте ничего, т. к. мои все в Ялте. Возвращаю с благодарностью статью, т. к. у меня она есть, а Вам может понадобиться, «Р<усская> М<ысль>»257, я знаю, высылает только один оттиск.

Пришлите мне, пожалуйста, «Королеву Мод»258 и расскажите, что такое «Пета» и как это может еще существовать Лопухов259. Я думал, что таким берслеям260 уже песня спета. Как личное одолжение прошу Вас снабдить Божидарову книжку261 индексом, это необходимо и принципиально моя мания.

9.
20 апреля 1916 года
[25.IV.1916]
262

Многоуважаемый Сергей Павлович!

Передаю Вам корректуры Елизаветинцев и «Неув<ажительных> основ<аний>», помня Ваше любезное предложение принять на себя переговоры с несносным Левенсоном. Прошу Вас ознакомиться с содержанием письма моего к этим людям и не отказаться настоять на выполнении моих просьб.

Вы избаловали меня письмами, а я что-то давно их не получаю теперь и так и не узнал о Ваших планах. Я забыл Вам написать, что первую тысячу 74 рублей от продажи Елизаветинцев я прошу записать на приход в кассу Ц. Ф. Г. Если я не распространяю это указание на дальнейшее, то потому, главным образом, что не уверен, последуют ли за указанным иные поступления.

Решайтесь наконец приехать: мой адъютант довезет Вас в лучшем виде.

Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

10.
28 апреля 1916 года
[3.
V.1916]263

Дорогой Сергей Павлович!

Ваше письмо пришло одновременно с Вишневским264, это от 25, а письмо от одиннадцатого получено мной только 26 (это то письмо, где Вы пишите о Большакове). Вот почему я молчал о нем. Разъясняю закупорку телеграммой. Пока же позвольте Вас поблагодарить за хлопоты и за участие, которое Вы приняли в странствиях Вишневского. Очень, очень тронут и благодарю за книги. Теперь отвечу на вопросы. 1) Гоните Большаковскую книгу265 — переведу Вам завтра 300 р<ублей>. 2) Сколько надо на Ивнева266? Если хватит вышлю. 3) Клоделевский титул267 предполагал на стихах, но можно и на остальных, хотя для Пикассо я предпочел бы повторить обложку черным по белому (обложка работы моего писаря у Левенсона268). 4) О второй корректуре прошу сообщить мне — пришлю за ней, по почте посылать не стоит. 5) Прилагаю чертеж развернутой книги (Елизаветинцы). 6) К книге Божидара269 желателен алфавитный указатель (оглавление, само собой), хорошо бы к словам, этот указатель образующим сделать маленькие глоссарии. Напр<имер>: А… афереза — усечение начального слога гл<ава> 1 стр<аница> 40. 7) Цену за стихи согласен сбавить до 10 руб<лей>. Там ведь офорты, существующие в количестве книжных экземпляров, а мог же Кожебаткин ставить 15 руб<лей> за гнусности Кузьмина-Судейкина270 и нашел покупателей в то время, когда и т. д. (я был в числе их). 8) Настоите, пожалуйста, у Левенсона на изменении шрифта на обложки Елизаветинцев — они там сами, вопреки моему указанию запустили такой декаденщины, что только Лившицу впору — я писал им, что нужно сделать, но если нехорошо будет, поправьте — полагаюсь всецело на Вас. Кто это издает «Московских мастеров»271? Это Рис <Аристарх> Лентулов, что выдает деньги на все «Контрагентства»272 и «Стрельца»273 и т. д.? Конечно журнал этот дальше 1 № не пойдет, но досадно, что список участников тот же, почти, что и у Ц. Ф. Г. (пересмотрел оглавление, нет, наверно, но Большаков, Ивнев, Хлебников в наличии, если прибавить Асеева274, то остальное высыпается трухой). Надо бы нам завести 75 specialité275. А Вы знаете, чьи стихи в моих симпатиях идут непосредственно за Вашими? — «Полярная швея»276 — я не ожидал от П<астернака> такой сильной вещи (если бы только в 3277, средняя часть была бы быстрей… но надо бы говорить, а писать долго). На когда Вам рецензию?278 Хотелось бы получше, а у меня книг нет и Villon я наизусть плохо помню, а надо бы привести цитаты. Перевод верх гнусности, немногим лучше, правда, и Брюсовский, а какой перевод Гумилева?279 Не читал его, верно тоже гадость. Mais voici la question capitale280 — а как поживает «Лира лир»? Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

PS. Проспект славный, пустите и мне, пожалуйста, только пометьте «к 300 Шекспира».

11.
На № 138
281 282

Только что полученный. (Пропал конверт мой).

1) Смету Большакова283, конечно, утверждаю, только почему 10 % ЦФГ.? По-моему она имеет право «на полный продукт труда».

2) Сколько денег надо на бумагу?

3) Проспект: <зачеркнуто: Елизаветинцы и т. д.> К 300 летнему юбилею Шекспира. Елизаветинцы и т. д. и затем выписка из Envoy284, где говорится о невежестве относительно действия Шекспира на среду, в которой он обретался.

4) За Обложку стихов285 без всякой рамки английским титульным шрифтом. Бумага условлена.

5) А репродукции к Пикассо — делаются или бастуют?

6) Эпиграф заменю переведенным из Шекспира отрывком. Вы его получите на днях. А «кумирические боги» у меня будут в трагедии вышеупомянутой286. В тексте.

7) Тогда же пришлю эпиграфы к отделам287, которые пока пусть побудут белыми. Не хочется мне заглавий: форма — формы.

8) Офорты: со звездой288 против «Предрассудки брошены»289, а с кругом — против «На улице муниципальная машина»290.

9) Что Вас томит в Елизаветинцах?

10) Большое спасибо за все.

Ваш И А

Поздно, все равно письмо сегодня не пойдет, у меня есть время попросить Вашу фотографию и порадоваться благотворному ритмическому внушению Кисловодского экспресса291. Ритм поезда Вами и тогда был передан нельзя лучше. Помните постыдные попытки символистов вообще и Макса Волошина в частности? И еще, что в критике житейской философии повествование 76 ведется от лица кота и если да, то как его зовут и какой он масти292? В переписанный на машинке envoy внесите, пожалуйста, изменение транскрипции собственных имен: должно быть — Кроунес, Давенант, Марстон293 Скажите, что над Реальным училищем на Б. Никитской сохранился двигатель ветряной «Эклипс»? Я так к нему привык в дни своего кадетства294, что перестал замечать. Пересмотрел ужасных заплечных мастеров295. Бедный Лившиц напрасно выкрестился296, до этого печального происшествия он почитывал Брокгауза Эфрона, а теперь очевидно под влиянием благодати уверен в том что «хрия» имя пресмыкающегося, с непоборимой крепостью Лесковского героя уверявшего суд: «он меж ног шмыгнул, как какой спиноза»297. Да, читали Вы «Гуак или неопровержимая верность»298? Книга очень хорошая. По репродукциям судя, из прошлых «валетов» выжил один Куприн, остальные же портретируют собственные экскременты, которыми уже удавились. Смрад праху их!299 Что такое Вермель300? Откуда этот Самуил и какая Эндорская волшебница301 ему благоволит?

Акс et Valete302.

12.
29 апреля 1916 года. Клёцк
[30.IV.1916]
303

Посылаю деньги на Большакова и Ивнева

Аксенов

13.
1 мая 1916 года
[5.
V.1916]304

Дорогой Сергей Павлович!

Вы меня скандализируете своей любезностью — я никогда не решился бы затруднять Вас просьбой о переправке моей корректуры. Я просил Вас принять на себя просмотр корректуры Пикассо, т. е. с Левенсоном я уело вился, что посылать буду только за второй, он же для выигрыша времени держит у себя первую до моей санкции. Если этот негодник так же относится к персоналу, как и к исполнению заказов, то забастовка, увы, не скоро прекратится, надеюсь на всяческие для него неприятности и это немного утешает меня. Не дождавшись Вашего длинного письма, я перевел Вам на сто рублей больше, чем полагал раньше — на пятьдесят более необходимого, но я думаю, что не повредит делу, и можно будет расширить какую-нибудь из троицы305. Кисловодские постальки306 пришли тоже вчера увы, исполню, как могу, Вашу просьбу: сейчас у меня нет персонального изображения, и я вынужден послать Вам еще несколько рыл в виде бесплатного 77 приложения307. Мне будет очень интересно знать, нашли ли Вы меня там. Напишите, пожалуйста, который я, по-Вашему? Происхождение этой группы таково: мой старший товарищ влетел ко мне во весь опор 60 лошадиных сил Митчеля и предложил ехать за 120 верст в один из пол ков, где уже есть драка и можно будет убить одного-другого немца. Но пока мы добрались, дичь наша была уже далеко: часть раненых унесли, 300 человек были заколоты, а полтинник, весьма оборванный, вели нам на встречу (пленных уже 4 года, как берут только в виде вещественного доказательства, много читают московские газетки и очень ожесточены). За неимением лучшего запечатлелись при помощи моего Герца (на объективы ненависть не распространяется)308. Вот. Конечно книга Асеева309 лучше во много раз, чем Поэма событ<ий>, но надо Вам сказать, что мы воспринимаем по контрасту, а я до получения брошюрки знал только «Сердце в перчатке»310 и стихи в Пете (это кто же издатель, Платов?311) признайте во мне право на удивление. И потом при чтении я выпускал все «как» и «будто», отчего изложение только выигрывало. Ваш кот312 страшно меня заинтересовал, не можете ли попросить Бубера поделиться со мной одной двумя страницами? Есл<и> Вы не видитесь, передайте мою просьбу Айгустову313, мне кажется наши общие симпатии к Мар Иолену будут моими предстателями. О каком заглавном листе Вы спрашиваете? В руки Ваши предаю сие. Да будьте благодетелем до конца: сообщите знаки для замены напечатанного слова другим, только теперь придуманным, и для передвиженья одной фразы вправо или влево.

 

Напечатано

Должно быть

N Чтоб лопнули твои глаза!

N Чтоб лопнули твои глаза!

М Сам лопнешь!

М Сам лопнешь!

 

Теперь вопрос с Флетчером: перевожу его «Царь и не царь». Действие в Армении и Иверии (Грузии). Злободневно? И вывожу понемногу свою трагедию. Посоветуйте, как ее лучше окрестить: Жанова свадьба, Коринфяне или Маланьина свадьба314? Трагедия будет совсем настоящая, даже с хорами, но не без аэроплана и «трупов в корзинке». За Вийоном послано — привезут его мне, и напишу порку Эренбургу315. Я поручил дома составить сводку параллельных мест у Вербицкой316 (не могу сам, т. к. не читал этого автора) и Ахматовой с % подсчетом содержания первой в стихах «поэтессы». Может выйти очень забавно. Можно будет назвать «Писарство и чистописание». Что Вы об этом думаете. Сделаю попытку к Вам попасть. Только не знаю, что из этого выйдет, т. к. мой генерал почему то вообразил, будто я имею право быть на него в претензии (хотя он свят передо Мной как голубь) и надулся заранее. Во всяком случае, летом я думаю, 78 удача будет верной! Вишневского я отправлю в Ессентуки. Этот старец пришел в совершенную негодность. Да еще просьба. Закажите на милость у Готье317 следующие книжки The Mermaid Series318:

1) The Best Plays of Thomas Otway.

2) The Best Plays of Dekker.

3) The Best Plays of Ben Jonson.

4) Nero and other Plays319.

Меня обманула одна личность, и я прошу Вас внести в мое envoy поправку «Отрывки из Джонсоновых пьес» («Падение Сеяна» и «Лис»320) приведены в лекциях о нем г. Варшавера321. <Этот кусок текста обведен рам кой> Ей Богу, я не читал этих лекций, но о качестве перевода Вы догадываетесь, как и я, не читая. Да, конечно, Асеев хорош. И мне жаль, что узнаю его так поздно до сего времени у меня на столе была только «Ночная флейта»322. Та, которую не люблю. Достаньте, если не трудно, Леторея и Зор323. Что значат речения, приведенные в заголовке последней тетради324? И значат ли они вообще что-нибудь на каком-нибудь языке, кроме заумного диалекта безвестно исчезнувшего Крученых. Хотите, я напишу «Назидательную историю известного чародея доктора Рудольфа Штейнера325 о том, как он был женат, как жена умирала, как он с горя стал розенкрейцером, кто его научил, с какой целью, а так же, почему Вячеслав Иванов не обратился к теософии, и как всех упразднил отец наш, благочестивый старец Новых326». Или не стоит? А то имею некоторые забавные сведения, освещающие все это дело с неожиданной стороны, но вообще, не слишком ли много чести будет этим господам. Очень, впрочем, жалко, что не читал книги Метнера327 хорошо должно быть, но Штейнер овладевает своей аудиторией не как писатель, литература его убога, но если Вы хотите впасть в тихий идиотизм ознакомьтесь с творениями великой Анны Безант328. После них и Штейнер человеком покажется. Но у него в деятельности отсутствует легкость, та легкость, которая была у д’Альвейдра329 и есть у Большакова (что мне в нем и нравится), а нет ее у Асеева и не будет. Так пока всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

PS. Да, о войне. О ходе ее узнаем главным образом из «Русского слова»330, а, вообще говоря, на основании личных данных и соображений с год, полтора еще повозимся. Но это исключительно военная точка зрения, а других, по некомпетентности не касаюсь.

14.
2 мая 1916 года
[17.
V.1916]331

79 Дорогой Сергей Павлович!

Очень тороплюсь, почему краток. Вот эпиграфы к «Неув<ажительным> основ<аниям>» и указание о местоположении офортов. Ожидаю телеграфного ответа, чтобы послать чек в Киев и произвести там известную уже Вам денежную операцию для покупки бумаги. Пока всего лучшего.

Ваш И. Аксенов

PS. Напишите, как находите эпиграфы? Просмотрите французскую орфографию, кажется, наврал, и «ёсиуег»332 не так пишется. Да и вообще

Ваш И А [монограмма]

15.
2 мая 1916 года
Клёцк. [2.
V.1916]333

телеграфируйте Клецк Минской мне сколько на бумагу Аксенов

16.
12 мая 1916 года
[18.
V.1916]334

Дорогой Сергей Павлович!

Приехал 10-го и нашел на столе пачку Ваших писем и одно мое, Вам не отправленное. Оно пошло уже. Теперь о вопросах Ваших. Какими полномочиями облечь Вас пред Левенсоном: напишите, что ему писать, и еде лаю. Не могу исполнить, зато, Вашего желания относительно портретов англичан, т. к. о Вебстере с Тернером известно только, что они неоднократно закладывали свои костюмы в ломбард (расписки в книгах), а про Форда известно только, когда его крестили, но день смерти (и год ее) неизвестен, ровно, как и происшествия между сим краеточием. Так что в случае крайней необходимости можно извлечь из старого альбома каких-нибудь родственников покрасивей, да и пустить их за великих драматургов, только стоит ли балаган разводить. Книжка-то хлебная, не будем обирать добрых клиентов, а то второй выпуск не пойдет335. Вот он может украситься портретом, т. к. Флетчер был царедворцем, а не каким-нибудь pick-pocket336, вроде Тернера. О Вашей книге второй337 думал, да придумал так: напишите-ка Вы Петникову338, чтобы выпустил к данному сроку. Не сумеет — возьмите у него оригинал и давайте издадим его. А походя и Лиру лир. Что Вы на это скажите? Некоторые вещи, которые я Вам не успел объяснить и о которых долго писать, получили для меня неожиданное новое 80 освещение. Мы можем уподобиться доблестной Румынии и использовать две группы. Есть такой тип Маневич339. Рисовальщик никудышный, но колорист приличный, а за последнее время научившийся даже в руку сморкаться (en matière de peinture ça va de soi340). Пришлите мне его идиотскую брошюру «Супрематизм»341. К нему пристраивается кое-кто, кого можно будет подоить, бросьте етого зверя в нашу турбинку, может, что и отскочит. Пусть что-нибудь нашкрябает о выставках (даром, пока) мы переправим грамотность, и будет прилично, велите только ему ругать Бур люков342, можно без особой связи с прочим изложением. Лентулова же, однако, надо тоже иметь в виду, но вести игру как с женщиной: убедить его, что это он за нами ухаживает, а не наоборот. А Villan343 я еще не получил. Уж не потеряла ли его почта, Бог храни. Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

17.
25 мая 1916 года
[2.VI.1916]
344

Дорогой Сергей Павлович!

Извиняюсь за просрочку, но она невольная т. к. я ездил на тягу, и Ваше письмо, покрытое Вашей телеграммой, пролежало на столе дня два. Прилагаю ту смету, которая у меня имеется, другой расчет в Киеве, и, стало быть, недосягаем никому, но у Левенсона Вам могут дать копию, и я им про это напишу этим же пером. Поберегите этот Левенсоновский документ, т. к. он расписка на мой второй взнос; на первый (500 р<ублей>) имею квитанцию [№ 1945 / 10, II. 1916] — это в уплату за бумагу. Теперь — когда Вам будет посвободней, узнайте, как дела с репродукциями Пикассо, их бы надо раскачивать заранее, т. к. в конце концов, задержка за ними будет. Титульных листов английской компании345 не имею, орнаментацию мое издание воспроизводит, но она то ровно никакого интереса не представляет. Так же есть вид Лондона с набережными театрами по современной гравюре (неважный) я могу вырезать ее и Вам прислать, а в Grafic’е от 29 октября великолепная репродукция «Глобуса»*346.

Стоит ли это пристраивать к книге? Напишите. А Вашего Вильона347 я не получил. Или я Вас не понял, и Вы не посылали мне француза? Если нет, то и не посылайте, т. к. у меня скоро будет эта книжка, и я дополню фактами теорию Лии Эпштейн348? Вы ничего не имеете против этой барышни, если она для Вас неприемлема, то замените ее псевдонимом «Лука М-въ», мне было бы жаль периода об этническом ренегатстве [«чтоб было стерто и забыто»349], но если интересы Ее Светлости [Ц. Ф. Г.-и] потребуют, приемлю «исправления и сокращения». Прилагаю еще стихи. Вчера написалось 81 еще некоторое количество строчек, но им надо еще полежать, и их я намерен еще поглодать и полизать [стар становлюсь, как видите]. Указанное Вами число будет выполнено, надеюсь [серия «Эйфелея»350] скоро, кроме того, пришлю (если не испугаетесь) четыре куска еще пана Тадеуша351 [запевку, леса, Войский трубит в рог и жид Янкель играет на цимбалах].

Вместе с тем изготовлю vortrag352 об экспериментальной метрике на Западе. Вы спрашиваете, как быть, если заберут еще рабочих? Если б наши государственные люди не были поголовно кретинами, то уже теперь было бы достаточное количество обученных женщин, и «слесарит, монтерщицы, наборщицы» заменили бы ушедших. Конечно, foire le trotoire353 легче, но вот тут-то и область административного воздействия и своевременного обращения к тем бабам, которые еще не стали блядями (кажется теперь время сильно упущено, а через несколько месяцев и безвозвратно). Грустно конечно ожидание Елизаветинцев и главным образом в том отношении, что задерживает поступление на Ц. Ф. Гу 3. До расчета окончательного с Левенсоном я не могу производить новых взносов, а на Шилинга354 и на Пастернака руки чешутся. Пока вся надежда на Дерби. Если сам не приеду, то другому поручу ставить на Винкфильда355. Подведет арап проклятый — ничего не поделаешь смирение и терпение.

А нельзя ли будет мне повидать один-другой оттиск Фаворского356 хотя бы временно, возвращу немедленно по ознакомлении, и м. б. сумеем привлечь его к делу: доски 2, три среди текста и давнули бы, благо недорогое это удовольствие. Хоть и не очень я люблю эту технику, даже у таких артистов, как Дюфи или Жеребцова357. Теперь о Малевиче. Что значит для нас его нравственность? Или он просто идиот и делает пакости самому себе, когда некому их устраивать? Потому что нам сделать что либо он совершенно бессилен. За ним будет стоять не Жевержеев358 (кто сей?), а некая Нат<алия> Мих<айловна> Давыдова359 [начиная с этого имени сообщаемое совершенно конфиденциально], барыня очень богатая, более скупая чем богатая, но тщеславная и честолюбивая в еще большей мере. Ей за сорок [порядочно]. С наступающего сезона она начинает брать уроки живописи у Малевича, не знаю только, известно ли ему об этом. Делается сие, конечно, не потому что дама патронесса верит в свои живописные способности (когда-то были) и не потому, что она думает лечь с Малевичем (впрочем, какой он масти? и не иудей ли? сообщите, пожалуйста) — ей не до того — причина в желании занять доминирующее положение в области молодой живописи [все, конечно, как и всегда у баб на эротической подкладке, но это пока не важно]. После первых же попыток для нее станет ясным необходимое сотрудничество печати, чтоб репродукционно и письменно поддерживать себя и своих. Несомненны попытки со стороны а) Бурлюков 82 (отразить необходимо) б) Татлин (этого надо будет ассимилировать). Малевич должен сыграть роль связующего предлога. Его следует приручить, создать у него представление о возможности использовать для себя Ц. ф. гу как трибуну и рамку. Пока ему можно бы предложить отчет о выставках прошлого сезона. Мы его пересмотрим и выправим грамотность (у Вас дела много, поручите это мне). Если он может устроить цветную гравюру на линолеуме (или дереве, но тогда только по торцу) пусть делает. К марту, думаю, дело созреет, и тогда я приеду, чтобы завершить тактическое окружение добычи. Бедная женщина в феврале месяце испытывала ко мне слишком сильную ненависть, чтобы не обратиться ко мне за по мощью, когда наступит желание мстить [не пишу подробностей, т. к. тут уже дела непосредственно ни меня, ни нашего предприятия не касающиеся]. Боже, Сергей Павлович, если бы Вы могли видеть, как вся придворная выдержка улетает под сквозняком страсти и умная сороколетка делается смешной гимназисткой, я стою с рукой на воздухе, а муж [милый, светский человек и даже в сущности, алкоголик] пошлостями прикрывает ее отсутствие. Адрес Маневича360 должен знать Татлин, а тот живет на Плющихе, значит недалеко. Имя отчество Вы его знаете? Если нет, пои щите во «Всей Москве». Тогда телефон, адресный стол, хотя и в участке знают. Но Вы заработались, бедный, и у Вас, кажется, нервы. Что Вы мне пишите об искренности, и чем я перед ней провинился? По-моему ничем, а если Вам, что-нибудь кажется, будьте сами искренни и напишите. Верь те, только так и жить можно, а накопление «малых величин» ведет к большим недоразумениям. Поверьте, что если подобное что-нибудь возникнет, я поставлю вопрос со всей определенностью, на какую способен мой стиль, а он, Вы знаете, устойчивей моего почерка. Не стоит вообще завидовать, а знанию в особенности: последнее дело. Вот я знаю, что хоть разорвусь, а таких стихов, как Ваши или Пастернаковы, не напишу — и ничего. Даже приятно. Всего Вам хорошего. Жду ответа.

Ваш И. Аксенов

_________________

*Посмотрите у Вольфа361.

18.
26 мая 1916 года
[2.VI.1916]
362

Дорогой Сергей Павлович!

Писал Вам что то много вчера, а сегодня получил два Ваших письма и Чурилина363. Спасибо. Жду «Записок»364. Итак, Левенсон, Рябушинский365, Автомобилист366 и? (кто еще) Вас замучили, и «Алмазные леса» идут Пашуканису. Что же я могу сделать против последнего? Pourvu que ça marche367. Это все вода на наши турбины. Голубчик, просьба огромная: 83 следите за прозаическими включениями англичан. Типографщики все норовят тиснуть их стихами. Заступитесь. В первых четырех репликах (у Форда) монах пропечатан «приар», дальше идет «монах». Пусть всюду будет «монах». Некоторые исправления я прилагаю. Но когда же П<ашуканис> выпустит «А<лмазные> Л<еса>». Не уйдет ли это ad colendae368? Впрочем, Вы кипите энергией, и когда Записки уберут от Вас одного типографа369, Вам полегчает. Я? Генерал мой едет на днях в сторону, и я думаю дать тягу. Не знаю только, рискну ли. Если дам Вам телеграмму, то, несмотря на перевранный (а переврут наверно, за это поручусь) адрес, приезжайте на станцию Шечков Московско-Киево-Ворожской [или Горки], все это должно произойти 29 4370. В дальнейшем имеем намерение убедить его в необходимости Кисловодского режима и отправить его к Вам, если это удастся, то Дерби я проведу в Москве и на счастье Ц. Ф. Г. буду держать на Винкфильда (лично я больше верю Доменке на этот раз)371. Опять мы выручаем дорогих союзников. На этот раз итальянцев, сволочь, которая предала сербов в надежде колонизировать побережье. Если бы Вы знали, как я радовался, что австрияки до них добрались и вдруг… Я не говорю, конечно, что мы должны были бы отдать их на окончательное истребление, но поучить негодяев надо бы, и жаль, что австрийцы не заняли Виченцы и не проделали с итальянским населением того, что было проделано с сербами и что мы, даст Бог, сделаем с немцами. Если после нашей войны немцы (пленные офицеры мне говорили это в один голос) пойдут истреблять итальянцев, … я не усижу и зачислюсь добровольцем, хотя бы в ту 47 дивизию, по которой я третьего дня стрелял из винтовки (это я тоже обещаю немцам и они очень довольны). Увы, всему изложенному на этой странице обеспечено Ваше несочувствие.

Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

<Приписка:> Линейки на страничных титулах прошу ставить тонкие, одинарные (не такие как у В. Иванова372).

19.
28 мая 1916 года
[3.VI.1916]
373

Дорогой Сергей Павлович!

Получил Записки374 и весьма тронут посвящением375. Мне вручили бандероль утром, и я не успел еще прочесть дальше книги первой подряд и рецензий на Гинзбурга с братией376. Только не ошиблись ли печатанием на стр<анице> 54, или Вы так читаете: 3) Чуть золотится крендель булочный377 =

84 ∪∪  

 — | ∪∪ |  — ∪ |

мне казалось всегда, что схема этого стиха

∪∪ |  — |  | | — |  — | ∪∪

Напишите, в чем дело (насчет 1-х двух стоп). А рецензия о Гинзбурге378 разве была приготовлена для Современника379? Великолепно «недалекое будущее». Вообще книжка боевая, и кое кто от нее скривится. Спасибо. Ну, а Бубер, что поделывает: О комбинации Пашуканиса писал Вам уже в положительном смысле. Все мои четыре листа отосланы Вам. Будьте благодетелем, напишите, как править в таких случаях:

 

Написано

Должно быть

Самоплодовитость

Самонадеянность

Кук. Я не хочу в машинку!

Кук. Я не хочу в машинку!

Старший. В мясорубку?

Старший. В мясорубку!

[Кука фаршируют]

[Кука фаршируют]

 

Прислали образчики материй красивые, хотя для обложки мне кажется (говорю не видя и м. б. ошибаюсь о полупарче), что квадратики были бы лучше <нарисована косая клетка>. Если бы Вы могли достать настоящей шелковой парчи книжки на две. Хорошо было бы [это для домашнего употребления]. Боюсь только, не слишком ли я эксплуатирую Ваше время. Если да — напишите. Сейчас заглянул в «Записки» и кое что увидел, но сейчас уж писать не буду, а в следующий раз, если хотите, напишу Вам последовательно и обстоятельно.

Скажите Бога ради Левенсону,

чтоб титулы поставил негодяй,

негодье хрии, икта и спинозий380.

А что Пастернак? Слушайте-ка, Сергей Павлович «Лиру» то «лир» запускать не надо бы. Сколько времени будет рожать сей Пашуканис? Можно ли ему будет подавить животик? Кто виноват в долгом и затянутом процессе «Записок»? Меня совсем одолел сумасшедший бутафор Флетчер381. Делаю попытки спастись в Мицкевича382 [посмотрел на Чурилина, и гадко стало бедная Н. С.383 зачем это она унизилась]. А Вы?

Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

Из иллюстраций по-моему лучшая на стр<анице> 87.

20.
Без даты
[6.VI.1916]
384

85 Дорогой Сергей Павлович!

Надоела мне силлабическая канитель, и перевел просто на слух. Если Вы скажите, что это т<р>ехдольный паузник, я буду также обрадован, как mrJaurdain385, когда он узнал, что всю жизнь говорил прозой. Изверг Левенсон не делает надписей наверху страниц. Не можете ли его придушить за это? Очень обяжете.

Ваш И. Аксенов

21.
6 июня 1916 года
[3.VI.1916]
386

Дорогой Сергей Павлович!

Сегодня получил книги. С большой благодарностью возвращаю Борозд и Меж387. (Стрижено и брито) и тяжко вздыхаю о том, что вряд ли мне удастся осилить все это. Ожидаем перемены квартиры (адрес неизменен). Эти дни много ездил и не мог писать. Теперь вот что. Комплиментов по поводу «Записок» Вам писать не хочу: Вы и без меня знаете, что книг такого уклона у нас только одна — «Символизм»388, да и то в нем слишком много теософии наболтано. Необъяснимо для меня Ваше отношение к Недоброво. Если Чудновский389 врет, то это он от себя делает и Бог его простит, а вот Недоброво начисто списывает Малларме (под рукой нет, а то бы страницы указал), да перевирает в тех местах, где для краткости (или по неумению перевести) отсебятничает. Вообще гнусная была его статья в Тр<удах> и Дн<ях>390, но читали ли Вы его рацеи об А. Ахм<атовой> в «Р<усской> М<ысли>»391 это что же такое? Далее, Вы говорите (стр<аница> 65), что греки и римляне рифму не применяли и она появилась в поэзии (прибавлю от себя «латинской») только в средние века. Это неверно. Если даже оставить в стороне обычную рифмовку полустиший [у Гомера, Овидия, Катулла и Вергилия — говорю по Honet. Traité et versif<ication> gr<ecque> et lat<ine>392], у Эсхила в хорах Агамемнона я лично без всякого усилия нашел до 12 рифм*, все латинские заклинательные формулы рифмованы, рифма постоянная гостья у Энния, а у Плавта (в Горшке393) до десяти стихов подряд рифмуются друг с другом (а а а а….). Для рифмы существовало особое название: «гомоеотелевтон», и римские грамматики советовали ее избегать, как излишнюю вычуру. Платон, высмеивая Горгия394, заставляет его говорить, рифмуя фразы… Жаль, что Вы это пропустили. Еще. Вы упрекаете Шульговского395 в злоупотреблении при мерами. Но крайность у Вас другая. Стр<аница> 53 была бы ослепительно 86 принудительна для рядового читателя (а много ли у нас специалистов?) в случае примера не только графического, а помещения экспериментуемого стиха в различный антураж. Если прибавить к этому опечатку «шестистопный» и дактиль в виде ∪ ∪ — , то и все. Отчего не пишите? Сами делаете приписки «пишите», а не отвечаете на письма? Или заработались? Никуда я, кажется, не вернусь и не знаю еще в какую дыру засунусь. Поэтому Вы направьте, пожалуйста, сестре указания насчет «Моцарта и Сальери»396, она Вам приготовит анализ. Адрес: Ст<анция> Шечков Московско-Киево-Воронежской ж<елезной> д<ороги>. Елизавете Александровне Аксеновой. Затея с Вербицкой397 расстроилась, т. к. у нас дома, оказывается, никто не унизился до приобретения в собственность этих памятников. Как только кончу компиляцию, перешлю Вам Ландри и Веррье398. Что Вы ничего не скажете о Лие Эпштейн? Или Вы ею недовольны? Не могу сказать, чтобы «Ка» Хлебникова399 привел меня в восторг слишком он текстуально сходствует 3 симфонии А. Белого400, а личный тематизм и невыразителен и разработки его слабее чем у А<ндрея> Б<елого>. Третья, в сущности, слабейшая из четырех его «музыкальных произведений». Пробовал читать Гильдебрандта401. Книга сильно устарела. Хотя глупость и бессмертна, но кто же поверит, что «узкое есть близ кое, а широкое — дальнее». Выходит, что фабричная труба на горизонте ближе ко мне, чем подоконник, поверх которого я смотрю на нее. Остальное, видимо, соответствует. Но лучше всего «Каин и Авель»402, постарались переводчики, удружили, нечего сказать. А, скажите, пожалуйста, как называется шрифт, кот<орым> отпечатаны «Похождения Шведенборга»403? Очень красив и даже довольно великолепен [как говорит очень старый кучер]. Но Левенсон то мой! Что он делает со своими рабочими, что они у него постоянно бастуют? Им то весело, а мы то причем? Qu’ allais-je done faire dans cetie galère404? [Вы не думаете, что «занес же вражий сын меня на распроклятую квартеру» отсюда истекло?] Что Пастернак?

Жду письма. Ваш И. Аксенов

Извините моего денщика за конверт — это его вкус, а у меня конверты вышли.

___________________

*Ed<ition> Garnier405.

22.
8 июня 1916 года
[14.VI.1916]
406

Дорогой Сергей Павлович!

87 Жду Вашего отзыва о Лииной элоквенции407 и своих переводах408. Видите, как я Вас слушаюсь, не только выписал, но уже и выругал рекомендованное жизнеописание409, в чем убедитесь по прочтении манускрипта. Что Вы собой недовольны, меня не удивляет, кто же собой доволен, если он не Эльснер410? Но что Вы заблуждаетесь, как и Пастернак в личной оценке, могу Вас уверить. Общее качество Ваше острота отдельного ощущения присуща решительно всему, что Вы пишите. Я не знаю никого, кто бы мог, как Вы «убить одним словом», одним эпитетом «богоданный редактор», «жестокий посетитель трамвая»411, «А. Бухов, известный философ исследователь Лао-Си»412, «и ту бурду я вспоминаю, как недоступные края»413 этого кроме Вас ни у кого не найти. Мне и кажется, что развиваться бы Вам надо из этого своего свойства. То же, что Вы говорите про неубедительность стихов, действительности не составляет ни в какой мере. Но стихи Ваши (кроме «Поэт NN питается»414, одинаково прелестном во всех положениях) очень выигрывают в чтении (вслух). Теперь о «Записках». Ваше послесловие заткнуло бы глотку всем критикам, и упреки, которые Вы отводите там, будут сделаны, конечно, по своей дешевизне. Но если хотите знать самое общее это впечатление того, что Вы полный хозяин в деле. И, по-моему, для такой книги это самое важное!

Каждая статья дает новое, никем до Вас не сказанное, и если досаду ешь на краткость книги [как медведь, глотающий комара: «вкусен каналья, да жаль, что мал»], то это ей в похвалу. В статье о буквах415 Вы не однократно говорите о построении, но его не показываете, да это уже частности и, конечно, не от Вас зависящие. Да, о медведях я, кажется, не рассказывал. Вот диалог (сцена мастерская Пикассо Paris 5 rue Chelcher416). Архипенко417. И все-таки напрасно Вы в Россию не поедете. Пикассо. Сдвинуться трудно. Вот так и г. Аксенов говорит, что он в Испанию не поедет, пока говорить по-испански не научится, я то по-русски и читать не смогу. Я. Сознайтесь просто, что в белого медведя верите и боитесь. П<икассо>. В какого б<елого> медведя? Я. А который у нас по улицам бегает будто бы, П<икассо>. Нет, я знаю, что этого нет: если б его было так много, он был бы дешев, а то недавно хотел шкуру купить, так и приступу нет. — Я. Ну, а насчет бурого? П<икассо> (грустно). Та же история (оживляясь)418. Но это за то Вы мне уж уступите: волки-то забегают. Ну не каждый день, само собой, а все таки, время от времени? — Я. Сознаюсь. И вот в чем гадость: догоняют, проклятые, авто и прокусывают шины на полном ходу. П<икассо>. Какая злоба! Скажите. Никогда бы не подумал. Как это Вам понравится.

Куда там, в Шечков419, голубчик, мы завоевались. После завтра ухожу из окрестностей Клецка, так что телеграфный адрес изменится, скажу его, когда сам узнаю. Адрес для писем все такой же, но время путешествия 88 письма, возможно удлинится. О, гнусный Левенсон. Что же и когда делают его рабочие? Вот что, благодетель. Мне то Вы пошлите сюда «Солнце на излете»420, а на ст<анцию> Шечков Марье Алекс<андровне> Акс<еновой> один экземпляр направьте тоже. А то он (Большаков т. е.) в Ц. Ф. ей очень понравился, и сие достойно поощрения. Что будет с Дерби, теперь окончательно не знаю, т. к. не представляю себе будущей обстановки. Ведь в теперешнем моем положении до Москвы езды было ровно сутки, и самодралка была возможна, ну а теперь кто его знает. Если Вам вообще захочется деревни, то милости прошу в Горки [это наше имение, как туда проехать, Вы знаете, а от станции до дому ходу 15-20 минут, и дорогу Вам укажут], мотив посещения моя просьба лично дать указания о П<икассо> и О<окрестностях> или, если хотите, мое же личное приглашение на это число, когда и я предполагаю быть. Я же им напишу в этом смысле. Соловьи имеются в изобилии, но скоро перестанут петь: птица эта добродетельна и поет не для чего либо развратного, а чтобы самке не скучно было на яйцах сидеть. Птенцы скоро вылупятся, и тогда прощай песня. Только вот насчет любви там не с кем. Сестры inabordables sur ce sujet421, да м<ожет> б<ыть> у Вас (если я понял) уже и есть предмет. А на сей счет я пишу достаточно болтливо в рецензии на Соловьевскую книгу422.

Прилагаю стихи. Будут еще. Не томите с Божидаром423. Какой ужас Тост Северянина424 — ни одного живого места. А Рейсбрука425 все-таки, злодей, прислали. Славненькую книжку написал Элис426. Это почти «Озимь» в мистике427, но только почему к Штейнеру такое благоволение? Вместе с сим перевожу Вам пополнение аванса на книги.

Ваш И. Аксенов

О спасительности (в Вашем смысле) какого футуризма Вы говорите? Если Вы имеете в виду итальянский, то должен Вас опечалить: поскольку №№ их журналов были сплошным дифирамбом российскому оружию и призывали к активному выступлению… 3/4 итал<ьянских> — футуристов записались добровольцами и сейчас дерутся как могут. Они не ответственны за подлое свое правительство. О немецких футуристах говорить не приходится. Вся надежда на Ц. Ф. Г. Да и в ней, как видите, единогласия по этой части не наблюдается. А которое из стихотворений Вам больше нравится (из 4-х)428?

23.
9 июня 1916 года
[15.VI.1916]
429

Дорогой Сергей Павлович!

89 На пополнение аванса прилагаю тридцать серебряников. Вы писали про парчу430. Покажите мне, какая она есть.

А Маяковского издает «Летопись»431. Верно, будет толстая книжка432, что гибельно для этого поэта. Метнер433 очень интересен, но неприятно его расовое брюзжание.

Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

24.
18 июня 1916 года. Станция Лунница
[20.VI.1916]
434

Дорогой Сергей Павлович, сижу на станции Луннице без всякого дела и перспектив. Дня через два надеюсь получить всю корреспонденцию, накопившуюся за неделю. Пока же думаю просить Лию написать о Записках, если Вы ничего не имеете против.

Ваш И. Аксенов

25.
22 июня 1916 года
[27.VI.1916]
435

Дорогой Сергей Павлович!

Я теперь на юге. Получил Божидара436, корректуру до 12 листа, которую Вам и посылаю с выражениями благодарности по поводу Божидара. Жаль, что не вышло в два столбца: 8 налево <нрзб.> направо это для симультанизма было бы лучше. Но это первая на русском языке книга в этом роде ça nous pousse bien437. Вильона438 наконец получил и надеюсь завтра кончить выписки. После завтра сделаю сводку. Одним словом ее ли ничего не случится, на будущей неделе все это будет у Вас. А за тем допишу экспериментальную штуку439 и вышлю Вам книги посылкой. Кто его знает, как для Вас разгоны и разъезды, а для меня Ц. Ф. Г. огорчение. Покажите голубчик из последних своих продукций; посылаю Вам стихи, это не к Эфелевым, а к тем, что раньше. Для того тоже есть, но далеко спрятано, а я еще не разобрался. А Валеровы 7 цв<етов> радуги440? Пришлите и их, будьте другом. Проспектус Больш<акова> хорошенький. Но как идет Божидар? Что Ваш Пашуканис. Вот у Кульбина, которого Вы знаете, есть много фото с вещами Архипенко, попросите его одолжить нам несколько штук. Можно будет репродуцировать. Я думаю после Пикассо дернуть маленькую моно об этом крокодиле441 [адр<рес> Кульб<ина>442 был 16 Максимилиановский пер.] А что Шиллинг443? Много ли осталось непроданной Ц. Ф. Г. 2? Пишите. Трудные времена пришли, не знаю, что будет с Дерби. На Винкфильда не буду ставить. Ставлю 90 на Доменку. Нет, если выиграю, будет лучше ч<ем> 45 коп<еек,> п<отому> что все поставят на Демосфена и сядут в лужу444. Что с Пастернаком445? Кто его съел? В Горках (имении) буду в июле, если не буду где-нибудь в очень крепких местах. Получили рецензию на Соловьева446?

Ваш И. Аксенов.

Да, просьба: все забываю. Зайдите, пожалуйста, в какую-нибудь починочную мастерскую пишущих машин <нрзб.> и попросите отхлопать на листке шрифт старых, поработавших машинок. Так легко установить, какие буквы чаще всего встречаются по изнашиванию их. Этого еще никто не делал.

26.
30 июня 1916 года
[5.VII.1916]
447

Дорогой Сергей Павлович!

Посылаю <нрзб.> пакет, в нем же заключены продолжение заметки о Светлане448, которую я не думал ругать, как Вы увидите, а не меньше Вашего жалею. Вся вина на негодяе Жуковском. Этот благодетель так лов ко обрабатывал свои дела, что очищалась масса свободного времени, которое он заполнял заботами о чужих делах, на них же он летел, как муха на падаль. Бедный Пушкин погиб не без его участия. Но голубчик, все женские, неземные страдания — это миф, если не игра на предмет извлечения нашей монеты. Загадочность, высокие устремления, борьба за обладание сердцем и т. д., все это, батенька, ГАВНО <так в тексте> и я на деюсь, что железные зубы и т. д. освободят наконец энергию, безнадежно тратившуюся на этот дрязг, и отдадут ее тому, на что она и возникла: на покорение стихий природы, в том числе и стихии нашей молви. Не знаю, согласитесь ли Вы со мной. Большакова-то449 я только сегодня получил. Спасибо. Обложка вида зверского450, как ей и быть полагается в Ц. Ф. Г., но самый поэт, голубчик, это большой секрет — костей в нем нет, медуза какая то, за всем тем книга хорошая и достаточно объемистая. Так еще никто из молодежи не издан. С почином. Да! Да! Да! Как говорит Вячеслав Иванов Вы правы — у Вас есть ошибки и не от одной торопливости издания. Корень их в том, что Вы не ждете, пока исследования Ваши дадут окостеневшую теорию, и заносите попутные очертания (так создавались первые карты новых континентов) того, что у Вас на виду. Сознайтесь, что к мысли о единстве всех трехдольников Вы не сразу решились прийти. Ведь в Современнике451 Вы различали «свободный стих» от трех дольного паузника и полагали основание «свободы» в том, что стих подпевает тому или иному размеру. [Они, стало быть, мыслились как некие 91 константы]. Но дело в том, что ошибки суть важны, если они этими причинами обусловлены: жизненные ошибки создают жизненность теории, т. к. жизненно и преодолеваются. Вот «теория», скажем, Чудовского452, как он ее ни полируй, будет медь звенящая, т. к. ни жизненных достоинств, ни ошибок в ней нет. Признаюсь Вам, что в существование трехдольного паузника я не верю. По-моему есть два размера: двухдольник и трехдольник, все остальное эпизодические вариации этих размеров, и я бы лично ставил черту не после, а перед ударением [∪∪∪ — ∪∪∪∪∪ — ∪ — ∪ — — ∪: Вы поделите: ∪∪∪ — | ∪∪∪∪∪ — |  — |  — |  — ], но конечно это пустяки, т. к. это грамматическая условность. Важнее то, что я не могу считать пиррихий или трибрахий453 за стопу и настаиваю на анексии их к ближайшему ударению: ∪ — | ∪∪∪ — | ∪∪ — |  — |  — или ∪ | — ∪∪∪ | — ∪∪ | — ∪ | — ∪ | — цезура может создать новый вид анакрусы — после цезуры. А впрочем, Вы этим специально занимались — Вам и книги в руки. Божидара все не мог прочесть, Лия отнимала все свободное от похода время454. Не говорите только, что il ne fallait pas tant defforts pour écraser la pauvre bête455. Эренбург не так важен, но и не так безвреден, как кажется. Не он ли Амари456 тогда, в нем пропал превосходный политический поэт. Что-то очень в Париж потянуло. Вот в чем дело. Посылать Вам через полевую команду корректуру не хочется. Наладиться там может не раньше месяца. Голубчик помучьтесь, пожалуйста, над остальными листами Ел<изаветинце>в и над окончательным видом, не присылая мне их, и давите на анафему Левенсона. Не хотите ли чего из военной добычи. Хотите бомбу? Большой снаряд? Удушливого газа? Могу достать в значительном количестве. А что за обложка будет у Ивнева457? Есть два очень способных живописца: Альтман (Лия к нему не равнодушна) и Бруни458 [оба должны быть жулье меченое], как бы их запрячь в нашу молотилку? Как продаются наши эдиции? Большаков должен иметь успех очень значительный благодаря многим причинам, в числе коих не последняя, конечно, его талант, безусловный и ласковый. Устал я очень сейчас. Будьте здоровы. Пишите. Посвящение своих Неуважительных оснований прилагаю, а то первое Левенсон, кажется, потерял.

Ваш И. Аксенов

27.
1 июля 1916 года
[9.VII.1916]
459

92 Дорогой Сергей Павлович!

Извините краткость, вынужденную. Напишите Большакову, что если у него ничего лучшего в перспективе нет, пусть сейчас подаст докладную за писку о желании служить в 29 от<дельной> саперной роте (по окончании училища), это перешлют мне и я отвечу, что вакансия есть (у меня их даже 2) и препятствия не имею. Дальше пойдет гладко. О технических подробностях он узнает у своего начальства. Не испугал Вас объем моей ученой рецензии на безграмотную книгу460? Жму руку.

Ваш И. Аксенов

А бумага в «Солнце <на излете>» не плохая, что Вы это ее бранили? А Шиллинг? А Пастернак?

28.
2 июля 1916 года
[15.VII.1916]
461

Дорогой Сергей Павлович!

Увы, письма Ваши доходят ко мне на 10 день отправления. Я далеко, далеко от Лебедева462 и, кажется, это не скоро изменится. Не совсем понимаю, что мне делать с первым листом. Для сведения он или для исправления; я понял, что для сведения и почил на том. А за посылку сестре книжек спасибо Вам большое, если хотите быть еще раз совсем милым пошлите туда же «Новое о стихосложении П<ушкин>а»463, а то все книжки в Киеве и «недоступно силам человека до них добраться». Пробовали, но ничего не вышло:

Взяли и лопнули. Место ж
Подвигов сих не найдешь:
Мысль изреченная есть ложь,
А не коровий падеж.

Этот измышленный пример приводится мною в той статейке, которую я готовлю об экспериментальной метрике464. Намереваюсь включить в нее и «Н<овое> о ст<ихосложении> П<ушкин>а» и «Р<аспевочное> Ед<инство>»465, Verrier466 тоже устанавливает триоли467 [в двудольнике], но это я <так в тексте> и для этого надо проштудировать Р<аспевочное> Е<динство> подробнее, чем мне удавалось это до сих пор сделать. Ведь я впервые сижу на одном месте дольше двух дней (мы на Котельском направлении). Кончу завтра утром одну стихотворность (Эйфелея 4 кстати во 2 Эйфелее468 поправьте, будьте добренький, «прославят» [предыдущего стиха] на поздравят). Сейчас же велю поганой жидовке469 писать про За писки470 я хорошо знаю уже, как и что. Ничего если Белого «Символизм»471 (и символизм вообще) царапнуть? Стихописанию своему засим 93 объявляю перерыв, дописываю статью и… там видно будет, вероятно нажму на Флетчера. Что материал для Ц. Ф. Г. 3 не подобрали еще? И что изверг Пастернак делает? Боюсь 4 моя Эйфелея превзойдет меру терпимости и дружелюбия Вашего, хоть и то и другое весьма объемисты. Очень приятно выгляжу в котелке, спасибо. А что «Алмазные леса» все еще на вершинах острогрудных472 или же у Пашуканиса? Это он прислал мне та кие Борозды [и межи], я не разворачивал книги, извините, что прислал Вам такой экземпляр, воли моей в этом не было. А война скоро кончится — через год, наверно. Но дороговизне придет конец только тогда, когда все излишне болтающиеся деньги положатся в неподвижные бумаги и на рынке наступит равновесие спроса (свободных денежных знаков) и предложения (готовых предметов), а про это уже Вам лучше знать. Не попал я на Дерби. Ах и увы.

Всякого благополучия.

Ваш И. Аксенов

Любопытствую по прежнему.

29.
8 июля 1916 года
[17.VII.1916]
473

Дорогой Сергей Павлович!

Живу отрезанный от видимого мира, и перемен в этом отношении не предвидится. Пришлось поездить эти дни, и потому писания растягиваются, пока же исполнил Вашу просьбу: посылаю Вам свое мнение о книгах. О достоинствах Р<аспевочного> Е<динст>ва я уже говорил и буду писать в отзыве (русский приоритет за Вами), теперь скажу о недостатках. Во первых, чисто методологические: вместо того чтобы раскошелиться и дать в нескольких строках определение квартоли, паузных форм Г474 и т. д., Вы отсылаете своего читателя к ряду книг и статей (одна даже в печати еще не существует), я лично на себе испытал это неудобство, т. к. «распевочное» у меня на столе, а прочее для вящей сохранности уехало в Киев и Горки. Вы совершенно определенно уклоняетесь от определений а) стопы и б) отношению стопы к цезуре, т. е. входит ли цезура в состав стопы. Вы ожесточенно отбиваетесь от классико-музыкальной теории, но основное ее положение о равенстве слогов морам475 и проистекающее отсюда взаимное равенство длительности слогов принимаете (как будто). Выводя определение стопы из практики Вашей, получим для трехдольника иктический476 + неударные слоги до ближайшего икта (исключительно) и паузы между си ми слогами находящиеся. Т. е. ритм стиха основывается на периодическом возвращении ударения (и метрические особенности на характере между Ударных промежутков) и стопа без ударения не мыслится. В двудольнике 94 однако «пиррихий» считается стопой, хотя ударения в нем нет и он должен бы присчитаться к смежному икту. Вот схемы: «Визгом жалобным и воем» и «Письмо Онегина к Татьяне» в системе Веррье — ∪ | — ∪∪ 3 | |  — ∪ (двухдольник трехстопный с триолем на второй стопе, цезурой на ней же и анакруссой за цезурной стопой) ∪ | — ∪ | — ∪∪ 3 | |  — ∪ (то же с анакруссой первой стопы). В Вашей будет антианакрусса в первой стопе первого стиха и самая благочестивая квартоль (формы В?) в третьей, куда впишется и пауза. Насколько я могу понять, квартолью подлинной Вы называете ∪  ∪∪ — , ∪∪   — , ∪∪∪ ∧, а ложной: ∪∪∪ — . Так ли я Вас понимаю? и если так, то при дальнейших работах проставление пауз в механических и паузных форм в символических схемах станет обязательным (2/a, 2/b, 2/c, 3/a, 3/b, 3/c, 3/d и т. д. не очень усложнит схему, ведь у Божидара и схема зачастую идет в три этажа  — ∪ <знаки расположены вертикально> во избежание безнадежной путаницы. Дело в том, что всякое научное направление в метрике у нас нож острый для многих и многих скрибов477, зарабатывающих себе на пальто писанием явно бессмысленных тирад, которые потому и могут существовать в печатном аспекте, что никто и ничего не понимает в редакциях. А уж когда дело дошло до кармана, то инстинкт подскажет и Варлааму478 образ действий, и ко всякой даже мнимой неточности рады будут присосаться, а к действительной теме паче. Стих: Неукоснительный амулет479.

∪∪∪ — ∪∪  ∪∪ — имеет ли ложную квартоль на первой стопе? Напишите. Далее. Разницу между ложной и подлинной квартолью Вы обосновываете обращением at homine480, прием в указанной мной обстановке не из надежных. Гг. Винокур, Чудовский, Недоброво et consorts481 единогласно воскликнут, что или разницы никакой нет или медведь им на ухо наступил. Материально доказать им правильность второго предположения мы возможности лишены, т. к. оперируем умозрением. От себя же скажу что различие ∪  ∪∪ — и ∪∪∪ — вовсе по-моему не требует метрического толкования и возможно при условии равной длительности обоих комплексов (что фактически, вероятно так и есть). Дело в том, что в один и тот же промежуток времени в первом случае мы получим 5, во втором четыре слуховых впечатления, из которых в первом случае будет три вида (холостой, пауза и икт), во втором два, элементов для разницы впечатлений, как водится, достаточно имеем, не вводя сюда метрическия понятия. Если же 2/abc кажется нам   > 2 то потому же, почемуI_I_I_I_I_I_I > I__________I.

Если принять, что ритм образуется непреходимой разницей слогов ударяемых и слогов неударяемых, получим, что заменять паузой можно только последние, т. к. пауза элемент времени, а не интенсивности. Вы привели 95 блестящий тому пример, желая доказать разницу дву- и трехдольника. Действительно, если — = ∪∪, то — ∪  — ∪  = 8  = ∪∪ — ∪ + ∧∧∧, однако, сколько ни выдерживать пауз перед… и после <нрзб.> гекзаметра нашего не получится, вследствие изъятия одного икта, заменив паузы «морами» т. е. слогами неударными, получите тот же результат: Дело еще и в следующем. Если идти далее за изохронистами482 и считать, что ритм есть возвращение ударного слога через ощутительно равные промежутки времени, то в виду заданного, первыми стихами метра будем иметь во времени D=S=t сек. (В сотых, конечно) и ни ритмической, ни акустической (молчани<е> стиха <зачеркнуто: такое> же слуховое явление как и звук) разницы между ними по существу не будет. Недостающий слог образует логический и тембровый перерыв, покрываемый или некоторыми замедлением читки или паузованием, что несомненно вызовет некоторую разницу в ощущении, разницу, которую назовем «метрической вариацией». Так что, введя два лишних слога, Вы заменили simila similabem483, хотя в узоре схемы произошло изменение, но в стихе изменился только тембр. Еще одно: Вы пишите — «имеем дактиль», следовало бы для малых сих прибавить того же ряда стих, как «Встала из мрака…» см. «Нов<ое> о ст<ихосложении> Пушк<ина>». О модернистах-то, что Вы ставите им в вину, не им принадлежит. Они писали немецким амфибрахием (скажем прямее: паскуднейший Гейне484 оказал на них неизгладимое влияние до влияния убогой метрики своей) и не виноваты, что он такой вонючий. Что до Белого то, помнится, его пьеса любимая в «Антологии М<усаге>та»485 (ну и «поэзия» тогда была), где несомненно описывалось путешествие автора в замок Неушвайштейн486 (хорошенькое имя) дает άβ — ά; άβ — β; άβ — ά;-- ά; i -- β; άβ --; ά — β и т. д. что и несогласно с Вашей характеристикой (|  на стих) и не уступит Блоку. Брюсов в «Конь блед»487 дал (Вам видней) кое-что приличнее Игоря488 — смотрели ли Вы его «походные» стихи [последний князь и Разбойник489]? Нападать, по-моему, на эту шайку надо со всей тяжелой артиллерией (как Белый на Брюсова), а щелчками ни их, ни публику не прошибить. Что Вы на все это скажите? Очень интересуюсь. Вот бы Ц<ентрифугу> 3 украсить статьей длинненькой о «П<аузнике> у модернистов»490 да со «статистикой». Характерно, что Лермонтов давал особенно богатый ритм в ранних продукциях491: я объясняю это тем, что тогда он был наедине с Байроном, в котором улавливал главным образом ритм (читал то он с пятого на десятое тогда, вроде Пушкина), а потом подпал воздействию разного Краевского492 и т. д. Если бы Вы были добры добыть мне однотомного Байрона, я попробовал бы что-нибудь изобразить по этому поводу (собств<енно> о Черном (у Б<айрона> сером) монахе493). Еще просьба: заставьте (трудно будет, знаю) Левенсона печатать обложку Елизавет<инце>в на верже, а не на меловой, к чему они стремятся. Всего хорошего.

96 Не раскисайте.

Ваш И. Аксенов

30.
19 июля 1916 года
[29.VII.1916]
494

Вернулся с позиции, где делали немцам Uebungen495 и нашел Ваши два письма от 1 и 6. Ну и почта!

 

Дорогой Сергей Павлович!

Почему Вы решили, что я сердит вообще и в частности должен на Вас сердиться? Вы тоже сердитесь на меня за непочтительные слова о «благородных дамах» — девочки народ очень почтенный, и я искренно их уважаю. Mais je tombe bien chez vous avec mes formules496, извините ради Бога и не вздумайте им придать значение реальное я от всей души завидую, но утешаю себя мыслью, что Вы моложе меня на и т. д., если в этом есть утешение. На днях получите разную литературу. Благодетель, во имя Энеевой матери497, возьмите Левенсона за пищик и не дайте печатать ему обложку на меловой бумаге: я вижу, что он с большими трудами добыл себе партию специально для этого подлого поступка и считает себя героем. Верже, верже гласит предание. [Вы уверены, что в «На петербургскую дорогу»… стоит «Вьюга лихая»? В Суворинском издании помнится мне, было «лихая вьюга»498. Nein499? Или по старости лет мне память изменяет?] Ах, если б Arche, да чуть розоватый (Ваш призменный цвет теперь), впрочем, и желтоватый (Ingres) был бы недурен500. Ну, если конечно Вам не очень некогда. Ведь на все этого рода «дела» положено время от 5 до 7 вечера. Впрочем, в Москве м. б. другой порядок. А Ивнев501? Ведь за Вами порядочная письменная недоимка, но если Вы хотите быть совершенным, пошлите мне вырезку Лернера502, мне любопытно знать его ругань, можно будет и его куснуть как-нибудь. А о «Распевочном» не написано ли уже! Интересуюсь. У нас весьма все мило и дешево, австрийцы привезли много разного добра и в крайнем случае только прячут его в неглубокие ямки, по свежей земле легко все найти. Но Лернер, Лернер! А мы-то думали нанять его на «Евгения Онегина» Центрифугального. Чем это Вы его огорчили? Не могу писать: стоят над душой — ехать надо.

Всего благополучно радующего.

Ваш И. Аксенов

31.
23 июля 1916 года
[6.VIII.1916]
503

97 Дорогой Сергей Павлович!

Спасибо Вам за проспект504 (он великолепен) и за табак это тот самый. Мне совестно злоупотреблять Вашей любезностью и отнимать у Вас время, которое Вы теперь заполняете кое чем поприятнее исполнения всяческих поручений и выполнения роли «дачного мужа, едущего в город» да не беспокоит Вас больше табак мой: добрым дружеским <нрзб.> вниманием (Вашим не в последней очереди) я теперь табаком обеспечен до конца войны, но… если просить еще можно, просьба есть. Посылаю Вам корректуру одного своего произведения505 с делениями на страницы, т. к. типографические особенности играют в этой вещи значительную роль, то придется заставить Левенсона (трудно, знаю — жиловат он собака) верстать по этим именно указаниям. И еще — прилагаю для образца (да и для ознакомления Вы этой пьесы не знаете) поэму Малларме506, прошу Вас, если можно, буде в моей «поэме» выполнимо печатать ее, как у М<алларме> на развернутом листе, считая левую и правую половинку за одно целое (если 1-я стр<аница> не влезет то не беда). Соответственное передвижение строчек вправо и влево предоставляю Вашему, государь мой, усмотрению. Вот. Стиховедную статью507 кончу на днях: мешают австронемцы — и то, и другое и третье очень занятно, но трудно совмещается во времени. А шрапнель у них отличная вообще или меня особенно любит, но наша бы от меня и друзей моих здешних вчера оставила бы поэзу508 Лившица и только. Дорогой, у Левенсона назревают события: в феврале он взял с меня деньги за бумагу для Елизаветинцев, а теперь написал (мне, конечно, не переслали этого письма, а сообщили только его содержание), что повышает за все плату на 25 %, считаю этот вопрос принципиально подлежащим выяснению: т. е. имеет ли он право заставлять меня оплачивать дополнительно товар, купленный за несколько месяцев до этого и лежавший у него не по моей вине [ведь купив у него бумагу, я юридически имел возможность везти ее и держать где-нибудь в месте Левенсоновскому повышению недоступном]. Да, строки то надо будет, конечно, разогнать. Будьте благополучны и пишите мне. Пишите вообще и увещевайте Пастернака (он предатель своих отечеств [в том числе и Ц. Ф. Г.], если не пишет). «Поэму событий» я люблю больше «Солнца [на излете]». Что Ивнев, что Е<лизаветин>цы? А «Лира Лир»? — Заглохла? Всего лучшего.

Ваш И. Аксенов

32.
27 июля 1916 года. Маневичи
[6.VIII.1916]
509

98 Дорогой Сергей Павлович!

Кто мне сказал, что Вы раскисли? Да все Вы же и не только сказали, но и написали — рад, что переменились времена и мы с ними. Большое спасибо за Балаклаву510 — совсем хорошо и окончательно непонятно, как это Вы можете серьезно увлекаться поэзией Большакова, хотя кстати сказать его «Поэма [событий]» и лучше «Солнца [на излете]» (это не только мое мнение), т. е. он подрастает и м. б. и вырастет. Еще раз спасибо. Вы, между прочим единственный из трех получивших Эйф<елею> 4, которому она понравилась511. Остальные пишут: «кажется хорошо, но мне не нравится», а т. к. у меня были сомнения: уж не рифмованная ли эта передовица из Раннего Утра512, то я и беспокоился. Если она Вам нравится больше прочих — считайте, пожалуйста, ее посвященной себе и сделайте соответствующую пометку. Отвечать подробно на письмо о Р<итмических> ед<иницах> не могу, т. к. многое из этой области уже вошло в статью, кот<орую> Вы получите на днях. Скажу только, что измерения показали ударный слог в среднем = слабому, вообще [бывает] немного более длинным соседнего слабого, но бывают слабые (обычно в предпоследней стопе) более длительные, чем любой сильный. Но слоги вообще все различной между собой длины, да иначе и быть не может, т. к. в них неравное число звуков. Интенсивность измеряется количеством энергии израсходованной в определенный промежуток времени: если я в течение одной секунды выпущу из легких своих (через голосовые связки) 2n куб<ических> сант<иметров> воздуха, а в другую n к<убических> с<антиметров>, то первый тон будет вдвое интенсивней второго, хотя длительность их и одна. Если Вы читаете стихи про себя, то мысленно проделываете это усиление, если считаете стопы пальцем, то в месте сильного слога Вы сильней щелкаете (громче), а не дольше задерживаете указательный палец на ладони, как я имел случай в том убедиться. Ваше определение цезуры мне кажется внешним и вот почему: я привык к силлабическому стиху французов и поляков, где цезура играет огромную роль. Французы м<ежду> пр<очим> различают Цезуру и цезуры, при чем первая неподвижно вросла в ближайшее <нрзб.> слога, остальные же могут быть где угодно и если надо, то и превалировать, что определяется смыслом логическим, почему их и называют «логическими разрезами». Например в случае rejet513

Il fit scier son oncle / Achmet entre deux planches
De cédre //, car il voulait / honorer ce viéillard

или et vous en laissez vivre
Un // Votre fils, seigneur, / me défend de poursuivre514 *)

99 Если в наиболее распространенных размерах (четырехстопных двудольниках — октосиллабическом стихе) эта особенность не выступает особенно ярко, то уже в 5 ст<опном> она весьма ощутима, а в более длинных стихах так и выпирает. Дело в том, что стих отличен тремя усилениями звучности: вступительным, отмечающим начала стиха (причина почему антианакрусса так часта в этом месте) заключительным — его окончание (вот, должно быть почему удлинняются слоги предпоследней стопы, а последняя д<олжна> б<ыть> определенностью в каждом случае метра), а в промежутке звучность возрастает к середине стиха, а от нее убывает (< >) — место перелома и отмечено цезурой. Конечно, проявиться последнее может только там, где есть возможность разогнаться в длинном, многостопном стихе, при чем малосильные стихотворцы вроде Бальмонта, Гофмана, Северянина с этим явлением не справляются, и стих у них в указанном месте разваливается самым постыдным образом, произведя незаконнорожденный слог «женской цезуры». Я ничего не сказал о книге Божидара515, но причина тому Ваши писания. В момент своего возникновения книга эта имела интерес инициативы и стимуляции, но Вы в своих работах настолько двинули вопрос, что нового в ней я не нашел. Ваши комментарии оказались сенатскими разъяснениями к выборному закону. Остается стиль — верно, что он приятен, но только местами. Местами же он вырождается в стилизацию под XVIII век и тогда становится так, как если смотришь на позапрошлогодний фасон платья: стариной не стало, маскарадности нет, а надеть неловко. Амфибрахий об одной паузе собственно народный немецкий песенник: Гете не очень в нем повинен, он больше рубил ямбы и щепал хорей, -vIIv-vv вот и такой «дактиль» вывичивал, а

 — ∪∪ — ∪ — ∪

 — ∪  — ∪ — ∪

∪∪ — ∪∪ — ∪

всегда распространялось «задушевным» Гейне. Есть у меня еще соображеньица на счет квартоли и т. д. в связи с полуударением, да этого здесь не упишись. Всего хорошего. Будьте веселы и здоровы, о брате Вашем справлюсь при первой возможности, а если недалеко то и съезжу. Да, откуда Вы взяли, что Лия обвиняет Вас в Залеманстве516? Сие относится до Чудовского с братией и если было Вами столь неправо понято, то стало быть требует поправки. А из Эренбургады517 выкиньте, сколько потребно, никто от этого ничего не потеряет, остальное можно тискать петитом и все войдет в свои размеры. Конечно, этот балбес не стоит особого внимания, Да рука размахалась всю книжку и прокомментировать. Вы просмотрите так, для любопытства — ей Богу ни одного стиха нет похожего. Насчет коня бледа Вы правы, я его призабыл и стал скандовать? восходящим образом 100 да в трехдольник и получилось

— ∪ | ∪∪ | — ∪ | — ∪ = (∪∪) — | ∪∪∪ — |  — | 

Trop de zéle518. Всего лучшего.

Ваш И. Аксенов

<Приписка:> О Байроне я разумел англицкого. А Левка519 (encore520)? Что он «ирод»?

______________

*В русск<ом> роде «И вдруг слова / тот сон озолотили: / “Проснись! Чуть сонного / Тебя не захватил”».

33.
3 августа 1916 года
[7.VIII.1916]
521

Дорогой Сергей Павлович!

Телеграмму послал с верховым в ближайшую контору, если не примут пошлю ее завтра с нарочным через Киев, он же и это письмо бросит. Я очень рад истории с Вермелем — признаться, я и ожидал такого оборота, но при давлении со стороны Лентулова, который предпочитает иметь нас в числе друзей, допускал. Приятно, что Вермель понял выгодность блока футуристического, а понял он это благодаря провалу своих мастеров522 раз, и благодаря воспарению Ц. Ф. Ги два. Что нам делать?523 Можем мы существовать без Вермеля? С грехом пополам можем, а через некоторое время и совсем хорошо будет: вывод «во что бы то ни стало» для нас не существует: мы можем ставить условия. Выгодно ли для нас предложение Вермеля? Да, если мы будем иметь полную свободу действий. Идеал был бы: оставить Вермелю все хозяйственные заботы и платежи, а всю работу над текстом и картинками взять себе, да он на это не согласится, поэтому нам важно оставить за собой преобладание и оттеснить его в наиболее темную щель. Поэтому сборник (и книгоиздательство) делится на 3 части: Литературную (стихи, проза, критика, ритм и т. д.), где безраздельно и бесконтрольно властвуете Вы; изобразительные искусства (живопись, скульптура, строительство) картинки и текст это я и, наконец, театр, музыка, цирк, бега, пожары, наводнения, убийства и прочие общественные развлечения и теории о них — это Вермель. Ввиду моего отсутствия Вы замещаете меня. В случае отсутствия Вашего я замещаю Вас. В случае отсутствия Вермеля… желательно, конечно, чтобы замещали его Вы, но т. к. отдел его безразличен, то пусть он кого хочет назначает, но только чтобы не Бурлюка (любого), не Лившица и не Каменского-Золотухина524 — вообще не поэта и не художника. Название «Московские мастера» желательно устранить 1) оно скомпрометировано, 2) оно архаично, отдает иконописью, 3) исключительно живописного характера, 4) чрезмерно узко и колокольно (Переехал человек в Петр<оград> или Париж и вот в книжку не попадет, а если и попадет, глупость выйдет) {последние аргументы для Вермеля, развейте 101 их и давайте новые, если надо} пусть он сам выдумает что-нибудь. «Контрагенты» — лучше, «Фактория» совсем мило, «АБВ» [Аксенов, Бобров, Вермель извините, что себя написал первым, можно, даже лучше Б. А. В. или АБВ <следует рисунок: треугольник в центре буква «Ц»>, но в крайности можно это ему подарить, если К<нигоиздательст>во останется Ц. Ф. Г., а сборники в существенной части будут в наших руках причем жульнических mixte525 отделов не должно быть, т. е. он не будет иметь права помещать в своем отделе «пьес своего театра», «монологов» и т. д. или рисунков жестов, фотографий своих лицедеев, эскизов декораций и костюмов и пр., последнее вообще недопустимо. Мне кажется, что это для него же выгоднее будет, и уступать в этих условиях сотрудничества нечего, без них кроме посрамления ничего нам не будет. А название… мне, в сущности, безразлично. Теперь по части денежной: посмотрите, на каких условиях издается сборник и т. д. Как делится имущество в случае распадения блока и т. д. Эти вопросы надо бы соответственно оформить. Долго шло только Ваше послание — не знаю, не опоздал ли мой ответ. Но я полагаю, что условия Ваши были бы приблизительно моими. Дело в том, что разделение нас на две личности мной проводится так отчетливо для того, чтобы иметь в случае коллегиального обсуждения два голоса, а для чего эту вещь устраивать — объяснять, полагаю, нечего. Простите, но «посыльный» мой ждет и торопит. Все ли ясно? Полагаю, что да. В остальном даю Вам carte blanche526. А статью переписывают. Пишите.

Ваш И. Аксенов

34.
5 августа 1916 года
[10.VIII.1916]
527

Дорогой Сергей Павлович!

Если я еще раз напишу что-нибудь по метрике, считайте меня… plus doux quun Chérubin au mains dun barbier528 полторы недели переписка шла, и то половину пришлось от руки вносить. Не обижайтесь ради Бога на мои разногласия и выкиньте их, если по тактическим соображениям они не желательны. Самое бы лучшее приписать Вам свои возражения; приветствую их заранее и тем громче, чем они будут губительнее для моих. Что Левенсон? Блок с Верм[иш]елем чем был бы хорош: что этого оседлого человека можно было бы привлечь к ругатке с типо. А Ивнев529? А Шиллинг530? А Бубер531? Неужели из всех людей, которые гранят московскую мостовую, нельзя найти ни одного, который бы взялся замучить Левенсона до окончания печати моих злосчастных scriptures532? Я положил бы ему полсотни от книги. Дорогой, подумайте, м<ожет> б<ыть> мы кого-нибудь найдем. У нас теперь что-то глубоко бессмысленное: то лютые холода, то 102 без передышки тропическая жара. Нахожу в этой Волыни большое сходство с Кушкой (место для меня самое отвратительное на З<емном> шаре после Киева). Серьезно, голубчик, как мои дела? Посылаю Вам Веррье и Ландри. Самое хорошее чтение в вагоне, да если будете мою статью печатать, то таблицы можно показать типо, а то они народ беспомощный. Телеграмму мою тогда в одном месте не приняли, а в другом сказали, что пошлют, когда проснувшийся через 12 часов военный цензор ее прочтет и одобрит. Я предпочел послать ее через Киев. Получили ли? Можно даже и с того уступить, но тогда попробовать фиксации сотрудников и окончательного изгнания Бурлюков, Лившица, Золотухина, Винокура533 и — да Вы лучше меня знаете. Что до меня, то с Бурлюком (ми) печататься я не могу под одной обложкой по причинам принципиальным, а с Лившицем и по личным. Объясните Вермелю, что впускать в дело Бурлюков это все равно, что поджигать незастрахованную постройку, расписываться за поручителя на векселе в присутствии кредитора, в объявлении о часах поставить «с ручательством на одну неделю» и т. д. Я устал и голова моя пуста, как желудок немецкого пленного или чашки импотента. Всего хорошего. Пишите.

Ваш И. Аксенов

35.
22 августа 1916 года
[1.IX.1916]
534

Дорогой Сергей Павлович!

Извините задержку в ответе, во-первых, ездил, а во-вторых, думал удрать к Вам лично, но теперь оказалось невозможным сделать это. Нехорошо Вы себя ведете — это все от тыловой жизни, Ваши болезни. Прилагаемую сумму, если состоится Ваша поездка в Ессентуки, не сомневаясь, обратите на свою надобность — сосчитаемся, когда Вам это будет удобно. Но я не совсем понимаю, в каком смысле Вермель «дает» книги: переуступает ли он нам рукописи или, напечатав их на свой счет, просит преблаженную Ц. Ф. Г-у поставить ему бланк? Если второе верно и книга Асеева535 у нас в готовом состоянии, пришлите мне экземпляр, пожалуйста, да и англикан моих добавьте536, если не трудно, а то я Флетчера своего кончаю и теряю время. Русская мысль июльская не торопится что-то выходить, я поручал взять ее из Киева, но там не было. А как Пашуканис относительно Алмазных лесов?

О Левенсоне Вы пишите, как сама истина, если б так!, <так в тексте> я боялся, что он отложил дело до Пасхи 1917 и т. д. Беспокоят меня репродукции — не вклеил бы он их вверх ногами, да не постигла бы та же участь и офорты в Н<еуважительных> осн<ованиях>. К Пикассо же имею добавление и не знаю — получу ли корректуру или Вам оное прислать. Напишите. Что до воззвания о «Первом кабинете эксп<ериментальной> 103 эст<етики>»537, то мысль эта гениальна и может осуществлением своим принести нам только пользу. Серьезно. Даже если ни один подлец, укравший на дровах, оружейном сале или пакле и березовой коре, не потребует ничего на помин души. Но одним регистратором не обойтись: «читать» то ведь приходится под микроскопом, значит нужно и его или микропроэкционный фонарь, что еще лучше. Регистратор Руссело538 довольно большая машинка, но не слишком. А не могут какие-нибудь профессора впустить нас в университетский кабинет (хотя бы Шанявский539), где симографы540 имеются по штату и гниют без дела. Поправляйтесь, голубчик, и пишите вообще, а мне в частности.

Ваш И. Аксенов

36.
27 августа 1916 года
[2.IX.1916]
541

Дорогой Сергей Павлович!

В письме, которое Вы получили вчера или сегодня (суббота), я объяснил причину безмолвия своего. За это время я успел кончить дословный перевод A king and no king (Царь и не царь) Флетчера & Бомонта542 и теперь переписываю с выправлением. Жду англичан от Вольфа543. Не хотите ли сцену из Герцогини Мальфи Вебстера — есть та, с которой Э. По списал тему Ворона544. А Леон Блуа545, голубчик, не сердитесь, ничего не могу cделать без книг, а до них раньше октября не доберусь. Потом идет ли писать о мистике? — можно как Вы о Беме546, т. е. с формальной стилистической точки зрения, но тогда еще неизбежней цитация и отчетливей мое теперешнее бессилие. Мне и самому очень бы хотелось это сделать как можно скорей, да что уж тут поделать. Вот что. А Лия547 хочет писать ряд заметок под общим названием «Беседы с попугаем», первая же из них будет называться «Психологизм» и имеет объектом «Борозды и межи». Как Вы на этот счет? На чем Вы сошлись с Вермелем и как дела с Ивневым? Последние три дня устраивал блиндаж с подземным ходом из комнат, люком, противовесом и прочими театральностями. Делалось это для госпожи Вишневской548, которая приехала к нам и побаивается немецких птичек, взявших манеру нестись по соседству (в непосредственной от меня близости они этого не делали и, видимо, не будут). Хорошая постройка вышла. Как Ваше здоровье? Да, просьба. Вот Вам синодик кому послать мои книжки. (Ел. = Елизаветинцы, П = Пикассо, Н. О. = Неув<ажительные> основ<ания>).

Форш Ольга Дмитриевна Царское Село Фридентальская колония д. Помочиева № 54 Ел.; П. — 1 экз.

Кузьмина Елизавета Михайловна Киев Сретенская улица д. № 17 кв. 10. Ел.; П.; Н. О. — 1 экз.

Бердяев Николай Александрович Москва Б-й Власьевский пер. д. 14 кв. 3. 104 Ел.; П.; Н. О. — 1 экз.

Юрковская М. Н. Киев Б. Кудрявская д. 21 Е. П. Н. О. — 1 экз.

Прегора Эмилия Ивановна Ел.; Н. О. — 1 экз. [Киев, Нестеровская 29]

Экстер А. А. Киев Гимназическая д. 1 кв. 21 — Ел. 1 экз.; Н. О. — 2 экз.; А не согласитесь ли Вы издать второй том Записок [стихотворца], восстановив в целом виде статьи, исковерканные либеральными редакциями? Хорошо было бы. Первые записки имели большой успех в моем дому, как мне пишут, там же весьма понравились и комментарии549, а самый Божидар, очевидно фамильно отталкивается. Пишите мне больше.

Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

37.
31 августа 1916 года
[16.IX.1916]
550

Дорогой Сергей Павлович!

Все хорошо, что хорошо кончается. Я рад видеть, что Вы остыли несколько от своих баталий, в числе которых не последнее место занимала бальнеология. Что я Вам о сем скажу? На плане физическом устраиваюсь на зимовку ибо, несмотря на противность, утверждаемую моим генералом, я именно здесь полагаю встретить прекрасный месяц май. В ноябре-декабре октябре думаю поехать в отпуск, напишите, когда это более приятно будет Центрифуге и дальнейшим видам России551. Пока составляю план работ, и не последнее место в нем занимают те англичане, которые никак до меня не могут доехать, мне хотелось бы к январю сдать типографии второй выпуск Елизаветинцев, где были бы все новые лица, рассчитываю, конечно, без хозяина, т. е., не принимая во внимание бумажного голода, сказавшегося и на формате Ваших писем, а, в конечном счете, и в Вашем лаконизме. Что Вы затеваете с Вермелем? Кого хотите печатать? Оставлена ли мысль о Кювиле552? А Буберу553 сердце мое радуется, как и вообще всей матушке Центрифуге и мысль, что у меня рука легкая. Брик должен будет тоже примкнуть554, да только проку в нем не много — у него один Маяковский, но и тот перекуплен Летописным Тихоновым555. А что, «Летопись» существовала не на благодеяния Митьки Рубинштейна556? Уж очень много банковых объявлений в ней было. Странные пошли реставрации — выдающиеся деятели финансового или религиозного пошиба именуются в манере XVII века.

Вот еще, голубчик, хотел бы я почиркать корректуру своего Пикассо. Как бы это сделать. Если можно еще — напишите, как и куда должен обратиться присланный мной на сей предмет солдат, он заберет все что надо и привезет в лучшем виде, а то почта наша… Вы ее сами знаете, да и мы 105 совместно ее изучали в славной первопрестольной. Радуется, радуется мое сердце, да плохо ему было эти недели: я натрудил его некоторыми спортами (летал, стрелял, бегал и т. д.) которые доктора мне давно и накрепко запретили, что повлекло очень противное состояние, от него уж я не совсем еще избавился. Лечиться теперь невозможно, т. к. все равно, необходимого спокойствия не будет для меня нигде на всем земном шаре и даже дале (если возможно) я, впрочем, не жалуюсь: война дала мне так много, в том числе и радостей, что можно потерпеть и не то. Досадно только, что после мирного трактата557 ехать придется, по-видимому, не в Париж, а в Каир или Ассуан, всем же трем я предпочел бы Москву, столь недостойно проклятую Асеевым558 и освященную оглушительным свистом преблаженной Центрифуги559. Почитываю Метнера560 с удовольствием, но и досадой — на очень неприятную мне манеру гипертрофированных примечаний, совершенно мешающих чтению. Эта система приобретает со времени образцового для нее «Символизма» характер дурной привычки и готова погубить ценное качество даже и глупых книг: композицию. Напишите подробней. Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

38.
2 сентября 1916 года
[16.IX.1916]
561

Дорогой Сергей Павлович!

Ах, наша почта, наша почта, почто она над нами издевается. Я привык, что сначала получается мое письмо, а потом деньги, на этот раз последовательность изменилась и не по моей вине: то и другое сдано одновременно. А телеграммы здесь не принимают — ее надо привезти в Киев и оттуда уже отправить, да и то не знаю, дошла ли до Вас одна из них, квитанция от которой свято была мне доставлена солдатом, ездившим в отпуск. Вот что я доложу Вам насчет Левенсона: сообщите мне, пожалуйста, телеграммой (но и письмом, т. к. не известно, что скорее дойдет, до сего времени письма доходили скорей, Ваши послания приходят на пятый-шестой день) сколько ему нужно, а я вышлю Вам чек — я выслал бы его Вам и сейчас, если бы знал. Впрочем, у него ведь лежит и не без дела, конечно, полторы тысячи Моих целковых, что должно его утихомирить. За эти дни все больше и больше накопляется поправок и дополнений к Пикассо. Вам бы его корректуру.

Да каждый раз хочу написать и каждый раз забываю. Есть у Вас мое стихотворение: «Зачитала Стендаля»562 — оно очень плохо, как я теперь ясно и отчетливо вижу — не печатайте его, а по возможности истребите — пришлю Вам замену вроде длинной Эйфелей. Пожалуйста. Как это Вы осели? Ведь теперь самое крымское время, а Вас как будто (сухо дерево, завтра 106 пятница563) забыли и не трогают? Но хорошо, что дело так обернулось и рад я очень освистелому круголету564? Вы что-то безмолвствуете об условиях унии с Вермелем, она, конечно, не обошлась без взаимных переторжек, но хорошо бы знать, какая последняя цена т. е. любопытно. И не столько о книгах тут дело благое и все видно — сколько о сборниках. Как имя им? Будем ли мы в одном мешке с Бурлюками и Третьяковым и «трепетная лань» Чурилин пойдет ли в одной запряжке с Вами? Будет ли периодическое очищение или «словесность русская больна» по старинке? Все сие важно и во первых, и в одиннадцатых, и в шестьдесят четвертых. Почему и о чем, пишите длиннее. Vale or fore you well565.

Yours566. И. Аксенов.

39.
5 сентября 1916 года
[16.IX.1916]
567

Дорогой Сергей Павлович! Цензура задерживает все письма, дабы могущие содержаться в них вредности нейтрализовались во времени. Я писал Вам много писем шесть и, если Вы их еще не получили, то получите сразу, тогда Вы увидите, что я Вас не забывал и что упреки Ваши напрасны, хоть они и очень приятны. Между прочим Вы единственный человек на всем земном шаре, который допускает возможность для меня погибнуть или даже как либо потер петь, так что я и не допускал вероятности чего-нибудь вроде беспокойства обо мне. Хотя, вообще говоря, совесть моя чиста и пишу я Вам часто. Но т. к. надо же, чтобы хоть одно письмо до Вас дошло — посылаю Вам его с нарочным. Кроме этого на сего родственника Лившица и Лии Эпштейн мной возложены следующие обязанности, в исполнении которых прошу Вашей помощи. 1) Получить у Левенсона корректуру Пикассо и привезти ее мне. 2) купить для роты разных бланков отчетности укажите ему где это сделать — Вы верно знаете, где заказывает Союз. Помощью очень обяжете. Теперь дальше. Вы спрашиваете, как быть, если Левенсон запросит денег и до получения их задержит выпуск книги. Во первых, у него моих полторы тысячи рублей, что представляет уже известное обеспечение, а во вторых, пишите мне об этом, укажите сумму, и чек или деньги будут высланы Вам, а если найдете удобнее, то и непосредственно Левенсону. Я прилагаю список568, уже один раз посланный, но быть может не дошедший. Сделайте согласно сего, пожалуйста. «Неуважит<ельные> основания» прикажите печатать в 150 экз<емпляров> из них 120 пусть пронумеруют от 1 – 120, а прочие отмечают буквами от А и т. д. Буквенные экземпляры пусть идут в цензуру и обязательные взносы (12 штук?), а что останется — 107 для рассылки друзьям. В продажу №№-ые. Меня очень беспокоит, что репродукции Пикассо будут Левенсоном напечатаны вверх ногами. Очень бы мне хотелось их повидать. Ну, будет о делах. Вы пишите, что Пастернак: «удивлялся, что я имею против Лившица. Его книжка будет прекрасной». Если это пишется о книжке Пастернака, то я и не ожидал от него ничего другого, а если о Лившицевой «Болотной медузе»569, то буду сильно удивлен, чем она будет выше посредственности. Таково было всегда мое мнение о его работах, что же касается его самого лично, то по совершенно неизвестной мне причине он в дни нашего знакомства прилагал все свои усилия, чтобы нагадить мне, где только мог, и всячески распинал мое доброе имя за моей спиной. Т. к. я принципиально никогда ни с кем не вхожу в обсуждение заглазных обо мне суждений, то и Лившиц, кроме самого любезного к себе отношения ничего от меня не встречал, это, видимо, привело его в состояние экстаза и он счел нужным заявить мне письменно о нежелательности знакомства [ни я у него, впрочем, ни он у меня никогда не бывали]. Я до настоящего времени не искал случая сделать ему что-либо неприятное, но и не намерен уклониться от совершения этого, буде возможность сама представится и если она заключается в недопущении его в Ц. Ф. Г., то я очень просил бы Вас оказать мне в этом поддержку в эстетическом и литературно историческом смысле мы от этого ничего не потеряем, а он ведь и о Вас писал где то когда то какие-то гадости право, люди этого типа не заслуживают, ни особого снисхождения, ни особого преследования, но учить их надо, как котят или щенят учат не пачкать в комнатах. Впрочем, извиняюсь, что занимаю Ваше внимание человечком, которому только оно и придает бытие, хотя бы и дакотической570 формы. А что Вы во многом даже можете быть не согласным с периодами моими, даже, говоря выразительней, можете находить в них значительное число не удачных мест дело естественное при сравнительной новизне этого рода работы [соблюдение числа и движения стихов при сохранении рифм там, где они имеются в подлиннике] вообще и для меня в частности, а так же и того, что книжка толстовата571. Жаль только, что Вы не напишите мне, в чем Вы видите погрешности это помогло бы мне избегать тех, которые не были сознательными. А второй выпуск можно будет анонсировать такого содержания: У. Бомонт и Д. Флетчер. Царь не царь. Т. Массинджер. Ренегат572. Т. Гейвуд. Убитая чрезмерной добротой573. Из этих трех первая уже готова, остальные думаю двинуть за зиму, причем Гейвуд наверное, Массинджер предположительно, м. б. заменю его Деккером. Джонсону хотел бы посвятить особый выпуск, а со временем дать отдельный том всех драм Вебстера, но это pia desideria574, и вряд ли осуществить удастся мне, а надежда на мое обращение к «лучше умеющим» плоха. Но вот что любопытно — есть такой академик Перетц575, человек исключительной наглости — 108 он задает теперь своим студентам анализ и статистику Лермонтовского ямба. До чего мы дожили. Надо будет, если застану его в Киеве, просветить насчет трехдольного паузника этого дикаря, с которым я когда то кланялся. О Блуа576 я писал, что мне нужны будут его книги, т. к. без них ничего не выйдет, иначе говоря, раньше октября ничего обещать не могу по сему вопросу. Но вообще кое-что замышляю и пришлю Вам. Много злого хочется написать о Бороздах и Межах, но по причине Вам известной я немного колеблюсь выступать слишком стремительно против Вячеслава577. А почему Вы так возбуждены против него. Ваши чувства слишком горячи, чтобы не быть личными, но каким образом этот старец нечестивый ухитрился Вам напакостить? И тщетно я искал по всему убийственно дождливому полю Русской Мысли погожего острова бар<она> Мюнхгаузена578 ne la ten trouver hors de saison579? А «не стану я жалеть о розах»580? Подумайте, дорогой Сергей Павлович — не пора ли собрать вторые «записки»? А может быть Вы все это уже прочли в моих прежних письмах, и это повторение задов Вас утомляет. Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

Да, а условия унии, касательно сборника?

40.
9 сентября 1916 года
[20.IX.1916]
581

Дорогой Сергей Павлович!

Пишу Вам все-таки в Москву, потому — кто его знает, надолго ли Вы на Кавказ и для чего поехали командировка ли это или лечение. Когда полагаете выпускать М<осковских> М<астеров> 2 alias Ц<ентрифуга> 3582? Мне бы это нужно знать по некоторым соображениям. А как насчет картинок? Кого Вермель тащит? Откровенно говоря, хотелось бы или улучшить автотипии (очень скверные и ха! слепые, несмотря на цветные подложки — кто выдумал это идиотство, кстати?) или совсем от них отказаться, ограничившись репродуцированием рисунков и акварелей (в цветах), оплаченных художником. Куда Вы думаете поставить статью мою о Вернье et consorts583? В Ц<ентрифугу> 3 или в «Стиховед»584? Во всяком случае, вычеркните в ней всю философию о Пушкине Лермонтове если она и не слишком глупа (в чем сомневаюсь) то, во всяком случае, неуместна. Пожалуйста. Вы спрашиваете о «существенном» в деле отзыва домашнего о Ваших книгах585? Т. е. это насчет монеты? Нет, такого последствия не предвидится, но значение отзыв имеет, т. к. исходит от лица, ни каких изменений в привычных схемах безболезненно не принимающего, и свидетельствует о наличии в Вас той убедительности, отсутствие которой 109 Вас, видимо, беспокоило и против которого я возражал, помнится. Почему разговор ведется с попугаем586? Потому что попугаем называют человека, бессмысленно повторяющего слова, сказанные другим в известном для общего автора смысле. Название это очень старое, настолько старое, что Вы его, видимо, забыли и усмотрели только устарелый экзотизм, который для меня был всегда отвратителен, как и весь ближний восток или Япония. Китай же я воспринимаю, как часть самого себя и он для меня не экзотичен. Это, между прочим. Но не может быть, что бы все изданные наши книги не дали нам тысячи полторы к новому году и тогда возможны новые «Записки». Мне хочется окончательно рассчитаться с Левенсоном и стать в полную известность о моей свободной наличности раньше, чем подвергнуть ее действию центробежной силы, потому и воздерживаюсь от прямого указания на кратчайший путь. Затем ведь печатные Ваши статьи прошли через руки идиотов и, конечно, носят их грязные следы — не думаете ли Вы восстановить первоначальную полноту и неприкосновенность. Ивнев зрелее Большакова587 и сильнее, несмотря на весь свой мазохизм [не люблю его, как не люблю «смирения» и «униженных» — вообще падали] но прогрессирования не замечаю, положим, вещи то старые. Но вообще, со стороны смотря, книжка славная и нет ненужного чистописания нигде. А толстенький томик будет у Пастернака588 или тоже листовка. Жаль, если мал будет. Жду его + «Лиру» с нетерпением. Асеева589 с меньшим, но тоже. А Кювилле590? Nem591? Скажите господину Вермелю, что для коммерческого человека стихи писать не хорошо: будут все сомневаться даже <нрзб.> в его кредитоспособности и на папашу это подозрение может упасть, ну и что Вы на это скажете? Англичан осилил в два приема. Я даже отложил штудирование Вебстера и объедался Джонсоном. Он для меня совсем как новый, жалко только, что в этом издании нет Катилины592, которого я очень люблю, но Вольпон593 все по-прежнему прелестен. Вот Вы любите Свифта? Значит, будете любить Джонсона. Ему я от дам третий выпуск целиком. Спасибо за присылку. Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

<Приписка:> Эти дни я простудился, объелся зеленых диких груш и умирал, теперь ожил. Чего и Вам желаю.

41.
12
 сентября 1916 года. Минск594

Сообщите сумму вышлю чек Аксенов

42.
13
 сентября 1916 года
[22.IX.1916]
595

110 Дорогой Сергей Павлович!

Отчаявшись получить от Вас разъяснение характера Вашей поездки и продолжительности Вашего кавказского пребывания, пишу Вам в Пятигорск. Дело в том, что мной изготовлена препроводительная заметка к рисункам Архипенко и фото его скульптур. По зрелом рассуждении я решил делать клише в Москве, т. к. в Киеве смотреть за негодяями некому, а я уже видел, что получается, если не сидеть над душой типографщика. Под репродукцией рисунков будьте добры пометить «из собрания И. А. Аксенова», ça va nous donner un certain cachet596, а если Вермель вздумает упираться и не захочет оплачивать клише напишите мне. Но по-моему он прямо обязан это сделать, раз что надпись «Моск<овские> мастера»597 сохранилась. У Вас теперь лежит куча моих писем Вы на них не отвечаете, а потом будете ругаться, что я застыл. Если б Вы знали, как у меня руки чешутся на Джонсона и как я подавлен сознанием, что меня от него отделяют Деккер и Гейвуд! Боги мои! Подумать, что никто не знает Вольпоны598. Алхимика599 я тоже люблю, но меньше. А как Вы находите такое определение четырехстопного русского ямба по Белому: осьми или девятисложная строка с обязательно сильным слогом. Такого же хорея: семи или осьмисложная строка с обязательно сильным седьмым слогом? Мне кажется в пределах его норм оно вполне возможно. Книжки Блуа мне сюда доставят, и я приймусь тогда за статью, которую сейчас обдумываю. Как Ваше здоровье то? Помогают Эсентуки? Вишневского600 подправили, совсем молодец. Вам кланяется. Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

43.
21 сентября 1916 года
[26.IX.1916]
601

Дорогой Сергей Павлович!

Только что собрался писать Вам по адресу, сообщенному моему посланцу Вашей супругой — Ж<елезновод>ск до востребования, как пришло два Ваших письма. Отвечаю на post scriptum Вы не сообщили мне № корпуса602, поэтому разыскать полк трудно, те полки, что я объехал, не содержат в своем числе единственно нам нужного. Я послал официальный запрос — ответ перешлю Вам, вероятно, получу возможность к этому недели через полторы. Елизаветинцев получил, от души благодарю Вас за все хлопоты, книжка действительно вышла славная и обложку таки 111 оказалось возможным отдавить не на меловой. Страшно рад. Я Вам уже писал об Ивневе603 или в Москву или в «лазарет-распределитель», согласно Вашему указанию. Увы? Русская мысль все еще лишена Мюнхгаузена604, а я корректур Пикассо и прочих. Кстати о корректуре в тексте Е<лизаветинце>в я нашел кое-какие исправления и улучшения, которых я не делал. Если это Вы, то спасибо Вам с одной оговоркой <на> 238 стр<анице> (Трагедия атеиста) имеет теперь стих «ничтожный вред для мирового тела» = A wart upon the body of a world = [мое именье было] Бородавка на теле мира. У меня было «Ничтожный веред (abcés) мирового тела», в конце концов, дело пустяковое и никто не обратит внимания на эту неточность605. Радует меня и то, что Вы пишите о своих условиях с Вермелем, но мне бы интересно узнать не только это, а и насколько Вы подлинно редактор, имеете ли Вы власть «вязать и разрешать»606 или уния оказалась тем, чем она была всегда, т. е. сохранился обряд, а прочее втиснулось чужое? Тогда ведь это будет новый вид службы и при том плохо оплачиваемой, так что надо требовать надбавки. Мне бы хоте лось знать Ваше заключение по сему. А узнав, что Вы в Железноводске, а не в Эсентуках порадовался за Вас, т. к. это места не сравнимые — Есентуки мерзость ужасная, клоака и малярийное гнездо. Не выходите гулять вечерами и с 6 часов закрывайте окна — комара давите на стекле и т. д. Нет, приехать не могу сейчас не пустят, да я и без того столько уже времени на лоне природы, что хочется совсем другого: асфальта, бензина, света, света, блядей, блядей, конку-трам, газетчиков, торговли с извозчиками, городовых, ворон на стриженых тополях, сухих фонтанов, Лубянской. Театральной и Арбатской площадей, Петровки у Наева, Кузнецкого у Аванцо607, Чистых прудов, приема в Екатерининском институте, корпуса, задних №№ Эрмитажа… видите чего. И не сдвинусь я пока Левенсон-антихрист не кончит всех моих книженций. Но тогда Вы уже будете в Москве, и я попрошу Вас недели за две до моего приезда записать меня кандидатом в какой-нибудь отель, а то мне и здесь хаты надоели. А «основы»608 да будут внушительные, и пусть объем их в печати даст 11/2-х 3-х 6 вершков (Вы знаете, чей это размер?), поглощайте Веррье, он полезный пищевой продукт и весело читается. Ландри много хуже, но и он любопытен, хотя в большой части отрицательно: ne faites pas609.

Пишите и чинитесь. Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

44.
25 сентября 1916 года
[1.Х. 1916]
610

112 Дорогой Сергей Павлович!

Получил сразу два Ваших Железноводских письма от 16 (удивительно скоро) и буду отвечать по порядку. Елизаветинцев получил, не считая дефективного, пять экземпляров — они очень красиво выглядят и наклейка прелестна. Спасибо Вам. Сделал на одном экземпляре дедикас611 в Елизаветинском роде и возвращаю на Погодинскую612. Немножко боязно, что цена велика, не пойдет публике. Те сокращения, о которых Вы пишите, вызваны желанием сохранить число стихов и число понятий каждого стиха. Впрочем в разговоре мы говорим и «смотря как…» и «смотря» и «знаете ли» и «знаете», Форд и Вебстер часто сокращали самые слова вроде «пасушьте = послушайте», южно-русские ударения применялись в виде licencia613, а южно-русский акцент в прозе комических персонажей заменяет ирландский и шотландский акцент подлинника (вместо was Кланук говорит faat и т. д.), когда мне было свободней и стих не был начинен образами и понятиями, как колбаса (особенно у Вебстера проклятого) напр<имер> у Тернера, я давал им свободу от сокращения, да Тернер любит кончать стихи предлогами в, у, при, к — я не уничтожал этого, хотя конечно отнести к началу стиха последующего мне не возбранялось. Англичан я получил и мучаюсь над выбором пьесы из Деккера. Спасибо за присылку Ивнева614, я Вам о нем писал. Скажу еще. Те вещи, что были в Ц<ентрифуге> 2, мне больше нравятся. Я устал от пятистопного ямба и по-моему он у Ивнева не блещет разнообразием.

Вообще же этот поэт отличается общепризнанной искренностью, что по-моему — чистый воздух. Он (Ивнев) одной ногой у Гумилева — Лазино-Дубинского, Ахматовой и проч. верминная (Акмэ) кампания615, а другая выписывает кренделя по воздуху и порой попадает в наш огород. Истерию люблю только в женщинах от 29 до 32 лет, раньше — глупа, позже — нелепа, да еще нужно, чтобы женщина при этом мне нравилась. Ивнев не женщина, годы мне его неизвестны и гомосексуализм пока для меня не существует616. Отсюда ясно, что приятнее других мне 13, 17, 21, 23, 26, 27, 24617. По сравнению с первыми двумя (третьего не знаю)618 местами есть движение. Когда я читал, помню, что-то сестре из второго листа я сказал: «quel beau cri»619 и получил ответ: «да, собаке на хвост наступили». Теперь этого нельзя уже сказать. «Глаз на ходулях»620 мне нравится больше, то, первое, Вы мне как будто уже читали (т. е. у меня такое впечатление), что показывает или его органическую связанность с предкавказским весенним периодом, или то, что в Вас вчитался. Подождите недельку я прочитаю их еще несколько раз, надо чтобы они в меня утоптались как следует. Тогда напишу. Я рад тому, что Вы пишите о Вермеле, признаться сказать, побаивался, что он попробует чрезмерно усилиться и 113 распространиться по Ц. Ф. Г. Он сам настолько апоэтичен, что никому в голову не придет смотреть на его стихи, писание сих ставит его в нелепое положение, но если он этого не чувствует то, конечно, это его дело и зачем нам в чужую п-ду слезы лить? Перетц человек с виду мягкий, словами ласков, лицом бел, но едва ли не жид. Таким он мне представлялся лет пять тому назад, когда я встречал его не помню где и он знал наизусть Блока и благоговел перед Брюсовым. Либерализм его ничего ему не стоит, т. к. ему не от чего отказываться ибо убеждений оный академик никаких не имеет и если какие показывает то для контенанса621 — принято, чтобы в штанах бегать и убеждения иметь. Большинство его трудов написаны студентами в чаянии оставления при университете, рукописи, над которыми потели эти младенцы, не возвращались из кабинета профессора, а по попечению (некоторым поправки и лоск придаются, как Рубенсом «проходились» полотна подмастерья) желающим представлялась свобода действий. Поэтому кроме печатного материала ему ничего в руки давать нельзя, каким бы он соловьем не рассыпался. Все это пишется, т. к. я имею виды на использование его ad majorem Centrifugue Glorium622. Левенсону будет послана тысяча только после того, как он мне пришлет счет, книги то он уже выпустил из рук и, по-моему нам следует быть столь же аккуратным в расчетах, как он в исполнении заказа. Впрочем м. б. я его и пожалею подлеца. Замена для тех стихов готова почти, надо переписать, а Вы знаете, что эта операция не безболезнена и Буберу мой поклон — сегодня приехали фоксы, выписанные мной для крыс и уже съели одного кота, дикого, австрийского. Заставил несколько человек солдат заняться скульптурой и обмазать мне хату, а то уже началась осенняя метель и меня продувает. Они уже вкопались в землю, покрыты несколькими рядами бревен, никакие аэропланы и шестидюймовки не страшны, печки сложены и, как не было у меня в прошлом году цынги, так и не будет. Чего и Вам желаю.

Ваш И. Аксенов

Поправляйтесь, почтеннейший, ввиду Вашего отсутствия я просил сестру заказать клише в Киеве, но м. б. письмо опоздало и тогда двуцветку придется заказывать в первопрестольной. Что создает для Вас новые хлопоты.

45.
2 октября 1916 года
[11.
X.1916]623

114 Дорогой Сергей Павлович!

Получил сразу партию: два письма и три открытки. Это все Кременчуг виноват — там (штемпеля выдают) затор. Еще раз спасибо за все хлопоты. Внешность у книжки624 действительно отличная и к лицу. Даже недоброжелатели пишут мне: «этот Центрофугальный вертиж625, а я радуюсь и думаю, то ли еще узрите». Фото и репродукции Архипенко я написал отправить Вам, послать их на имя супруги Вашей не умею, т. к. я его не знаю. Что же касается рисунков [эмалевой краской по цветной бумаге], то видя, что делают на почте со всяким отправлением (Ивнев, Большаков да и сама матушка Ц. Ф. Г. дошли такими, будто их бурлюк жевал), я делаю попытку изготовить клише у Кульженко626 в Киеве, это для столь простой работы вполне достаточно. Приехать я бы не только хотел, но мне совершенно необходимо совершить налет на лесохранительный комитет, т. к. цена на дубовый молодняк значительно поднялась (из за коры) — и я могу выручить более десяти тысяч больше, чем в нормальное время, однако отпусков нет, командировки получить не могу, а совершать первый со службы побег не считаю возможным. Сердце мое разрывается при мысли о Левенсоне, не шлет корректур, а Вы еще пишите, что бы я ему платил. Пусть-ка он все отпечатает, а до тех пор хуя ли он от меня получит. Все свои авторские экземпляры Е<лизаветинце>в я направил домой, но насчет П<икассо и окрестности> я сделаю так: пошлю своим дедикас, там его перепишут на книжку и пошлют, почерк мой неведом и не настолько прекрасен, чтобы о нем грустить, я думаю так будет лепо. А насчет разборчивости писмен и посланий, кому, кому, а… впрочем, не буду больше перекрещивать линии, на это еще Свифт ругался. Радуют меня Вишневские фоксы, я их помню еще грудными щенками в прошлом году. Теперь молодцы мышей едят, крыс давят и никому покоя не дают. Сейчас один сел ко мне на колени и требует внимания. Логово свое вполне обделал на зиму, и теперь ничто не мешает работать кроме дивной сегодняшней осени (до этого отвратительная). Очень жду книги Пастернака627, о Лире628 и не говорю. Эльбрус Ваш629 я знаю и люблю: кажется и ничего нет — белый и все, а не насмотришься, и Вы правильно его с Фудзи сравнили, сходство есть, только наш величественней, а тот нежней — муж и жена.

Всего Вам хорошего.

Ваш И. Аксенов

46.
17 октября 1916 года. Кременчуг
[23.
X.1916]630

Дорогой Сергей Павлович!

115 Вторую неделю нет писем от Вас, Вы или уехали в Москву или разболелись в Железноводске. В первом случае это письмо Вас найдет непосредственно, во втором — его Вам перешлют и оно, надеюсь, найдет Вас уже в добром здравии. Я не знаю, еще нужна Вам рецензия на Щегловскую631 Дуэль? Если любопытствуете, я Вам перешлю и самую книжку. У нас тут слякоть и грязь невылазная, пишу много. На днях пошлю Вам письмо о «психологизме»632. Ничего, если Л. Блуа будет длинный633: на днях прочитал в «Записке» поэта Потемкина634, что первые двадцать стихов пятого акта Венец<ианского> купца635 образуют рондель636, и пришел в ужас. А еще красивый мальчик. Когда у нас в корпусе наш математик ловил кого-нибудь со шпаргалкой, он говорил: «а еще дворянин», на что многие справедливо обижались. Нет у меня еще никакого ответа от к<оманди>ра нежинского полка637, немедленно по получении пришлю Вам подлинник. Голубчик, um Gottes willen638, если Вы в Москве зайдите к Левенсону и узнайте, не сгорели ли у него, подлеца, наши средства, а то он ничего не мог лучше подумать, как погореть. Уж не румын ли он? Необходимо, чтобы В<ерме>ль платил Вам построчный гонорар помимо всего, дружба дружбой, а табачок врозь. Видели ли Вы книжку Маяковского639? Я — нет. Напишите что. А то не скоро получишь. Прочел 7 цветов640, в книжке лучше, чем по журналам, но конечно, voilà encore une étoile qui file, qui file et disparait641. Памятник достаточно казенного образца и почему-то напоминает памятник Скобелеву642, а м. б. это погода скверно действует и гнусные газеты.

Now, fare you well. Yours643.

И. Аксенов

47.
20 октября 1916 года. Кременчуг
[23.
X.1916]644

Дорогой Сергей Павлович!

Посылаю Вам Эпштейн / камень645, надеюсь, что Вам будет забавно прочесть это письмецо, в печати желательно бы воспроизвести 2-й чертеж В. Иванова. Посылаю Вам еще долгожданную справку о брате — все как видите благополучно. «Царя не царя» кончил окончательно — переписывают, сегодня и завтра отдохну, а потом сяду писать чего-то особенного о Л. Блуа, которого мне хватит на неделю. Боюсь, много будет, но короче не выйдет. Напишите, желательно иллюстрировать статью двумя тремя отрывками? Если я выскочу в отпуск, то конечно изо всей мочи и всеми средствами буду тискать Вермеля в точиле гнева Господня, да бы в молотилке ярости Ц. Ф. Г. из него извлечь все, оправдывающее человекообразность. Потому что богатые люди существуют на нашу потребу, и Проведение всеблагое придало им 116 человеческий вид лишь для того, чтобы нам не слишком противно было ими владеть. Давно послал Вам Неув<ажительные> Основ<ания>646, а о Пикассо [и окрестностях] ни слуху ни духу. Когда то Вы вернетесь. Но почему во 2 т<оме> Записок нет Философского камня647 или новое об Эпитете648? По-моему, если Лирич<еская> тема649 разошлась, не вредно было бы и ее туда. Что Вы на это скажете? О Вермеле я Вам писал много, много, слишком много, по-моему (так я боялся), но теперь все, собственно говоря, выяснено и сказано — следует перейти к делу — экстракции денег возможно большем (идеал — неограниченном количестве) — за это Вы можете ему обещать «бесплатно» свою прозу в виде предисловия к Танкам650 № 606/4 XII651 — хотя бы то, что написали о № 1 в Пете. А что Платов? Жив мальчик или уже забрили? Да хранит Вас всеобнимающее Небо. Пишу в Москву, т. к. надеюсь, что Вы уже в ней.

Yours И. Аксенов

48.
24 октября 1916 года
[29.
X.1916] На №№ 519, 542652

Дорогой Сергей Павлович!

Только что взялся за Блуа, как появилось два препятствия. Во-первых, флюс здоровенный, во-вторых, гость приехал. Флюс достиг максимума сегодня к полудню, а гость послезавтра (26) уезжает — ему я и поручу отослать деньги Левенсону с тем, чтобы последний выдал квитанцию Вам. Рад слышать о добротекущих делах и спасибо за присылку оттиска653 — я читал эту статью в Р<усской>М<ысли> и уже писал Вам в Ж<елезновод>ск, но Вы, верно не получили того послания. Хороша статья, одно жаль — коротка или ее в редакции постригли (я читаю «высеченную», прав ли я?) Если Вам не трудно будет, пришлите мне, пожалуйста, рецензию Валера654 * — любопытствую. Насчет обложки Пикассо Вам виднее если очень плохо, то сделайте так: синюю картузную бумагу снабдите оранжевой (больше желтой чем оранжевой) наклейкой и по ней (наклейке), изобразите заглавие английским титульным (самым большим и черным-черным), хотя мне кажется, что об ложка моего писаря не так уж плоха — в ней нет ни на каплю гнусного эстетизма, а это уже кое-что. Заглавный лист тогда можно будет сделать по общему типу Е<лизаветинце>в и Неув<ажительных> осн<ований>. В последних я поставил один эпиграф из Вас655 — не имел возможности справиться с текстом, писал по памяти, будьте добры: исправьте, а не кляните. Что Ваше здоровье? Починили Вас Есентуки и пр.? А о Пушкине ведайте, что мне самому, как говорил, если помните, хотелось бы тиснуть его в одном томе всего, в два столбца форматом 14x19, на так называемой Bible-paper, при 117 которой 500 страниц имеют 1 1/2 сантиметра толщины. Но одним из условий такой эдиции я считаю дешевизну, а в наши голодные дни это не может быть достигнуто, да и текст Е<вгения> О<негина> все еще на воздухе. Лирику же, если и издавать, то в 1 ст<олбец> размером 10x18 или вроде, обращик бумаги при сем прилагаю. Пришлите мне, пожалуйста, сметы Записок II656 и П<ушкина> Лирика657, ибо дело в конце концов приходит к этому знаменателю. Эх, дайте мне крылья гуся… Да, а Майа Кювиле658? У нее, кстати, нет родственника на французском фронте? Композитора. И что за выставка «Фантастов и неореалистов» в Единороге659, кто там и что это за учреждение? Еще о Пушкине, я имею в виду рабочее издание, такое чтобы читать много и пристально, не рискуя ослепнуть, как при чтении Лемеровских Эльзевиров660. Что Вы на все это скажете?

Приветствую.

Ваш И. Аксенов

Я не знаю, имеются ли наши издания в Киеве. Послали ли Вы туда проспекты?

__________________

*И на Записки и на Е<лизаветинце>в.

49.
28 октября 1916 года
[3.XI.1916]
661

Дорогой Сергей Павлович!

Получил сегодня «Труды и дни»662 (пропащие труды и убитое время большинства сотрудников) — Ваши статьи блестящи по обыкновению, но зачем Вы так геройски бьете комаров, а сами еще пеняли Метнеру за излишнее внимание к Штейнеру. А Вас даже напечатали на особой бумаге в самом конце — видно Вы стали поперек горла всем млекопитающим того зверинца. Как только ликвидирую Пикассо, постараюсь пробиться в Москву и тогда мы поступим с Вермелем, как пророчески изображено на картинке одного чрезвычайно патетического французского еженедельника (les Troi couleurs663), которую прилагаю. Ну, А. Белый в Москве, что же издадут его дети свои ямбические исследования664? Левенсону деньги должны пойти сегодня, бейте его в мою голову, т. е. зайдите к нему числа четвертого и отнимите у него квитанцию в получении денех, как должен мычать Маяковский (Хвоздь у меня в сапохе кошмарней, чем хвантанция Хете665). А куда Вы направили Е<лизаветинце>в? В Киеве их нет. Надо бы. А в Питере? И туда бы. Ну, да Вам виднее, конечно. Но как забавно — все участники Т<рудов> и дн<ей> заявляют, что статьи их устарели в значительной части. Сколько лет их мариновали? И почему? Бесконечно меня радует доброе здоровье Ц. Ф. Г., но я все жду письмо от Вас и как то странно получить Т<руды> и Д<ни> без препроводительного документа. Напишите Вы мне — успешно ли будет приложить к статье о Блуа некоторое (не больше 4-5 страниц) количество прозы сего благовестника, а то о нем никто в зуб толкнуть 118 не умеет из наших читателей. Кроме Боборыкина666 и Леонтовича667 (насколько память позволит) все, кто знает Блуа в России, заражены им через мое посредство668 и их с Вами два человека и три женщины. Да благословит Вас небо, и будьте здоровы.

Yours И. Аксенов

50.
30 октября 1916 года. Киев
[5.XI.1916]
669

Дорогой Сергей Павлович!

Вы не можете представить себе, как трудно писать о Блуа. Впечатление, что кто то прямо вырывает перо из рук. За эти дни в доме непрерывная толчея гостей670, масса экстренных распоряжений, бездна мелких неприятностей и, наконец, вышел весь керосин, а достанем не раньше двух дней. Пишу в темноте и извиняюсь за неразборчивость. Левенсону деньги пошли уже. Давите его подлеца. Еще большая просьба. По моим соображениям Александра Александровна Экстер в Вашем городе, обнаружьте ее местопребывание посредством адресного стола и установите с ней связь… телефонную* или письменную. Передайте мой привет, пожелания успеха ее выставке671, извинение, что не все картины мной переданы ее супругу домашние мои их эвакуировали во время паники в имение, где сейчас никого нет, и просите ее, если она сочтет это удобным, сделать оговорку о том, что такие-то №№ моя собственность, и особенно, (этого слова ей не говорите) просите не выставлять офортов до выхода моих «оснований»672 (надеюсь это она найдет «уважительным») узнайте так же, получила ли она Е<лизаветинце>в. Если же Вы ей их не успели послать, то пошлите по московскому адресу. Блуа обещает быть не особенно большим, вроде «Психологизма»673, Эренбург674 кажется непомерным из-за свойства моего почерка. Да я там о Виньоне675 писал больше, чем о переводчике. В случае крайней необходимости экономить Верженеву бумагу, режьте и ампутируйте все самое вялое: оставьте интраду и коду676, разбор «Дом» и замечание об акростихе в envoy «Спора души с телом», остальное сведите к перечислению коэффициентов. Я сам вижу, что ехать надоть. Но Блуа, но Бен, но бедствия последние… Сделаю все мыслимое в сем направлении. Левенсону давать заказ еще? О боги! «Он только что мне настрочил письмо, которым заявляет, что отныне Расценку он намерен повышать, как Бог положит на душу… Не жулик?» Вот что значит исписать новых семь печатных листов blank vers’ом677. Да хранит Вас Ловишь678 и все преблаженные боги. Маяковского имею679. Еще одну книгу он напишет хорошую, затем… лимон из точила ярости Господней. Ура! При везли керосин.

Ваш И. Аксенов

____________________

*Предпочтительней, т. к. она не всегда способна читать писанное и обыкновенно не отвечает.

119 51.
3 ноября. Киев
[8.XI.1916]
На № 555
680

Дорогой Сергей Павлович!

Я на конверте нацарапал киевский адрес на всякий случай, я все еще завис и не знаю когда выберусь — я не хочу пропустить выставки Экстер681, а пока не имею о том никаких данных. Нет, я на Вас не сержусь за Левенсона, но совершенно не понимаю его воплей о деньгах (или вернее, понимаю только не по Вашему) он прислал счет свой в Киев 19 окт<ября>, а 29 ему уже были переведены деньги (120 руб<лей>), в которых благоволите получить его квитанцию. Вместе с тем перевожу Вам 100 рублей — дайте взятку тому служащему, который настаивал о необходимости присылки денег, а если не ему, то кому найдете нужным, ибо вся задержка, видимо, в этом. Заставьте их печатать, хоть Неув<ажительные> основ<ания> — там на ровных два часа работы или уговоритесь о передаче набора, бумаги и проч. для оттиска в какую-либо другую типографию. Если б я получил Ваше письмо до посылки денег Л<евенсону> то, конечно, узнав, что он собирается отложить печатание до конца войны, я бы ему ни копейки не послал. Сейчас я оплатил совершенно Е<лизаветинце>в и оставил задатку (600 руб<лей>) за книги, которые должны выйти в этом году, но будут валяться неопределенное количество времени у этого сукина сына. За то, что он не печатает, он уже взял с меня 500 руб<лей> (25 % надбавки) и обещает еще взять (50 %) — попробуйте ликвидировать дело так или иначе, ибо платить за гадости, которые Вам делают, спорт куда менее поучительный, сжигания денег на лампе, да за эту сумму я мог бы и получить и вылечить два сифилиса и один триппер. Постарайтесь передать мои слова г. Левенсону с братьями и достойной матерью. Что же до Вермеля, то этот артист начал выпускать когти слишком рано, по моим расчетам — мы с Вами вложили в дело трудом и деньгами гораздо больше его, так что предложите ему сократиться. Ведь он вложил одни обещания, если ничего не изменилось со времени Вашего предыдущего письма. Альтман, слов нет, очень хороший художник, тенденции его новизной для меня не отличаются: так писали в Париже в 1912 году, но рисунки его должны быть еще лучше живописи, да ведь о желательности его репродуцировать (Бруни так же) я и сам Вам писал, если вспомните682. Но я не вижу причины, почему ему не ужиться с Архипенкой? Если причина эта в глупости почтенного Самуила683, то за клише я заплачу. Полагаю, однако, что дело не в этом. Но лично я считаю недопустимым для себя давать свои вещи на цензуру Вермелю или Бурлюкам его вдохновителям, помните наши 120 условия? Я с удовольствием принимаю Ваше редакционное руководство и вполне ему подчиняюсь, но ни в коем случае не могу идти под контроль Вермеля Варравина684. Объясните этому эстету, что Архипенко в наше время с Константином Бранкугди единственные скульпторы, на всем земном шаре. Если иностранные языки Вермеля не ограничиваются одним русским, предложите ему просмотреть французские журналы за март май 1914 года: Mercure, Montjoi685 и вообще иллюстрированные, он увидит, как там относятся к Архипенко, имя которого буквально не сходит со столбцов печати: за 1913 год в одной Франции и Германии он был репродуцирован 60 раз, а как Вы можете судить по тем репродукциям, которые Вам посланы. Когда в 1914 году New York life686 захотела поместить пародии (карикатуры на Вильгельма) самых знаменитых картин и бюстов — серию замкнули «портретом жены»687, который Вы знаете настолько известно творчество Архипенко и за морем. То, что о нем ни строчки не напечатано в России, ПОЗОР. Покажите это письмо Вермелю, а я с ним вряд ли буду говорить на эту тему во избежании полицейского протокола. Но есть здесь и Вы. И Ваши интересы, дорогой Сергей Павлович, сильно затронуты: не давайте Вы влезать Бурлюку, пусть хоть самому безвредному — это имя само дискредитирует книгу, на которой напечатано, и за ним полезет и вся рвань безпятая все братья, сестры, свояченицы и заловки. Вермель еще не усилился. Его участие в книгоиздательстве выражается, повторяю, несколькими сотнями рублей и обещаниями, на крепость которых Вы, как можно уже видеть, не имеете достаточных причин надеяться, что же будет, если он сумеет связать Вас так или иначе? А вот что будет Вы станете бесплатным редактором для отсидки (зиц редактором) и обысков, чему я совсем не сочувствую и от всего сердца советую Вам теперь же ударить по гнусным лапам этой компании. Ведите дело на разрыв никто ничего не потеряет, кроме Вермеля и прочей сволочи, которой терять нечего. А за тем еще вопрос. Какое мое положение в издательстве? Имею ли я какую-нибудь гарантию, что г. Вермелю не вздумается объявить издания, оплаченные мной, своей наследственной собственностью? Я не ставил его, пока я полагал Вас полным хозяином дела, но если Вы колеблетесь в неравном споре, то считаю своевременным воспользоваться Вашей просьбой об искренности и откровенности. Извините мне резкость тона она свидетельствует о наличии этих двух качеств. Вы понимаете, что принципиальная заинтересованность Вашим предложением о Пушкине, в данных обстоятельствах, встречает практические сомнения. Повторяю, что давать денег Вермелю нечто до того для меня чудовищное, что у меня дыбом встали бы волосы, не будь я лыс как Елисей пророк израильский. Но почему Брюсов для лирики688, текст которой в сущности установлен? И потом какой характер будет носить издание? Любительский или рабочий? Первому я не 121 сочувствую, а о втором вот что. Ему надо будет дать приложение в виде таблицы

 

Род Год/число

Лирика

Поэма

Проза Худож<ественная>

Письма и т.д.

Мартобря 64 числа

по первому стиху

Полтава

То то

Бенкендорфу <нрзб.>

 

по форме она может быть составлена исходя из Жанров и др. Лернера и окажет неоценимые услуги, при конкордации689 особенностей ритма и просодии690 (фонетической) и установлении закона буквенного образования стихотворений. Может быть окажется, что тот или иной звук преобладал как в прозе, так и в эпических современницах данного лирического произведения, что позволит говорить об «изобразительности» и «звуковой живописи» не совсем так, как до сих пор говорилось. Условия Брюсова, конечно, приемлемы, но что он скажет о «Евгении Онегине» и вообще поэмах? Мне было бы очень любопытно сие. Да, в последнем письме я просил у Вас справки об Экстер — не надо адресного стола спросите у Татлина: они были друзьями в прошлом году и вероятно еще не поссорились и не поссорятся… до Рождества. Не сердитесь на меня голубчик — но Ваше письмо содержало в себе ассортимент известий годный для убийства четырех носорогов средней комплекции. Пишите.

Ваш И. Аксенов

52.
3 ноября 1916 года. Киев
[13.XI.1916]
691

Дорогой Сергей Павлович!

Посылаю Вам сто рублей для израсходования на ускорение печатания моих книжек. Я писал Вам об этом подробно в большом и диком до ярости письме. Извиняюсь за его тон.

Ваш И. Аксенов

53.
6 ноября 1916 года. Киев
[10.XI.1916]
На № 565
692

122 Дорогой Сергей Павлович!

Я получил сегодня Ваше письмо о Пастернаке и уже написал ему о необходимых действиях, заключающихся в подаче на мое имя заявления о желании быть зачисленным охотником693, к коему приложить 1) Метрику (можно копию) 2) Свид<етельство> об отношении к воинской повинности 3) о полит<ической> благонадежности 4) об образовании 5) Свидет<ельство> воен<ного> врача о годности. 1) Но все сие имеет силу, если он еще не призван. Напишите ему письмом, т. к. частных телеграмм не принимают. У меня сильнейший насморк, но как только пройдет, т. е. завтра или послезавтра еду к Лебедеву и буду иметь с ним разговор по этому поводу, не думаю, чтобы он мне отказал. Если бы дело шло не о иудее, то я был бы совершенно уверен в успехе, а теперь за успех 95 %. Но если даже мой генерал и откажет мне, в Штаб<е> арм<ии> есть несколько человек, имеющих основания оказать мне ответные услуги — их я тогда использую. Мне очень жаль, что все касающееся белобилетников остро воспринимается в полку, что об этом не говорят, как о движении земли вокруг солнца, но ведь я то на луне, и об этом забывать не следует. Лично то буду всем говорить, что нет, не призывался, но потом в случае противного, окажусь в глупом положении (я, впрочем, бывал и в более дурацких, т. ч. ничего особенного). Ну, а Вы? А не грозит ли <нрзб.> и почтенному Самуилу? Верю, нет, то-то он и обнаглел так, анчутка. Ну, а Вы то сами, прочно ли омбускированы694? На всякий случай имейте в виду, что наиболее безопасное место — артиллерийские парки. Вы послали справку о брате? Я послал ее не то с Архипенкой, не то с Психологизмом χαιρε!695

Ваш И. Аксенов

PS. Голубчик, опубликуйте в газете, что мне нужен один или два Колли кровных (это собаки такие, рыжие с белым пузом, длинные, мягкошерстные, хвост бубликом, морда острая, уши стоят — называются еще шотландскими овчарками)… В прошлом году мне у Вас в Москве предлагали львов696, я не взял, о чем очень жалею теперь. А где Большаков?

1) У него м. б. произойдет затруднение по отысканию врача — помогите ему в этом: Вы — санитар.

54.
Без даты. Киев
[15.XI.1916]
697

Дорогой Сергей Павлович!

Я писал Вам уже о мерах спасения Пастернака. Я сейчас накоротке и 123 проездом в Киеве, а еду в Полтаву. Выскочил на пять дней выручать свой картофель, задержанный губернатором, не желающим его выпускать. В моей судьбе возможны перемены и не исключена вероятность поездки во Францию (в Солунь не поеду). В зависимости от всех этих комбинаций стоит и отпуск мой. Пожалуйста, не печатайте ругани на Воейкову698 — одно лицо, мнением которого я очень дорожу (увы, дама)699, определенно запрещает мне писать такое срамословие, чему покорствую. Об Эренбурге писано было уже, а о ритме — у меня черновик, скажите мне от каких слов до каких и в чем недоразумение — попробую устранить. Примечание полемическое, подписанное Вами, будет, во первых, интересно (как все что Вы пишите), а во-вторых, пикантно. Адрес мой пока перемен не претерпевает, пишите по старому. Если что изменится, напишу немедленно. Вторых Ел<изаветинце>в думал бы отдать Кушнереву700 — хорошо было бы с ним поговорить об этом, да и Пушкина туда бы можно двинуть. Что Вы об этом думаете? Двиньте, голубчик, пару экземпляров 1) в Киев Круглая Университетская ул., д. 11, кв. 5, Саулии Генриевне Григорович 2) Действ<ующая> Армия Ген<енерал->майору Лебедеву — сей муж воспылал желанием иметь экземпляр701. Если можно, то первый адрес ублаготворите переплетенным экземпляром. Сколько Вам должен дать Вермель на Асеева и Пастернака?702 Если этот с<укин> с<ын> С<амуил> будет тянуть, я м<ог> бы внести сумму, а Вы — плюнуть ему в профиль. Ну и чего таки Вы на это скажете? Здесь прочел заметку Брюсова703 — пересказывая мое envoi, он извлек максимум построчной платы, кислосладость к Ц. Ф. Г. противна, но вообще, конечно любезность большая.

Всего хорошего. Давите «Неуважит<ельные> Основания». Ведь эти негодяи доканителят до будущего года. Пишите.

Ваш И. Аксенов

Когда Вы увидите Брюсова, передайте ему от меня, что в… нет, это неверно, все не следует. Извиняюсь!

55.
18 ноября 1916 года. Станция Маневичи
[23.XI.1916]
На №№ 569, 589, 590
704

Дорогой Сергей Павлович!

Это очень хорошо, что Вы не рассердились на мое исступление. Сейчас я только что вернулся и если я могу писать, то только благодаря двум бутылкам шампанского выпитого подряд. Не знаю, допишу ли письмо сегодня. А завтра я выезжаю в Киев и далее в Румынию705 (кажется, я не знаю где город, вмещающий мою комиссию) месяца на два. Счет Левенсона был Мне доставлен в копии, но дело поправимо я теперь пошлю его Вам из 124 Киева и при окончательном расчете, если Вы будете добры этим заняться, Вы получите возможность восстановить равновесие. Не присылайте мне сюда «Неув<ажительные> основ<ания>» — отправьте все мои экземпляры в Киев: Б. Подвальная, д. 16, кв. 9. Елис<авете> Александр<овне> Акс<еновой>. Что Вы не могли дозвониться к Экстер понимаю вполне, т. к. несчастная женщина ставила в это время Фамиру706, а Таиров только пакостил. Что до его статьи707, то она конечно глупа и пошла, но не безграмотна, чем выгодно отличается от писаний Вермеля с братией, а печатание ее им нужно, чтобы взять с Таирова денег на альманах ибо Вермель, как истый представитель расы, очевидно, не имеет ничего кроме чужых денег, которые вертит перед глазами публики с такой быстротой, чтобы вместо рубля казалось двадцать. Хорошо бы Вам было лично потолковать с Таировым и взять статью + гельды708, а дядю Сама послать к хую. Пять тысяч я сейчас не наскребу, но через месяц полтора, когда выяснится результат моих лесных торгов, попробую занять, и тогда можно будет приступить к действию по части Пушкина. В Киеве Е<лизаветинце>в нет: Идзиковский распродал то малое число экземпл<яров>, которое ему было выслано, а Оглоблин709 только при мне получил проспект. Выслали ли Вы переплетенные экземпляры С. Г. Григорович (Киев Кругл<ая> Университетская д. 11, кв. 5)? Если еще нет — сделайте это, пожалуйста — и генералу моему пошлите, право, он со мной был очень мил все это время. Но Пастернака без удостоверения не пропустят к нам. Пусть он заявит о возбуждении ходатайства в своем призывном участке, и его не тронут, а самое важное датировка заявления. Мой отъезд ничуть делу не повредит. Лично Вы можете за себя совершенно не бояться: только пришлите бумагу и получите немедленно зачисление. Об ужасах запасного батальона мнение Ваше сильно преувеличено, никто Пастернака по лицу бить не будет, да и по иным местам тоже. А когда он будет зачислен, мы ему дадим знать и вышлем удостоверение, что мол так то и так то, едем гуда-то. Если бы Вы хотели приехать сюда, Вам надлежит взять в Штабе Округа разрешение на проезд до ст<анции> Маневичи для свидания с больным или раненым родственником, а когда приедете, из канцелярии производителя работ — на станции Вам укажут, где она — дать мне знать, и будут Вам лошади. Если меня не будет — то же будет сделано Вишневским. Но ведь Вы по санитарной части? Вам как будто бояться нечего. А видеть Вас я вообще очень рад буду. Если мне удастся наладить в Румынии собственную канцелярию, то все охотники и рядовые, знающие по-французски и мне известные, будут моими желательными сотрудниками, и я соберу их как кокош под крылья свои, почему сообщите, где Большаков и, если, не попадет ко мне Пастернак, то куда он спрятан. Спасибо Вам, голубчик, за все хлопоты — я никогда не сомневался в том, что все достигнутое Вами, Вами делается. Если умею, напишу заметку о Малевиче. 125 Книжка его вредная. Всего лучшего.

Ваш И. Аксенов

Большое спасибо за Языкова710. Очень любопытно.

56.
Без даты. Киев. Б. Подвальная, д. 16, кв. 9
[26.XI.1916]
711

Дорогой Сергей Павлович!

Получил в самый день отъезда меццо-тинто. Хороши, кроме La femme au chien712, а корректуру пришлите по вышеуказанному адресу. А то я не знаю, где еще буду и никто, по-видимому, не знает, куда меня высылают утилизовать свои лингвистические способности. А Неув<ажительные> основ<ания>? Как то, голубчики мои белые, они поживают. За Языкова713, благодарю Вас весьма и очень. Приятно было прочесть эти росчерки. Ну, а Асеев — Пастернак — Бобров, что это они еще не взнеслись превыше звезд? Ничего я сейчас не могу писать, сижу беженцем и изнываю в безвестности, где начнется моя командировка, как ее ликвидировать и когда я получу возможность поехать к преблаженной Ц. Ф. Г. Посылаю Вам счета, разысканные у сестры, не без трудностей. Нет, Вы не правы, они ничего против условленного не изменили, насколько вижу (и переплаты по 3 рубля), а только на все взяли и накинули 25 % (в том числе и на бумагу, оплаченную еще в прошлом году). Вообще бумага понизилась, а они все вверх тянут. А про Государственную Думу читал и не совсем понимаю, что Вас в ней волнует. Выгонять Протопопова714 будет Попов715 или еще кто-нибудь, с улицы, в силу всеобщей министерской повинности, от которой нельзя уклониться, даже объявившись уполномоченным какого-нибудь Союза или Северопомощи. А вчера мне привезли Ваши вырезки. Боже, неужели я такой быстрый пророк о Маяковском716? Ведь это же дыра дырой. Белого еще не мог прочесть, но то, что проглядел мрачновато717. Много у меня проектов, ах, много. Лес мой идет в тридцати тысячах. К сентябрю внести должны половину, так что деньги меньги будут сносные — осенью. Был у Григорович. Видел книжку в переплете, которой дама сия очень радовалась. Спасибо Вам, голубчик, только на будущее условимся: запретите переплетчикам обдирать края бумаги. Эти рваные ноздри всегда меня сердили, публике, впрочем, наравица. Ну, а Зап<иски> Стих<отворца> II718 во сколько становятся и когда думаете тиснуть? Бейте Левенсона по черепу, я за Вас Вермелю отдам.

Да благословит Вас Дух, обращающийся на круги своя. Турбо-привет.

Ваш И. Аксенов

57.
25 ноября 1916 года. Киев, Б. Подвальная, д. 16, кв. 9
[30.XI.1916]
719

126 Дорогой Сергей Павлович!

По собранным мной сведениям дела Вермеля представляются так: 1) он женился на русской, почему проклят своим папашей, 2) выгнан из дому и лишен всякой денежной помощи, 3) вся его свадебная наличность ухлопана в Камерном театре 4) в настоящее время он питается подаянием Таирова 5) тем не менее он всюду утверждает, что Центрифуга — он, а Вы его дворник. Вывод из этого не знаю какой Ваш, а по моему о гоните его вон: толку с него как с козла, ни шерсти ни молока, одно гавно <так в тексте>. Я просил одно лицо, достаточно близкое М. Горькому, говорить с сим Вашим фаворитом об устройстве Вас в Летопись, содействие обещано, а результат будет Вам известен скорее, чем мне. Не знаете ли, сколько еще экземпляров Е<лизаветинце>в? Что Неуважит<ельные> основ<ания>? Один из проектов, о которых я Вам давеча писал, приобретает плоть. Это давняя моя мечта организовывать индивидуальные выставки художников. Что Вы скажете на это? Салон Центрифуги… это звучит великолепно. Мною пока намечены: Экстер, Архипенко, Леже (если его не убьют; Брак, знаете, был очень тяжело ранен, а милый Ля Френэ — убит), Шагал, Л. Попова, Р. Делоне, К. Бранкуши. С Экстер заключено уже условие720, посылаю его Вам на просмотр. Если Вы с ним согласны, то не откажите его подписать выше меня (расходы, само собой буду оплачивать я) и при письме направить эту бумагу к Александре Александровне Экстер Киев Гимназическая улица д. 1, кв. 2. В письме просите ее в случае согласия написать о том внизу нашего условия и его Вам вернуть. Не откажите также присмотреть помещение для выставки на означенный период времени, комнаты три. Лучше всего у Михайловой721, причем задаток вышлю немедленно. Во времени лучше то, за которое берут дешевле, но по мне лучшее время все-таки февраль. Вам, впрочем, виднее. О помещении постарайтесь списаться с А. А. Э<кстер>. Сможете ли вести переговоры с младшей полицией (с высшей берется сноситься Э<кстер>)? Если Вам, голубчик эти хлопоты слишком тяжелы, напишите и если можете, укажите, кому это поручить. Ее ли Вы не считаете возможным навьючиваться в сухую сообщите гонорар, который Вы бы хотели иметь.

Будьте здоровы.

Ваш И. Аксенов

PS. Экстер даст для Ц. Ф. Г. 4 право безвозмездно воспроизвести 4 своих рисунка (Париж, спасенный от Кожебаткина) и замышляю альбом в 10 трехцветных литографий. Что Вы на это скажете?

Если Вы найдете возможным устройство сей выставки, начинайте ее муссировать по получении сего; публикуйте в наших каталогах, проспектах, 127 сплетничайте и т. д. так, чтобы мир вертелся вокруг Ц. Ф. Ги.

И. А.

58.
22 декабря 1916 года. Управление Начальника инженеров Румынского фронта
[2.1.1917]
722

Дорогой Сергей Павлович!

С Новым Годом, с Новым счастьем. Боюсь, что письмо это доползет до Вас как раз ко времени такому пожеланию. Что Вы поделываете? Я вот уже месяц, как попал в края, откуда нет переписки, и бедствовал и голодал, и мерзну, и летал, и плавал, и все что угодно. В результате мне пред дожили место начальника отделения во фронте, и с горя я нанялся туда. Думаю так и перезимовать, что будет дальше, кто его знает. Но я привык не загадывать и упорствую, впрочем, в мысли побывать в Москве в феврале-январе723. Деньги мне предполагаются сносные, так что к осени можно будет кое-что наскрести. О прочих же своих делах ровнехонько ничего не знаю, т. к. повторяю, письма к нам до сего времени не доходили. Попробуйте написать мне по указанному адресу, может быть можно будет наладить сие дело. Что Цфг? Что В<ерме>ль? «Неув<ажительные> основ<ания>»? Пикассо? Вторые Елизаветинцы доведены благополучно до половины в самой фантастической обстановке и как раз переводить пришлось самую обыденную одноактерную драму. Ничего не пропишешь, тороплюсь кончить с этими, чтобы взяться за Джонсона.

Вот что. Сколько у Вас переведено из Рембо? Т. е. Illuminations724 и Се зон725 переведены ли? К осени можно бы их дернуть к выставке (о ней, впрочем, я от Вас ничего не знаю). Где Пастернак и что с Асеевым? Что с Вами и Лирой? Пишите. Как идут «Ритм<ические> ед<иницы>» «Солнце <на излете>» и «Ел<изаветин>цы»? Каков годовой результат наших коммерческих операций? Пишите.

Ваш И. Аксенов

59.
Без даты
726 727

Только что принесли мне Алмазные леса728. Спасибо большое. Для Вас это история. Для меня то же. Но это не скучно, совсем нет и, по-моему, очень хорошо. Ведь в наше время неизбежен период наивного критицизма, надо было и Вам его пережить.

Мне больше всего нравятся стихи интрады, эпилога и терцетов XX (сонета) — остальные, пока, скользят по толстокожей поверхности моих заскорузлых 128 чувств (но я ее сброшу эту кожу молодого гиппопотама и я уже нашел здесь очаровательною оператора по этой части. Увы, увы я скоро уезжаю), не знаю, что будет после десятого прочтения. Мои товарищи, конечно, потребуют, чтобы я им объяснил, «в чем тут дело» и «что именно изображается», при детальном вглядывании может быть что-нибудь и повернется под незамечаемым пока углом. Но я жду «Лиру» с большим нетерпением. А Н<еуважительные> Осн<ования> далеко-далеко от меня. Скоро буду много писать стихов. Письмо Ваше шло 9 дней, «Леса» не меньше, а Пастернак не дошел729. Верю, что будет лучше.

Ah, mon cher Monsieur il n’y a de poules qu’ à Paris, mais il у a aussi exportation et acclimatation, avec ça que des métrics pareilles ne sont pas encore les moins attrayantes.

Ce que je suis bête dès trois heures sonnant. Ici où le fait de III à IV — c’est le monde renversé, je remettrai tout en ordre (je ne suis pas Hamlet qui succomba à la même besogne) et c’est à demain que je fixerai mon travail d’Hercule de cinq à sept, mon vieux, il n’y a que ça.

Oh ces mammifàres à chignons.

Avec de la patience et de la persévérance on arrive à tout, tout vient à temps à qui sait attendre, les bons comptes font les bons amis et rira bien qui rira le dernier730.

Не сердитесь на меня за сие легкомыслие.

Ваш И. Аксенов

60.
14 января 1917 года. Управление Нач<альника> инженеров Румынского фронта
[20.1.1917]
На №№ 14 и 17
731

Дорогой Сергей Павлович!

Сегодня только получил Ваши письма и отвечаю буквально немедленно и по случаю Вашей просьбы, и ради того, что сегодня кто-то едет в Россию. Письма от нас идут, вообще, и доходят, но за все время я получил письмо из России только от Вас. Будущее «Пикассо» представляется мне таким: Вы посылаете корректуру сестре* я присылаю туда нарочного — корректура поступает ко мне, просматривается как должно и с оказией (фельдъегерем) направляется в ближайшую к М<оск>ве почтовую контору. Этого плана я придерживаюсь и поныне, но повторяю, я ничего не знаю о первом этапе к его осуществлению денщик мой вернется из Киева 129 21-20 сего месяца — если Вы еще не послали корректуры в Киев, пошлите их туда, а я, убедившись, что их там нет, но уверенный в том, что они там будут, делегирую нового курьера dans le but special de faire main bosse sur cet ancrage732. Угодно ли Вашему Футуристичеству согласиться с этим мнением или Вы найдете нужным иное? (Такой формулой принято заканчивать все проекты и планы действий). Теперь самое важное о деньгах. Я, как Вам известно, нанялся в штат и довольно дорого продал свою жизнь, но пока «ввиду конъюктуры» не получил еще ни асса<ассигнации>, о делах своих лесных не имею понятия (стану способен к ориентации только по возвращении моей экспедиции для исследования города Киева), а с наличными деньгами обещать немедленной выплаты 2 тысяч не могу, ибо я не кончил расчетов с Левенсоном и не хочу сокращать выставочного фонда ранее уверенности в возможности быстрого его восстановления. Потерпите капельку — я терплю гораздо больше: печей нет, дров нет мебели нет, а устраивать посреди зала под люстрой костер из переписки не позволяют. Да, куда Вы выслали книги? Если в Киев, то да благословит Вас собор Михаила Архангела — прочего воинства сих бесплотных, если же сюда, то да запретит почтарю их погубившему Бог мстящий! Вы же почитайте их погибшими. Румыны явно метисы, но различить, где у них кончается святой и где начинается идиот, в настоящее время не представляется возможным. Целую Центрифугу за хорошее поведение и доброе здоровье.

Экстер должна была вернуться в Москву к 8 января забегите к ней созвонясь или списавшись теперь она Вам ответит. Всего хорошего с интересом жду книг.

Ваш И. Аксенов

_________________

*Не знаю, сделали ли Вы это?

61.
16 января 1917 года. Упр<авление Начальника> инжен<еров> Рум<ынского фронта>
[26.1.1917]
На № 39
733

Дорогой Сергей Павлович!

Письмо Ваше пришло вместе с «Неуважит<ельными> осн<ованиями>» (очень, очень благодарен — вид их благонамерен и в достаточной степени ехиден, что и надо; очень, очень). Оно было в пути всего 9 дней. Мы положительно можем переписываться. Пишите мне. А о телеграммах пока нечего думать. Ваши письма ко мне сестрой переписаны и копии, посланые 1-го, пришли сегодня. Через четыре дня надеюсь получить подлинные, тогда же и Пикассо. Спасибо за мысли об его обложке я ее не совсем себе представляю, но сам Пикассо нигде не переплетал буквы. Вот что, поговорите-ка 130 Вы об этом с Экстер734, она, по-видимому, в М<оск>ве и давно пламенела делать обложки Ц. Ф. Г., но злой Вермель ей помешал! Что бы ему жениться на христианке! У нее же попросите добавить к моему Пикассе снимка два из имеющихся у нее, причем в одном непременно должны быть буквы735, а другой хотелось бы последний (1915) портрет Волара736 или более позднее что-либо. Об обложках вообще. Я считаю, что иллюстрированные покрышки надо оставить символистам — нам же не мешает иметь фронтисписы, а на обложке только членораздельную надпись. В крайнем случае — цветную обложку с разноцветными по ней пятнами — но графика на поверхности книги меня удручает, а внутри (если она хороша) — радует. Я собственно имел в виду — «Сезон» Вашего перевода с фронт<исписом> Экстер737 (достаточно ей в свое время поручили Рембо) и мне кажется, что реализовать это возможно. О деньгах, увы, я уже писал Вам и сейчас сам ничего не знаю — чуть выясню — пишу, пишу. Я рад, что их нужно, но грущу, что сейчас я без рук. Да, да чрезвычайно важно: уговорите Левенсона принимать уплату векселями 5 1/2 % займом — у меня его есть на несколько тысяч и я хотел бы его ликвидировать. Известите меня об этом как можно скорей — сестру тоже, а я ей напишу, чтобы она Вам выслала тысячи две этого добра, если нужно будет (о чем ее уведомьте). Дополнения к Пикассо не очень велики. Книга эта для меня во многом устарела, особенно ее афористическая часть. Передайте от меня экз<емпляр> Неув<ажительных> осн<ований> Вал<ерию> Яков<левичу>738 с низким поклоном и извинениями за отсутствие дедикаса на омаже739. Послали ли Вы Форш и Бердяеву. Пошлите, голубчик. Не знаю, когда или в марте или феврале надеюсь Вас навестить. Пока работы много и очень хорошей.

Ваш И. Аксенов

<Приписка на первом листе:> Текст Ел<изаветинцев> II будет готов не раньше мая — эк Вы хватили — сейчас.

62.
21 января 1917 года. Упр<авление> Нач<альника> инж<енеров> Рум<ынского фронта>
[7.II.1917]
На № 41
740

Дорогой Сергей Павлович!

Вышлите мне пожалуйста Пастернака741, а то я его до сих пор не имею, Асеева742 я получил вчера от сестры вместе с 2-м экз<емпляром> «Н<еуважительных> осн<ований>» и всеми Вашими письмами. Примите мою глубокую благодарность. Асеев страшно одарен как материал (il a un bloc de talant743), но делает он из него не всегда то, что хотелось бы мне. Он любит 131 не только Хлебникова и Толстого А. К., но и Городецкого. Вообще архаизм на меня действует угнетающе и я искренне радуюсь, что ни я, ни Вы в нем не повинны. А впрочем, не знаю, как Вы, а уж я «лет через пять я буду вообще глуп пред этим малым — Асеев он же». Спасибо за отчет, нет мне не нужно подробностей, но книги, когда приеду, посмотрим — это меня очень порадует — ведь это биография нашей красавицы — Вашей дочки и моей дамы. Итак, наша денежная прибыль 15 %. Что Вы полагаете с ней делать? Пяти тысяч у меня сейчас нет, а не достав, хвалиться не стану. Мои безмолвствуют о делах и видимо благоденствуют. Выеду я отсюда никак не раньше февраля, ибо здешняя публика без меня получит значительное приращение работы, а народ все очень почтенный и благородный, просить их, язык не поворачивается. Вот что, благодетель, Сытин то имеет наши эдиции? Попробуйте послать проспектусы в Самару, на Дворянскую в книжный магазин «Товарищество», а другой в Томск кн<ижный> маг<азин> Макушина и Посохова. Может быть и выйдет. А денег я Вам скоро пришлю, но мало — рублей пятьдесят, получу в скорости. А чуточку после — еще столько же. Сижу здесь совсем ото всего отрезанный. Выберусь в Россию, тогда увижу, что могу сделать. А пока вот что: скажите Асееву, что я ему никогда не прощу отсутствия «лилий», которые «покупаются за пятой верстой»744 и которые заставляли меня визжать от восторга. Выпущенные по цензуре места мы можем лучше заменять — и т. д., чем только точками и тогда ритм нарушаться не будет. Позвоните между 12 и 2 по телефону 40-01 вызовите Экстер и поговорите с ней о иллюстрациях, официально как редактор Ц. Ф. Г., пустите гордости. В Летописи Вас печатать намерены, но по положению будут коверкать, сволочи. Всего лучшего.

Ваш И. Аксенов

63.
Без даты. Февраль 1917
[5.II.1917] 4, 2, 17
На №№ 95, 98 № 198
745

Дорогой Сергей Павлович!

Я получил «Н<еуважительные> Осн<ования>» из Киева после высланного Вами экземпляра — так что у меня их теперь пара и Асеев746 есть (моим товарищам он нравится больше меня, что меня радует), а Пастернака747 нет, ах, нет ни от Вас, ни из Киева.

Если Вы пошлете Ольге Дмитриевне Форш: Царское Село, Фридентальская колония, дача проф. Чистякова, то будет хорошо, если Вы пошлете и в Киев, Нестеровская 29, Эмилии Ивановне Прегора, то будет великолепно, 132 и больше никому посылать не придется. Но и мне пришлите Пастернака во имя вечного спасения души. Сейчас получил conte revolu748 Вашего свидания с добрейшей (имейте в виду этот эпитет, т. е. не полагайтесь ни на какие ее обещания, т. к. они по большей части исходят из желания сказать приятность и не считаются обязательными к исполнению) А. А. Экстер. В литературе она… то, что так любит мой друг Лия Эпштейн. А появление у нас графики милого лейтенанта (ныне) италианский артиллерист749 мне только приятно. Вместе с тем пишу сестре о комбинациях с займом, часть этой монеты Вы благоволите обратить на задаток Михайловой750. Я же совсем было выехал, но отпуска у нас прекратили, а пока подвернется командировка, долго ждать, считаю, что не раньше марта. Задолжность казны в отношении меня восходит теперь уже к двум тысячам рублей и еще возрастет, если это Вас может радовать. О скитаниях жалеть не надо — это я очень люблю, а вот что меня «стали ценить как оратора на здешних интернациональных банкетах» и не хотят выпускать никуда это действительно lacrimae rerum751.

Летом если даст Бог все будет благополучно поеду в Италию посмотреть, что тамошние музыканты поделывают — здешние по мере сил нам пакостят, но в общем можно было ожидать худшего, а со стороны дам очень много сочувствия и отзывчивости. Трехцветка так трехцветка752. Вам обоим там виднее, м. б. она это и называет литографией, как один наш сосед продав мякину и куколь уверял, что «я называю это викой» и обижался, что ему не платят, да еще ругаются. А сколько она взяла с нас за обложку и прочее? Пастернака жду и сохну. A reviderre753.

Ваш ИАксенов

64.
Без даты
[16.
II.916754]
На № 86 № 198
755

Дорогой Сергей Павлович!

Получил Вашу слезницу. Спасибо. Посмотрим, что я могу сделать. Во первых, сестра писала Вам о своих личных капиталах, расходы из которых я ей уже возместил. У меня денег хватит на оплату Пикассо и на устройство выставки. На Лиру, котика756 и текущее я вышлю Вам деньги, когда получу. Я уже поругался по этому поводу и вероятно завтра узнаю в точности сколько и когда я получу (я три лета не получал ни гроша от казны — вероятно наберется порядочно) тогда я просто займу у своего генерала, если он еще не раздал своих денег. Я спрашивал Вас, принимает ли 133 Левенсон уплату военными займами убедите его, что это очень выгодно, тогда Вы немедленно получите их на 2 тысячи. (Немедленно т. е. напишу, а как оно до Вас дойдет, Аллах ведает. О Пушкине вот что. Бумага дорога, издание будет дорого и разойтись не успеет до окончания войны, а через 1/2 года по заключении мира бумага настолько удешевится, что наше издание будет нелепо дорого по сравнению с гадкими фабрикатами конкурентов. Вывод с Пушкиным надо подождать дешевой бумаги и дешевой печати. Подготовку текста все же желательно вести, и сообщите мне, сколько всего нужно для этого и можно ли внести по частям. О Белом слышу в первый раз. Я его очень люблю, но по-моему в Ц. Ф. Г.-е ему не очень место для него есть Скорпион, Пашуканис, Мусагет и Некрасов757. Все хорошо на своем месте, право. А все таки что Вы хотите с ним сделать? Деньги Вы получите в феврале, а книги выйдут в марте, так что с этим Вы не стесняйтесь. О Пикассо не беспокойтесь и с Вермелем не путайтесь. Если же найдете еще какого-нибудь человека, ощипите и его. Вот приеду, и посмотрим. Кажется, кое что назревает, но до верного момента хвастать не буду. Не волнуйтесь, я имею к тому большие основания и, видите ничего. Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

65.
10 февраля 1917 года
[20.11.1917]
На № 131 № 208
758

Дорогой Сергей Павлович!

Ваши нервы шалят. Мои то же.

Я их умеряю терпением — попробуйте то же делать. Я уже Вам писал относительно легкомысленного заявления моей сестры: оно касается ее личных средств и нисколько не выражает мою свободную наличность. Счета по моим книгам покрывались до настоящего времени, насколько Вы изволите помнить, аккуратно, и на Пикассо деньги будут Вам присланы, м. б. с некоторой задержкой, ввиду трудности почтовых сношений со мной, но полностью, и об этом Вы не беспокойтесь. Что до задержки с высылкой денег на другие книги, то мной уже написано с неделю тому назад сестре произвести сообщенную Вами операцию с %% бумагами. Надеюсь, что этот вопрос разрешен уже до получения Вами настоящего письма. Сегодня пишу, чтобы в случае задержки и принципиальных затруднений бумаги были бы Вам пересланы в подлиннике et libre à vous den disposer selon ce que vous trouverer utile à la cause commune759. Главная причина этого затора является то обстоятельство, что начало переписки денежной относится 134 ко времени мое<го> отъезда в Румынию, куда письма в то время не доходили. При чем я имел полное основание не беспокоиться за будущее, т. к. стихи Пастернака (пришлите его мне, Ради Бога) Асеева и Алмаз<ные> леса да и Ц. Ф. Г. 3 предполагалось отнести на счет Вермеля, а «Лиру лир» я, помните, погасил уже в прошлом году. Вот почему инициатива естественно должна была исходить от Вас, и я могу только пожалеть, что Вы проявили ее так поздно. Делаю, как видите, все, что могу для ликвидации этого затруднения и полагаю, что его даже не будет. Пикассо то ведь Левенсоном раньше пасхи не будет тиснут, корректуры мной переданы фельдъегерю 29 января. Они верно у Вас. Телеграмму Вашу получил, а на нее не отвечал потому, что здесь телеграмм частных не принимают. Не принимают ценных пакетов. Экстер мной отправлено, хватит на расходы по выставке, копию талона прилагаю. Давните ее, чтобы она на писала мне, когда она будет готова к выставке глупо мне будет устраивать выставку и не иметь возможности на нее поехать, а для этого надо знать заранее, потому что быстро уехать сейчас невозможно, а всегда будет очень трудно, ибо все отсюда бегут. Ваше здоровье!

И. Аксенов

<Приписка:> Спасибо за распоряжение о Е<лизаветин>ах они пока еще едут, но когда-нибудь да будут.

66.
13 февраля 1917 года. Румыния
760

Повторяю, я очень полюбил Ваш XX № — сонет, но не все мне в нем ясно. Не разъяснить ли его нам с Вами следующим испытанным путем:

                    I

Судьбы чужой прекрасная преграда
Оснеженный веселием отрог <зачеркнуто: порог>
Земли о Вознесении порог
Над пленом стен и хмелем винограда.

Где наша ли душа запрету рада?
Где наш ли повторил незримый рог?
Всегда ли нерешимая шарада?

Не перезолотить далекий спектр,
Не приостановить весенний плектр.

Но пусть белоголового кондора
Обгоним на машине заклятой
Рукопожатье камня — командора
Нам яснится за дольней немотой!761

135 Жду ответа.

Ваш И. Аксенов

<В углу листа изображена ритмическая схема:>

 — ∪ — ∪ — ∪ — ∪ 

                              ∪ — ∪ 

67.
14 февраля 1917 года
[21.11.1917]
На № 139
762

Дорогой Сергей Павлович!

Это я то Вам мало пишу! Да если Вы посчитаете, сколько раз я плакался, что не получил Пастернака, так увидите, что много написано. Вообще пишу на всех языках, и в голове такая каша, что румынский язык в нее упорно не влазит. Положим и охоты особой к сему у меня нет и к самим румынам то же. Да и не у меня одного. На днях я был у одной крупной помещицы (на охоте) она англичанка родом и заявила мне, что терпеть не может румын (действительно муж изгнан и ни одного румына не было ни на охоте, ни за обедом) и в своем госпитале не положит ни одного румынского офицера. Мне даже стало чуть-чуть неловко, хотя принципиально я с ней согласен, но ведь она-то румынская подданная по мужу. Вообще, «страна небывалых вещей»763. Мне очень нравится эта вот вещь, хотя ритм однообразен несколько с непрерывным «а» на первой стопе и тянет до пана Гейна764 (хотя он вовсе не был паном, жил кость слопав). Вообще говоря, чудеса в решете: пишете Пастернака выслал и я его не получаю, пишете от 3-го: «Алмаз<ные> леса» завтра будут у меня, а на бандероли вижу штемпель 2-го февр<аля>. Что сие может значить?

Скверно то, что здесь я оказался indispensable765 и меня, как захватили за хвост, так и впились. Не пущают никуда. Все думают, что меня кто-нибудь сманит. Ну да в марте обещали отпустить, и понесусь я в Москву, как будто мне клизму из скипидара поставили, Алм<азные> Леса читаю с карандашом в руках и пачкаю схемами на полях, ça gagne savez-vous, à être là dune manière pareille766. Не обижайтесь на иносказание. Все время говорить на этом языке приходится, в результате и думать на нем начина ешь. О деньгах все написано повсюду. Жду результата и Пастернака, Мой генерал посмотрел Ал<мазные> Леса и заявил, что «ну да вот же, рифмы здесь есть, а Вы чего же, без них пишите?» Грех Вам меня подводить. Пишите. Всего хорошего.

Ваш И. Акс.

136 68.
14 февраля 1917 года
[21.
II.1917]
На № 147
767

Дорогой Сергей Павлович!

Огорчило меня Ваше письмо как свидетельство Вашей нервности. Что же мне делать? Все мне доступное уже сделано, но вот уже три недели, как ни одного письма от Лизы не имею и абсолютно не знаю ничего о том, как выполняются мои просьбы.

Вы спрашиваете моего совета о Вермеле. Мне трудно советовать, не зная дела. Но если Вы не давали ему расписки с обязательством вернуть деньги в определенный срок, то никакой суд не заставит Вас платить именно теперь. Вас могут обязать выдать ему вексель со сроком по соглашению, но, насколько я знаю, не больше. Если же никакой расписки (или письма, что то же) вообще никакого следа не осталось, то ни один суд в мире не может вступить в разбор этого дела. Другой вопрос, считаете ли Вы для себя лично возможным воспользоваться неосмотрительностью почтенного Самуила и денег ему не вернуть. Я бы отдал по частям. Повторяю, что мои слова и суждения гадательны, т. к. не знаю я, в какие формы вы лился Ваш осенний пакт с Вермелем. Вы говорили об «общих основаниях» — если Вы имели в виду наши с Вами дела, то тогда дело простое и то, что я говорил Вам выше, может быть использовано, если же иное… не сердитесь, но могу только безмолвствовать. Вы ему то 600 должны или сколько?

Корректуру послал Вам 29 января с одним полковником, он должен был отправить ее из Петрограда. Ничего не знаю о дальнейшем. Верю, что она у Вас.

Извините, что пишу так сухо мне нездоровится и я перемогаюсь. Мне самому мой переезд стоит очень много и морально и материально. Mais je ne suis pas le seul à souffrir de cette guerre et de l’offensive Roumania. Si vous voyez le pays!768 Junt lacrimae renum769.

Vale.

Ваш И. Аксенов

69.
18 февраля 1917 года
[3.
III.1918]770

Дорогой Сергей Павлович!

Корректуру, присланную Вами, я Вам довольно давно послал с картинками, а второй экземпляр, если окажется, что первый погиб невозвратно, 137 пошлю с денщиком в Киев и оттуда Вам, потому что если первый не до шел, то безумием было бы повторить эксперимент. Это хорошо, что Вермеля выгнали. Подумать надо, как бы ему поменьше заплатить. О себе кратко поднимаю сигнал: «терплю бедствие». Была весна, а теперь зима вернулась и «никогда здесь у нас так не бывало», как говорила мне одна красавица англичанка, обратившая свои дворцы и теннис (каменный зимний с отоплением) в лазарет, на это ее мамаша мрачно заявила: «это ты не помнишь, а я помню и еще хуже бывало», ну я этим не могу утешиться.

Только бы удрать отсюда, но меня ценят, ах, если бы я с самого начала догадался, что выгоднее всего ничего ровно не делать!

А за Пастернака спасибо великое771. Мне жаль, что в сборник не вошли «тоска бешеная, бешенная»772 и вещи Петы руконога773, особенно про то, как кормило солнце чахлую мартышку бубенца облетной шелухой774.

Почему бы это так? Жаль. Жаль вообще присутствия чесоточного клеща Анненского и прочей сифилитической заразы Гейне, достигающего на стр. 44775 явно гумозных форм776. И это автор Вассермановой реакции777! Ведь прекрасный Марбург778 весь может быть безболезненно пристроен в одну из песен «Германии». И Вы знаете что? Ведь Асеев то крепче будет, хотя он еще зелен, а Пастернак сейчас поспел. Нет ему еще надо много работать, ах, много и ямб у него однообразненький! Все-таки не измеряя его им самим (в возможности), надо признать, что его сборник лучший за год, посмотрим «Лиру лир» — я буду рад, если она мне больше понравится, чем Пастернак. Не могу больше писать глаза болят Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

PS. Сестре написано уже о Ваших займах, давно послано. Сегодня подтверждено.

70.
24 февраля 1917 года
[6.III.1917]
779

Дорогой Сергей Павлович!

Я, конечно, очень злился, но не на Вас, а на весь Земной Шар и ось, которая, по мнению Рославлева, имеет чеку, а по заявлению Шершеневича, должна смазываться вазелином полусалом. «Ничего общего с вазелином не имею», как сказала мне одна здешняя гражданка, фамилию которой я со сладострастием исковеркал Pour ne pas pouvoir mieux faire!780 Чудные дела делаются на чистом свете. Дуэль Пушкина781 прочитана, как Вам д<олжно> б<ыть> известно, по выходе своем в обращение, но видимость ее, как и полагается академическому, т. е. худшему в мире opus’у. Это не привлекло моего внимания. Но что за благоговение к Дантесу? Думает, 138 имеет апоровать782 тем, что он был министр. Эва, чем нашел пужать. А что и кто Локс783 (он не из Одессы? — это с него мебель за издание возьмем? А нельзя ли деньгами, деньгами <нрзб.>. Но почему с Шиллингом Евгением, открывшим «перерыв во времени» тихо, так тихо, светит луна, а думма тхо бай. ррррокккк ппольна? <так в тексте> Сестра пишет, что все сделала не так, как я ей писал, но что две тысячи у Вас. С Богом по морозцу! Пишет она то же, что «Алм<азные> леса» ей очень нравятся, вот Вам уже 2 голоса за, если прибавите мой с маленькой рестрикцией784, то будет 3 — что же Вам особенно огорчаться. А на письма мои не обижайтесь, я писал ей Богу все, что можно написать в моем положении. Еже писал — писал. Но жизнь течет, ах нет ни в эмпиреях, и если здешние Шпекины785 интересуются моими письмами, то все же до Вас они доходят. Когда можно будет рассчитывать на Пикассу мою бедную? Арлекина я знаю, это такой длинный; a verre dabsinthe786 с надписью или без? Мне бы нужней с белой надписью! А, Господи накажи прохвостов и немцев проклятых.

Всего наилучшего.

Ваш И. Аксенов

71.
25 февраля 1917 года
[6.III.1917]
787

Дорогой Сергей Павлович!

Получил я сейчас письмо от Экстер: ей пришла в голову счастливая мысль устроить рекламу выставке, она сдружилась с некием Эфросом788. Тот воспламенился писать предисловие к каталогу, и ей с трудом удалось объяснить ему, что сие невозможно. Однако она сама «очень настаивает» на том, чтобы он написал текст к альбому ее рисунков, он же снедаем жаждой тиснуть «большую статью». На это я ответил, что не нахожу возможным портить альбома тем более, что это будет не альбом, а папка с рисунками, где тексту не место, но что если Вы, Сергей Павлович, найдете возможным, то статью его мы можем обещать напечатать в Ц. Ф. Г. 4 (слово обещать я не писал, положим — это для Вас).

Таким образом, этот артист будет в полной уверенности, а т. к. Ц. Ф. Г. 4 выйдет позже выставки, то все нужное из него извлечем: т. е. и хорошую прессу для альбома, и для выставки. К тому времени, надеюсь, друзья расплюются (я давно и хорошо знаю Экстер дольше 10 месяцев у нее ничто не держится) и на мой жилет упадет просьба «сделать что-нибудь этому отвратительному Эфросу» — тогда мы ему вернем рукопись. Противно это очень, голубчик, но у меня к ней застарелая слабость — помогите мне в ликвидации этого дела. Поговорите с Экстер об упомянутой композиции и постарайтесь (не упоминая только «финала для посвященных») 139 убедить ее, что это очень хорошо. А чтобы он верил, дайте Вы ему, так его и так, написать проект альбома789, да поправьте его, если будет очень постыдно. Очень извиняюсь. Теперь другая просьба, если есть еще возможность допечатать что либо в Ц. Ф. Г-е, вдавите такое entrefillet790:

К. Малевич. От кубизма и футуризма к супрематизму М. 1916. 31 + 3.

«Скверные живописцы бывают бойкими теоретиками», эта истина не оправдалась в той книжке, зато другая, старейшая «un sot trouve toujours un plus sot qui ladmire»791 ею подтверждается с поправкой на современность. Пассивность стара — вышепомянутые адмираторы решили организоваться в шайку — доблестные их имена украшают стр. 30 (м. б. в надежде что до нее не доберутся). Содержание изложить нетрудно его нет. Есть фразы: «Вещи имеют в себе массу моментов времени» и прочее. О развитии после кубической живописи подписавшиеся и написавший792.

<Добавлено на полях:>

решительно никакого понимания не имеют. В сущности, они повторяют самое слабое, что было у Делоне — болтовню. Сумасшествие этим людям не бояться стать, счастье им обеспечено… Пожелаем им успеха.

Ваш И. Аксенов

<С> Лией Эп<штейн> откладывайте переговоры до моего приезда, а приеду я, верно, скоро. Спасибо заранее.

72.
Без даты и без пометки о получении
793

Дорогой Сергей Павлович!

События отразились на продаже леса, и мне пришлось сделать не ту рассрочку платежа, какую хотел. Первый платеж будет в августе (вместо июня), сообразно с этим поговорите с Вельманом794, не подождет ли он малость с уплатой, т. е. не согласится ли получить при выдаче нам заказа всего тысячу (к тому времени я ее Вам переведу), а в августе остальное. Две тысячи пятьсот мною переданы сестре и верно уже к Вам поехали.

Христос воскресе!

Ваш И. Аксенов

А что Седых795?

73.
3 апреля 1917 года
[12.IV.1917]
796

Дорогой Сергей Павлович! Получили ли Вы мою открытку? Не уверен, что она до Вас дошла, и 140 поэтому повторю вкратце ее содержание:

В деревне у меня все тихо и хорошо, но события сказались, во-первых, на цене, а во вторых, на сроке платежей, так что рассчитаться с Вельманом окончательно я смогу только в августе, ибо первый взнос получу только 1-го августа же. Летом Вельману я смогу дать тысячу. Поговорите с ним, Бога для, по сему вопросу и напишите, что из этого вышло.

Прислала ли Экстер две графики797 или смылась с горизонта безо всяких последствий? Вот и все с делами.

А здесь то у нас лето летнее, но все очень злы на Сов<ет> Раб<очих> Деп<утатов> и ругают его на чем свет стоит за уничтожение Балтийского флота и приказ № I798 (пресловутый). Оно конечно, мало привлекательного, но ведь рабы не могут сразу стать свободными гражданами только потому, что с них колодки сняли — мой оптимизм остается без колебаний, а Стоходская грязная история неминуемо всем рисовалась еще в ноябре и очень хорошо, что Леша изъяли из командования799 — его вина велика.

Погода и намадские наследственно весенние позывы сильно на меня действуют стало противно сидеть в канцелярии и, кажется, я сбегу куда-нибудь в поле.

Если Пикассо еще не печатается окончательно — поставьте ему общим эпиграфом:

«А может мне верить уже не с кем
И мир только страшная морда
И только по песенкам детским
Любить можно верно и твердо»
                                                  Н. Асеев800

Вчера я перечитал Оксану, и это моя Amande honorable801 (почтенный миндаль, как вероятно перевел бы Сологуб). Форш написала мне что Неув<ажительные> Осн<ования> ей нравятся больше Е<лизаветинце>в и она об обоих думает (ох-оханьки, эта русская качка) писать в Дне802. Я ей ответил, что надо читать и писать о Пастернаке. Авось надоумил. Ну, а Вы и Лира Лир? «Мы ждем». А кот собачий?

Если хотите покорить нрав сестры моей, пошлите ей одно из сих с дедикасой. Пастернаку покажите в «Пикассе» место, начинающееся словами «Всем пришлось призадуматься»803, может быть, оно подействует на него отрезвляюще в смысле ретроградских наклонностей. Неужели и Вы все еще пылаете страстью (увы, взаимной, потому что он у Вас хорош, подлец, хотя и подлец) к «ямбу»? Хочется верить, что это корректура] Алм<азных> Лес<ов>804 так на Вас действует и несколько проездок по 141 жел<езной> дороге вернут Вам волю метра.

У меня задумано кое-что, но инкубируется пока. Но, должен Вам сказать, что чем больше я думаю о формате «Огонька»805 для «Сообщений Центрифуги», тем грустнее становится у меня на сердце и печени, а мысль о медиевле806 уносит меня в Труды и Дни807, что Вы сами понимаете…

Ну, их символяк. По моему выходы: а) Без обложки по типу «Lacerba»808 (орган Соффичи) — напишу сестре, чтобы прислала Вам или в) в формате Вашего «Нового о стихослож<ении> Пушкина»809 и тем же шрифтом при подобной же обложке. Последнее удобнее для репродукций литографией. Но только не медиевль, не Эльзевиры, не «греческий» (Евреинов810) и не сириновский, а с хвостиками: п, к, н и т. д.

Ох, быть нам министрами!

Наведайтесь к Вольфу насчет моих англичан и закажите еще: Shakespeare Daubthfull plays (приписываемые пьесы) edTauchnits. Пожалуйста.

Читая Ивневского Ангела811 с панегириком Гришке Распутину (гм! гм! — tempi passati812), что и говорить — написано, но однообразие и темп! М. б. это от того, что я перечитывал как раз The flying Jim (Летучая гостиница) GKChesterton813.

Какие там поэзы выявлены! Ах-ах-ах! Супруге Вашей поклон и всем сестрам и братьям в святой Центрифуге радоваться о вращении.

Ваш И. Аксенов

Вороновы814 наконец получили книгу — спасибо.

74.
12 апреля 1917 года
[24.IV.1917]
На №№ 272, 273
815

Дорогой Сергей Павлович!

Видите, я писал Вам, как только мог найти время. В Киев я приехал в 16 часов, а выехал из него на другой день в 8 утра. Весь вечер был испорчен чужими людьми, пришедшими меня смотреть, устал и писать физически не мог, почему подкатившиеся праздники и задержали получение моей постали816. А что с Пикассо? Ничего еще не получил и очень, очень опечален. Не знаю, прийдет ли это почтой или пришлют с денщиком, но, во всяком случае, задержка не на моей спине. О Брюсове не извольте беспокоиться817 его платеж будет произведен точно и верно. Эротику конечно можно и желательно, скажу даже больше — должно. Но… а где Вы текст найдете, точный?818 Ведь подпольные сборники полны и апокрифами и историческими 142 памятниками. А, конечно, хорошо и выгодно будет это сделать. Вы много пишите, благо Вам есть — я пишу много только глупости — переписку. Но и на ту ставлю крест. Много занимаюсь политикой и имею успех в качестве арателя. А в деревне очень хорошо.

Комитеты постановили принять меры к охране всякого рода частного имущества и предоставить владельцам полную свободу пользования недвижимым имуществом, к которому принадлежит и лес. Установили они также и максимальную арендную плату (рублей 10 15 выше той, по какой я сдаю). Как видите, все хорошо. Решения земельного ждут терпеливо от Учредит<ельного> собрания. Посмотрим, надолго ли у них хватит выдержки. Вы еще не послали товарищу Ленину привет от Ц. Ф. Г.? Он, кажется, проповедовал что то весьма анархическое, что именно не знаю, но храброму человеку сочувствую, и Колонтай красивая женщина и хорошо одевается, дай ей Бог здоровья. Приятно, что нашего полку прибывает. Не платите ему злом за зло, попробуйте пригласить его в наш журнал (не в каждый № разумеется, но так пусть напишет поанархичнее, грамоту Вы наведете и хорошо будет). Простите, я завез Ваши Егип<етские> Ночи819. Напишу Лизе, чтобы Вам вернула. Случайно познакомился с англичанкой — личным другом Честертона. Как только она вернется домой, она начнет с ним переговоры о ближайшем сотрудничестве, а одну девочку думаю поймать (увы, черная!) и засадить за переводы The Flying Jun820. Ну пока всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

75.
13 апреля 1917 года
[27.IV.1917]
821

Дорогой Сергей Павлович!

Спасибо большое за «Лиру» и лист, возвращаемый по исправлении822. Пишу за обедом, ибо иначе некогда. Лиру еще не успел разглядеть как следует, но очень хорошо то, что видел. А обложка823 в оригинале мне больше нравилась. Или Вы ее с тех пор переделали? Ну, а Кот — Кици кици-кици-кошечка?824 Жду — фыркалы с пламенным нетерпением.

Ваш И А

76.
19 апреля 1917 года
[1.
V.1917]825

Дорогой Сергей Павлович! Что значит Ваше молчание?

Пишите мне, пожалуйста, а то будет очень досадный перерыв в нашей 143 корреспонденции, к правильности которой я сильно привык, да и без новостей вообще. Были в моих письмах вопросы для меня достаточно любопытные. Корректура826 Вам послана, но если б она заблудилась, то дело поправимо ремаркой после слова «Декарта» слов «В цитате» и только.

А у нас, кажется, дела делаются. Я теперь секретарствую в исполнительном комитете С<овета> С<олдатских> и О<фицерских> Д<епутатов> района Шт<аба> Рум<ынского> Фр<онта> — сегодня будет весьма бурное заседание. Вчера было празднование 1 мая, сошедшее блестяще с участием нашего нового главнокомандующего генерала Щербачева827 принявшего от нас красный бант, целовавшего его как первый знак русской свободы и т. д. Проходя мимо румынской тюрьмы, экспромтом остановились (10 000 человек) и вежливо просили выпустить к нам некоего сд. д-ра Рановского828, в чем встретили полную предупредительность со стороны администрации сего заведения. После чего почтенный доктор сел на капот (?) военный авто (= экстертерриториальности крейсера) и, произнеся почтительную речь к своим согражданам (из авто же), был вывезен в Россию. Возни очень вообще много. Король на стену лезет, но ничего сделать не может.

Несколько таких действий еще, и дисциплина в армии поднимется на высоту совершенно непредставимую до революции. А что у Вас делается? Что у нас в Ц. Ф. Г.? Как С. Р<убанович>829, а не Соц<иалист> Рев<олюционер>, разумеется.

Пишите, отец, пишите!

Поклон Вашей супруге и Мар830.

(буд<ущий> Iолэн831 сын?)

Ваш И. Аксенов

Памятуя директивы Ц. Ф. Г., я записался в партийном списке анархистом и просил о допущении черного флага в шествие, на что получил принципиальное согласие и даже приветствие, но солидности ради (и в виду малого знакомства публики с этой эмблемой), решил ограничиться красным без надписи, что и было сделано. Довольны ли Вы?

77.
28 апреля 1917 года
[6.
V.1917]832

Дорогой Сергей Павлович!

Говорил ли с Вами по телефону некий д-р Колянов833, играющий у нас в социализм, будучи в действительности кадетом, а вообще очень милым господином.

Вожусь очень много со всем этим делом, участвую в нескольких комиссиях, в том числе редакционной (ибо у нас газета вроде Вами описанных) — 144 последнее самое неприятное, Я плохо разобрал насчет Байрона что Вы с ним сделали? В Киев послали? Вопрос, как я его оттуда извлеку. Но, голубчик, а что наши кот, Пикассо и сама Ц. Ф. Г.? Неужели все задерживают? Уж кажется, они все напечатали в том числе и непечатное. Ну, а Ленин, наш старый враг?

Про Лиру Вам скоро напишет специально Лия, а пока я Вам скажу не слушайте Вы Пастернака, вздор мелет, но конечно Вы разовьете Лиру дальше, а ему хоть разорваться, а не написать: «Море потолка и ящерица день»834 [по] мне vraie trauvoulle835, в которой Вы весь и с головой и с рука ми ногами. А «меры» конечно «надо принять», но только не такие, каких правым хочется — организовать надо эти бумажные кораблики и дать им плавать, голов же резать никому не будут… рабочие по крайней мере, а насчет кадет не уверен эти могут: очень уж напугались и до сих пор трясутся.

Всего хорошего, пишите.

Ваш И. Аксенов

78.
4 июля 1917 года
836

Уплату произведите из аванса на литературу точка до последнего ни чего от вас не получали

Председатель Аксенов

79.
23 июля 1917 года. Штаб Румынского фронта
[31.VII.1917]
На № 322
837

Дорогой Сергей Павлович!

Начал было Вам писать прошлый раз по получении 4-х писем, но по мешали мне тогда, и по возвращении к столу (я председатель Сов<ета> сол<датских> и оф<ицерских> деп<утатов> Района Шта<ба> Рум<ынского фронта>) ничего <не?> нашел, а потом пошла обычная кутерьма. Довольно тошно вообще, а главное зло берет, что моя «политика» перессорила меня с начальством моим и ничего для Вас не мог сделать838, куда ни совался. В тяжелую батарею Вам нечего было записываться, а надо бы в Училище, прапорщечье, артиллерийское. Во первых, выигрыш времени, во вторых, и служба хорошая. А Вашего Верховского839 я знаю, дельный человек хотя и «ср.» Я блокировался с С. Д. из ненависти к кадетам и С. Р. работы до сумасшествия много. Один из наших ездил в Москву и привез мне с поклоном Гутзаца840 клятву его выпустить Пикассу бедного 19 июля. Что из этого вышло?

Медею841 я дописал и думаю печатать ее… здесь. Мне поставили цену 145 в 43 рубля за лист с бумагой. Где Вы такую цену найдете? А как наши клише? Вот если бы текст Ц. Ф. Г. оттиснуть здесь, а все прочее в М<оскв>е, да и дернуть бы в продажу? Только здесь потихоньку будем печатать, т. е. по листу. Но выйдет скорее, чем в М<оск>ве, все таки. Напишите. Если есть затруднения с этим, то научные наши работы как то, «стиховед<ение>» и пр. здесь можно будет отлично выполнить. Напишите только, кому переслать отпечатанные экз<емпляры> Медеи. Большие предприятия мне теперь не под силу, т. к. мужики не дали леса рубить и за землю платят по 5 р<убля> с десятины вместо установленной комитетами платы 15 руб<лей> (вполне приемлемой). Нет, 48 года, пожалуй, мы не повторим, технически это невозможно, т. к. условия производства другие, но результат — потеря свободы уже на лицо. Не забудьте, что «потерять часть свободы значит потерять ее всю»842.

Я всегда боялся только одного, что меня когда-нибудь женят, но сей час даже и к этому отношусь равнодушно. М. б. потому, что реальная опасность слаба.

Да, а где рисунки Экстер, сданные Вельману? Всего хорошего, пишите Поклон Вашей супруге.

Ваш И. Аксенов

80.
8 августа 1917 года
[15.VIII.1917]
843

Дорогой Сергей Павлович!

Пока типографию мне покупать не на что — денег нема: мужики не платят аренды (и очень умно делают, конечно, но мне от этого не прибыль), а жалование плохое. Впрочем «Коринфяне» (Медея то ж) будут покрыты моим месячным газетным заработком они уже сданы в типографию.

Что касается ЦФГ., то вопрос брошюровки осложняется вопросом репродукций — здесь их делать немыслимо, разве что отпечатать текст у нас, а послать Вам? Это можно бы, но немного громоздко. Обсудите сей вопросик. Текара Премию844 пришлите, пожалуйста, хоть он и «авторитарный» и «комунист», но если найдете Макая845, то того не забудьте — последний моя давняя слабость.

Вы спрашиваете, председателем чего я состою? Совета солдатских и офицерских депутатов района Штаба Румынского фронта и И<сполнительного> К<омитета> его же, сегодня мы «контролируем» документы на улице хорошее занятие, нечего сказать.

Да Вы не беспокойтесь: «здесь», т. е. типография846, с нами ездит, так что даже если б и чемоданить пришлось — без последствий. У нас бои Действительно были жестокие, но немцев истребили с отдачей им трех 146 верст пространства. Макензен847 обижается, но насколько — это мы в течение этого месяца узнаем. А кто это, Вы говорите, убивал всех котелковичей и цилиндровичей в Петрограде? Ленин или Церетелли? Чернову выбили два вставных зуба и теперь же приподносят ему целую челюсть из чистого золота и с брильянтами, а на каждом зубу надпись: «борцу за… и т. д.» Вот Вы и подумайте обо всем848. А за материалом и прислать можно.

Шиллинга, Асеева хоть сейчас можно будет добить, а Дельту849?

Поклоны.

Ваш И. Аксенов

81.
10 августа 1917 года
[15.VIII.1917]
На № 336
850

Дорогой Сергей Павлович!

Помните, как я Вам говорил при нашем последнем свидании, что «литература» убьет литературу? Мне кажется, что она («литература в количестве N <∞> пудов») убила и революцию и саму себя сейчас этот то вар абсолютно не идет, полагаю, что наше время ближе, чем Вы думаете.

Вот что я предлагаю: Подберите материал Дельту, Шиллинга, Пастернака851 (если он не слишком толст, а также и стихотворные вещи) и Майю852. Я пришлю за ними приятеля, и мы все это здесь напечатаем к осени, когда и выпустим в продажу. К тому времени буржа в городе потогнет и по стойлам пойдет, а т. к. существование его ничем иным кроме покупания наших изданий не оправдывается, то в его же интересах нас покупать так то. А что Валериус Магнус853.

«Коринфяне» сданы в набор. Жду корректуру на этих днях. 500 экз<емпляров> обойдутся в 80 – 90 рублей. Где Вы здесь (у Вас) найдете такую расценку? Сам я никуда и носу не покажу отсюда. Разные есть на то причины (и сентиментальные и политические) я и на совещание854 снял свою кандидатуру, а то был бы делегирован. Что у Вас выходит: продаются сицилисты баржазии или здесь тихо? Мне сделано уже несколько гнусных предложений насчет Ц. Ф. Г., это чтобы защищать капиталистическую культуру и вообще предать святое дело пролетариата. Я сказал, что мы будем честны и на первой странице будем печатать отчет от кого, сколько и за что получено. Пока не соглашаются почему то, уж я не знаю, как Вы думаете?

Пикассо не получен еще и боюсь не скоро прийдет. Почта из рук вон.

А пришлите мне еще экземпляров 9. Завелось знакомого народа ни 147 пройти ни проехать. Пошлите, пожалуйста, на ст<анцию> Шечков Московско-Киево-Воронежской Ж<елезной> Д<ороги> — сестре, а в Путивль Курской губ<ернии> Георгию Алексеевичу Шечкову855 и в Киев Гимназическая 1, кв. 2, А. А. Экстер (2 экз<емпляра>). Забыл сейчас адрес Любочки Поповой, а то написал бы и для нее. Нет, вспомнил вот. Новинский бульвар 17, Любови Сергеевне Поповой. Верните ей же «Un verre dabsinthe» и «Arlequin» (фото)856, а в ее экземпляр вложите прилагаемую карточку. Вряд ли эта баржуазная барышня теперь в Москве, но порядок соблюсти надо. Бердяеву и Валерию857 то же дать надо, а равно и Бореньке858.

Ну и все как будто. Да прилагаю Вам свой последний газетный opus. Что скажите?

Пишите. Поклоны à qui de droit859.

Ваш И. Аксенов

82.
31 августа 1917 года
[6.IX.1917]
860

Дорогой Сергей Павлович!

Из Ставки я вернулся третьего дня, а выехал из нее накануне покушения генерала Корнилова861 — истории глубоко нелепой и глупость которой измерению не поддается. Сейчас можно с уверенностью сказать, что вся наша пятимесячная работа почти пропала (почти из самоутешения говорится). Возни бессмысленной и бестолковой прорва и типография, зава ленная всякой мукулатурой воззваний и осведомлении, не может печатать Медеи. Через неделю поставим новую машину и тогда дернем. За текстом Ц. Г. Ф. пришлю к Вам приятеля. Не удивляйтесь его виду, если это будет тот, которого я имею в виду. Немцы Вас по прежнему интересуют? Они разбились о нашу 4-ю армию здесь, даже Макензен не помог. Сейчас будут пробовать новую долбежку, еще сердитей.

Посмотрим, что из этого выйдет, будь это до антрепризы Корнилов Лукомский862 (+ Савинков entre nous soit dit863) дело было бы для них безуспешно, а теперь, черт его знает, как оно еще повернется. Вот Вам et paucas palabras864, как говорят у нас в Парагвае865, где ни один дурак не провозгласит себя диктатором до захвата казначейства и ассигнационных станков. Ну, да то испанцы. Спасибо еще раз за Пикассо и за его светлый зрак — Вы заботились о нем, как о родственнике, и мое отцовское сердце наполнено благодарностью. Очень только ко мне пристают приятели и приятельницы, да ничего, подождут, Вы получили мою просьбу о 8 экземплярах? Пришлите, дорогой, поскорей и один экз<емпляр> отправьте в Киев на Нестеровскую улицу д. № 29, кв. 2, Эмилии Ивановне 148 Прегора. Вот за Тек<ара> и Мак<ая> заранее благодарю, а Борового866 жалко, его журнальчик до верха неприличен. Ну, всего хорошего. Поклоны.

Ваш И. Аксенов

А из Валериевой867 карьеры ничего не вытащить материального для ЦФГ?

83.
17 сентября 1917 года
[25.IX.1917]
868

Дорогой Сергей Павлович!

Кажется, мы обменялись ролями, как и почерками. Ваша машинка удобочитаемее моего пера и Ваш Кот869 имеет все шансы увидеть свет раньше «Коринфян», ибо нашу типографию пришлось отдать под «литературу» и предвыборную пропаганду. Да будет проклята политика и да здравствует прямое воздействие (action directe), все ясней чувствую себя синдикалистом ему, синдикализму, предстоит у нас будущее870. Видите, каковы дела.

Côté sentimental871 развивается нормально, недавно забавлялся сонетами и, так как они совершенно неприличны, то считаю себя в норме. Эйфелея стоит на точке замерзания, и писать то вообще не охота зная, что все это будет лежать до коленд. Какого бы буржуя нам ограбить на Ц. Ф. Г.? В альфонсы для этого, помимо неопытности в этих коммерческих делах, будучи в Румынии, идти невозможно, а иных перспектив не открывается. Рад, что Пикассо идет и что у Вас есть надежда на Кота. Ехать к Вам можно бы собственно, когда выяснится вопрос о министерстве, т. к. у меня дела к Военкому по части политической. Но Вы вероятно не знаете, что начальником политического отдела состоит наш общий друг Ф<едор> Августович, да дорогой мой, Степпун<так в тексте>872, самоопределившийся «психологически» и умозрительно, как социалист революционер. Дай ему Бог всего хорошего. Валерия873 нельзя ли было бы использовать для субсидий на Пушкина и бумажного кредита, иного смысла его комиссарствования не вижу. На нашей конференции (с. д.)874 предложил раз навсегда отказаться от фикции коалиционности и за пере дачу всей власти кадетам, где стяжал все восторги большевиков и остался в меньшинстве. Дописываю письмо в 6 утра 18-го. За это время многое произошло: явились ко мне чужие наборщики и заявили «будем ночью работать, а газету свою непременно хотим иметь платы не требуем». Каково? Живем! Живем! Услыхал я это в 4 часа. С 5 стал работать, печатали в подвале на машинке американке. Завтра с утра развезем на автомобиле по фронту. Всего хорошего. Поклон супруге.

149 Ваш И. Аксенов

84.
10 октября 1917 года. Там же
[19.
X.1917]875

Дорогой Сергей Павлович!

Простите задержку ответа, приходится безумно много работать. Газе ту заполняю почти я один, и отвращенье к писанью велико, да и времени абсолютно эти дни не было беготня и словопрения. Медею три раза читал аудитории разного рода «толпы» и получил массу комплиментов. Один из товарищей по комитету (не тот о котором писал раньше) на днях будет у Вас. Он везет «Коринфян» (Медею то ж) в Москву, где и представит Вам. Сей общественный деятель будет организовывать актерское чтение этой универсальной трагедии и будет просить Вас от моего имени присутствовать на нем для руководства безграмотной декламацией (т. е. обращения ее, по возможности, в грамотную). Ему же поручено найти какого-нибудь гнусного баржа на предмет центрифугального обобрания. Поговорите с ним о всем соответственном. Он много может Вам рассказать занятного о наших делах, ибо наша анархическая организация во многом напоминает блаженную Ц. Ф. Г. — вселяет во всех большое почтение, страх и трепет имея за собой… гм. — текущий счет ЦФГ. Спасибо Вам большое за Текера и Макея876. Книги весьма пользительные. Пикассы мной получены и размещены. Кое что поехало во Францию.

Пришлите, пожалуйста, пару «Елизаветинцев», а то просят, а мне дать нечего.

Очень рад за «Кота». Жду его с нетерпением.

Кажется, политическая наша деятельность будет развиваться оригинально. Мы требуем себе прав армейского комитета (раньше это имело смысл, но теперь нет, отступать однако нельзя) и в случае отказа будем срывать выборы в Уч<редительное> Собр<ание>. Что скажете по этому поводу? Во время писания этого письма принял двух человек русского и француза и четыре раза бегал к телефону.

Сейчас прийдет поличнутый товарищ, почему и откладываю перо в сторону.

Господи, какая ерунда кругом.

А супруге Вашей, низкий поклон. Нет, та политика, которую веду теперь, мне очень к лицу.

Всего хорошего.

Ваш И. Аксенов

150 85.
23 октября 1917 года. У<правление> Нач<альника> шт<аба> Рум<ынского фронта>
[9.XI.1917]
877

Дорогой Сергей Павлович!

Телеграмма Ваша только сегодня до меня дошла. Отвечу на нее телеграммой, но для верности и письмом, — покажите его Экстер.

Лично я ничего не имею против выставления части вещей878, но все не выгодно нам с Вами показывать, м. б. она согласится на это и выставит половину или 3/4, да и ей это, я думаю, небезвыгодно: не все рисунки равнозначны.

Затем: необходимо, чтобы был оговорен владелец этих вещей, а то их могут продать или зажулить на выставке. Можно поставить «собств. изд-а Ц. Ф. Г.» или мою, как будет угодно автору.

Необходимо взять подписку с Ал<ександры> Ал<ександровны> об обязательном возвращении этих самых вещей, т. к. она забывает иногда это делать и вообще, как показывает прошлый год, требуя от нас письменного обязательства, свои слова не считает достаточным основанием для исполнения добровольно принятых на себя действий.

Если пройдет известная Вам композиция, то к печатанию этих вещей можно будет приступить в ближайшем будущем.

Пока, всего лучшего.

Я, кажется, уеду во Францию, хотя и не хочется бросать работы здесь.

Ваш И. Аксенов

86.
25 октября 1917 года
[25.
X.1917]879

Плакаты выставлят<ь> не все отобрав подписку возвращении880 точка 1921 Пред исполком раштарум Аксенов

87.
28 октября 1917 года. <Управление Начальника штаба Румынского фронта>
[6.XI.1917]
881

Дорогой Сергей Павлович! Получили ли Вы мои директивы по делу Экстер? Ваше письмо подтвердило мои предположения, что это был маневр разведовательного характера и попытка восстановить отношения. Зряшнее предприятие. Ne connaissant pas la satisfaction de nuire, je ne connais pas le bonheur de pardonner882. У этой женщины болезненная страсть во всем придерживаться двойных 151 комбинаций, основанных на взаимоисключающих элементах. В делах это совершенно невыносимо и связываться с ней я больше не намерен. Предпочитал бы вовсе ей не давать вещей — пропадут.

Я простужен, мой предмет в отсутствии, насморк в наличии и два митинга в перспективе. Потом эта история с идиотом Керенским883 лишает меня уверенности в успехе Орлова884. Неужели изо всех буржуев, которые читают наши книги, не найдется ни одного, который убил бы этого облезлого индюка? Хочу верить, что это случится.

Предпочитаю кого угодно, Ленина, Анну Михайловну Коллонтай885, Каледина, Родзянку, этому левому имитатору Николая II. Был у Вас Орлов? Едет ли он в Ростов-на-Дону?

Привез ли он «Медею»886 Вам? Все сие меня оченно интересует. Не можете ли прислать меццо Кота887? Очень обяжете.

Пишите ли Вы что-нибудь вообще — хотелось бы знать, как отражается внешний хаос сквозь Вашей лиры лабиринт? Суинберновская трагедия888 (это про М. Стюарт, конечно — не «Аталанта»889 и не «Герцог Кандiн»890?) вещь почтенная, но… скушная, ску-у-ушная. Я предпочел бы «третью книгу стихов» Boris’а891. Где он, sensitiva pudica892? Что Локс893? Ah, dieses Welt ist ganz zerbrocben894. Сейчас у меня снова весьма занятный француз. Болтал и трещал. Голова у меня разболелась от этой трескотни, а из носа течет, как речь из глотки эс-эра. Будь они прокляты, мелкобуржуазные рептилии. Макаронников вздули немцы. Бежат сволочи и, черт его знает, где остановятся. Последнее только меня огорчает, т. к. потребует жертв французов и англичан, жизнь которых стоит больше всей дряни, сосредоточенной в пределах Аппенинского полуострова.

На всем том, покойной ночи.

Ваш И. Аксенов

88.
21 июля 1918 года. 3 августа. Петроград
[28.VII.1918]
895

Дорогой Сергей Павлович!

Послал Вам 11-го Эйфелею и шлю поклоны всем обитателям 4/45 Погодинской. Черкните мне сюда два слова о своих и центрифуговных делах. Письма, кажется, доходят.

Здесь я доживаю последние дни и 23 думаю ехать в Боткинский, продолжать предыдущее896. Пока испытываю удовлетворение, вызванное хорошим питанием, великолепной погодой и милыми отношениями, установленными между мной и не только единомышленниками, но и противниками. Здесь торчал некий Раппопорт