5 ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ. ТЕОРИЯ. КРИТИКА

6 ЕЛИЗАВЕТИНЦЫ. ENVOI1 2

§ 1

Елизаветинцами называют обычно писателей, деятельность которых протекала в пятидесятилетие, последовавшее за 1587 годом, т. е. в период от времени разгрома Непобедимой армады до начала Великого восстания3. Имя это не так условно, как кажется, ибо — хотя в названный юбилей4 сменилось несколько правителей — люди, его населявшие, или родились в царствование Девственной Королевы5, или были воспитаны в круге понятий, эпоху этого правления проникавшем. Исследователи установили схематическое деление всего периода на четыре цикла (мы имеем в виду главным образом драму, как наиболее своеобразное проявление гения той эры).

В подготовительном периоде явственно обозначилось два течения: реалистическое, чьих выразителей находим в лице Пиля и Грина, и романтическое, определившееся в творчестве Лилли. История этого цикла характеризуется победой романтического направления, нашедшего воплощение лучших своих надежд в созданиях Христофора Марло, окончательно установившего общие композиционные принципы английской драмы (основания видовых построений выработаны другими — для «кровавой трагедии» Киддом, для комедии — Грином). Смерть Марло лишила романтическое направление величайшего его представителя, и второй цикл елизаветинской драмы, реализовавший возможности созданной Марло композиции, характерен господством реализма, освященного ослепительной гениальностью Шекспира, и титанической механикой Джонсона. В системе талантов, обращающихся вокруг этих центров, романтические наклонности — такое же исключение, как и направление орбиты спутников Урана в нашей. У Гейвуда она пробивается в аспекте сентиментализма, у Мэрстона — в сарказме. Но значащими деятелями третьего цикла, естественно, оказались продолжатели стремлений Марло. Джон Форд в этом окружении занимал позицию, подобную месту А. Бейля6 среди романтиков или Флобера7 — у натуралистов. В это время, время разработки проблем, противопоставленных великими предшественниками творчеству богатых наследственным 7 опытом драматистов — общий уровень писанного театра достигает нигде не бывалой и никем не повторенной высоты. Для самого беглого перечисления великолепных представителей этого истинно царственного театра пришлось бы выписать не менее пятнадцати имен; стремительность развития романтической драмы захватывает дух того, кто захотел бы ее исследовать и дойти с ней до неисчерпаемого богатства поэтики памятного нам Флетчера, где драма эта достигает своих предельных, огнедышащих вершин… ледяных.

Драматическая композиция оказалась бессильной удержать стремления мятежного духа своего создателя — романтического коррелата Шекспиру не существует в драме и не будет существовать. Теперь мы это видим, потому что воистину прав де Куинси — нет литературы, не исключая и афинской, где бы найти многообразнее театр, и если той художнической армаде, которая за каких-нибудь двадцать пять лет «перебрала все грани человеческой личности, использовала все возможности родного наречья, приспособила белый стих к передаче мириады образов и положений»8 перед подвигом которой возможно только молчание, а свершившие его как бы «гигантов род, довременный потопу»9 — если им не удалось в романтике то, к чему сразу взмыл реализм — значит немыслим и вообще театр романтического пафоса. Героическая романца Флетчера10 — отпевание Елизаветинского века. Четвертый цикл отмечен блестящей риторичностью, огромным, чисто словесным искусством и сценической находчивостью своих представителей. Но в пьесах Вильсона, Дэвнента, Кроуна11 — несмотря на вспышки гениальных прозрений (вспомним Вильсонову «Чуму» — по Пушкину): исключительность становится анекдотичностью, сложность — несообразностью, чувство — чувствительностью, а патетика — высокопарностью. Закон, принятый обеими палатами 2 сентября 1642 года12, запоздал: театр сам прекратился — исчез дух его оживлявший. Но куда ж он ушел? Тщетны были усилия упоительного Отвея13 — на благороднейших вещах творца «Спасенной Венеции» осел перегар стилизации и бессильны мастерские приемы «людей». Зовись они Поп14 или даже Драйден — шаг их несоизмерим поступи «гигантов».

Отныне английский театр бездушен: правила классической трагедии спокойно могут приковать его к общей схеме XVIII века; героический стих действительно стал «белым» — он мертв: цезура не шелохнется в сторону от второй стопы. Но романтический дух Марло? Неужели не суждено ему найти форму в пределах словесной стихии народа его породившего? И если белый стих трагедии оказался не вмещающим его, то нет ли места, где бы этот же стих стал органом выражения все той же воли? И тогда мы увидим, что романтический коррелат Шекспира существует и что беспримерная работа «гигантов» завершена, то что не успел выговорить тот юный 8 беспутник, чьи «необыкновенно страшные богохульства и особенно проклятые мнения» записывались добровольным сыщиком за три дня до того, как произносивший их был зарезан по пьяному делу, в соответственном месте15 — все это воплощено. Оно вылилось в монологи безудержной смелости, где героический метр приобрел полноту и длительность, немыслимые ни в одной правдоподобной трагедии, и никем не превзойденную свободу16, а дерзновения протеста унеслись за пределы досягаемости всяких судов человеческих. Все тот же неукротимый и неукрощенный дух приказал музе песню о первом неповиновении человека и продиктовал ее из груди создателя неописуемых образов — слепого иконоборца, чиновника религиозной революции, набожного цареубийцы:

Il n’a chanté que pour les fous
Les anges et les diables17.

§ 2

Всем известна любовь русских к Шекспиру и те трогательные формы, которые она принимает среди наших таких еще шекспировских актеров и не менее шекспировской публики. Но и публика, и актеры понемногу перерабатываются — наивное отношение пора будет скоро признать отживающим и что же тогда достанется сознанию? Свойство всякого предмета мы определяем из наблюдения за действием его на окружающую среду. В этом смысле о Шекспире у нас понятия не имеют. Неправдоподобное зрелище гения в пустоте, явление возможное только в качестве символического эпизода — например, Мельхиседек18.

Впрочем, я преувеличил. Предшественники Шекспира удостоились уже внимания: о них имеется монография пр. Стороженко19, а театр Марло переведен полностью на наш язык. Из деятелей второго цикла, кроме Шекспира, сведения имеются об одном — В. Джонсоне20, отрывки из двух пьес которого («Падение Сеяна» и «Лиса») переведены. Остальное — молчание. Еще о четвертом цикле известно, хотя бы из любопытства к источнику пушкинского «Пира»21, но о третьем, наиболее богатом и интересном: нет ничего, кроме двух цитат Бальмонта в третьем выпуске «Северных цветов»22 и пересказа своими словами Вебстерова «Дьявола», мимоходом сделанного П. Муратовым в «Образах Италии»23, настоящая книга является началом попытки изменить положение, которое кажется мне недостойным ни моей страны, ни моего времени. Три драмы, представленные здесь суждению читателя, написаны драматургами, чья деятельность протекала в пределах третьего цикла Елизаветинского периода.

Драма Форда24 напечатана в 1633 году и тогда же представленная в 9 Дрёри-Лене (театр Феникс), написана, по некоторым данным, раньше. Драма Вебстера поставлена на сцене Глобуса в 1612 году, напечатана тогда же, а трагедия Тернера25 в 1611 году напечатана, о постановках ее знаем, что они состоялась «многократно во многих местах». Источником для задания интриги Вебстеровой драмы послужила та же флорентийская хроника, которая вдохновила и соответственную новеллу Стендаля26, — Тернер, по-видимому, сам измышлял интригу своих трагедий (до нас дошли только две). Есть, по-видимому, возможность установить фабулистический источник пьесы Форда, но для этого необходима биографическая экскурсия, а ее мы начнем с Вебстера и Тернера для упрощения дела. Потому что о жизни этих личностей мы не имеем ровно никаких сведений, мы не знаем, ни когда они умерли, ни когда они родились и единственными (но зато бесспорными) доказательствами того, что имена Джона Вебстера и Кареля Тернера не псевдонимы, являются их расписки: Вебстер расписывался в долговой книге одного из лондонских ломбардов четыре раза (один раз, как поручитель), а Тернер был, видимо, счастливее — он получил от Лорда-Камергера, подъемные деньги на командировку в Брюссель 23 декабря 1613 года в размере десяти фунтов. Вряд ли поручение его было из важных, а должность — высокой. Зато дед Форда занимал достаточно почетную должность — это был Лорд Верховный судья Пелхэм. О жизни Форда мы знаем сравнительно много и хотя день рождения, равно как и день смерти (по обыкновению) не известны, но крещен он был в Ильсингтоне (Девоншир) 17-го апреля 1586 года. По-видимому, по настоянию деда юноша Форд отправился изучать право в Лондон, было это в 1602 году. В Лондоне же прошла и вся жизнь Форда — профессия его была, в терминах нашего времени — юрисконсульство, свободное от дел время заполнялось литературной работой и беседой. Перед началом гражданской войны Форд вернулся в Ильсингтон, где и умер (дальнейшее — предание, приводимое Лэмбом27) окруженный заботами жены, детей и друзей, спокойно, как и прожил всю свою жизнь. В спокойствии последних лет жизни поэта можно усомниться, так как Ильсингтон и окрестность были настойчивыми прихожанами святого Георгия, а почитатели Михаила Архангела с такими не церемонились28. Этим объясняется большое число американизмов в речах фордовских героев — ильсингтонцы, выселившись в Америку, сохранили в целости говор, утраченный теперешними насельниками Северо-Западного Девоншира. Возможно, что теперешний автомобильный фабрикант сродни автору «Разбитого сердца». Когда Джон Форд приехал в Лондон — злобой дня было начавшееся во Франции движение, известное под именем восстания Герцога Оверньского. Знаменитый маршал Бирон29 только что уехал из Лондона, куда приезжал к Королеве за помощью и советом. Помощи он не получил, а совету, как известно очень картинному (голова Эссекса30 и 10 «сподвижников»), не последовал, поэтому наиболее интересным пунктом земного шара для лондонцев в 1603 году была Гревская площадь и за происходящим на ней следили с большим вниманием. Но раньше, чем сбылось пророчество венчанной девственницы — на Парижский эшафот взошли — Юлиан де Раваллэ и Маргарита ле Фоконье, брат и сестра, осужденные за кровосмешение. История их наделала в свое время много шуму на родине и естественно предположить, что в числе жадно принимаемых французских известий в Лондоне, не без интереса выслушали плачевную повесть, вскоре пересказанную Россэ31 (1615 г.) и настолько глубоко запавшую в сознание земляков, что через двести с лишним лет другой нормандец, не зная о своем предшественнике, пересказал повествование о кровосмесительной любви сестры и брата и их горестно трагической кончине32.

«Трагические истории нашего времени» Франсуа Россэ вышли вторым изданием в Руане в 1626 году — возможно, что эта книжка, попав в руки Форда и напомнив ему одно из первых впечатлений лондонской жизни, побудила к написанию трагедии именно на эту фабулу. В виду недоступности книги Россэ считаю небесполезным позволить читателю лично ознакомиться с новеллой. Внешнее сходство ничтожно, но некоторые частности могут быть сближены.

§ 3

Настолько мне известно, ни одна из трагедий Вебстера и Тернера переведена на материковые языки не была. Приведенная здесь трагедия Форда имеет французскую адаптацию, сделанную Метерлинком для театра l’Oeuvre. Переведены прозой сцены с непосредственным участием Джованнини, Аннабеллы и Путаны. Ричадетто, Ипполита, Донадо, Берджетто, Поджио, Филота и Гримальди не появляются на сцене. Вольтер не позволил бы себе произвести такую расправу над текстом писателя, который ему нравился: разбив чужую композицию (он тоже находил неприемлемым английский политематизм и считал необходимым перевод распространять и на форму), он принимал меры к восстановлению нарушенного равновесия33.

§ 4

Впрочем выбор Метерлинка не случаен: Форд оказал большое влияние на неанглийских лириков, ведущих свой род от Шелли, и увлечение которыми так характерно для передовых французских символистов. Автор Ченчи34 в разработке белого стиха примыкал к методам автора «Аннабеллы»35 и, как неизбежно в таких случаях (стих также повторяет 11 строение поэмы, как особь историю вида) и композиционные вопросы трактовал в том же духе. Вебстер тоже узнал бы своих потомков среди наших учителей. Эдгар По внимательно читал его итальянские пьесы — девиз Браччьяно36 помещен в герб великого и славного рода Монтрезоров (Бочка амонтильядо)37. Убийца Вильям Вильсон слышит слова, сказанные Корнелией братоубийце Фламиньо38, а окончание беседы Антонио и Эхо (Герцогиня Мальфи, действ<ие> V, сц<ена> 3) — «Never see her more» — естественно сократилось: птицы лаконичнее эхо39. Если мы вспомним раз мышления Уайльда о том, как отравлялись в дни Возрождения (Портрет Д. Г.40), то мы увидим, под чьим знаком развивалось это течение символизма. Влияние Тернера проследить труднее — пристрастие к интриге, его характеризующее, сближает его с теми современниками, метафоричность которых перенесена с диалога на действие: таких не мало. Наиболее популярный Конан Дойль, наиболее возвышенный Дж. К. Честертон. Не будем же неблагодарны, забывая об источнике, чьи воды не раз облегчали нам тягости невольного странствия.

§ 5

В настоящем переводе сохранены: число стихов подлинника — всюду; почти всюду (в пределах возможности синтаксического согласования русского и английского текстов) — движение стиха. Не желая порывать с традициями русского белого стиха, я не следовал переводимым авторам в пользовании дактилическими окончаниями, наращениями неударяемых слогов как в начале стиха, так и после цезур41. Недостатки перевода виднее мне, чем кому бы то ни было из будущих моих судей — этими недостатками я особенно дорожу. Я не стану привлекать к своему оправданию ни обстановку, в которой мне пришлось оканчивать перевод Вебстера, переводить Тернера и писать настоящий комментарий — обстановка эта наиболее подходящая для общения с высокими поэтами, не идет мне ссылаться и на свою профессию — в настоящее время она является наиболее распространенной среди всех цивилизованных и некоторых одичалых народов42, то, что заставляет меня любить слабость моего труда — это надежда на неудовольствие кого-либо способнейшего, раздражению которого я буду обязан освобождением от трудной и ответственнейшей обязанности продолжить настоящую серию.

Март – апрель 1916 года, р. Шара

12 КОРИНФЯНЕ. ПРЕДИСЛОВИЕ43

1. Сострадая читателям этой пьесы, должен сказать в свое оправдание, что писал ее44 не для чтения, а для игры актеров того умопостигаемого театра, который бы взялся ее поставить, и для внимания его не менее умопостигаемой публики. Льщу себя надеждой, что трагедия моя имела бы там успех, тем больший, (стоит только войти в область невозможного, а выбраться из нее так же трудно, как из болот замка Сен-Мишель45), что исполнителям полагалось бы читать стихи, как стихи, а не как прозу — принципиальное занятие немецких артистов и наших.

2. Впрочем, вина лежит, пожалуй, и не на лицедействующих, а помянутое прискорбное обстоятельство коренится в характере стихосложения, которым пользуются русские и немецкие авторы. Искусственность и извращенность обычной «лже-тонической» схемы стиха46 достаточно обнаружена экспериментаторами, как французскими, (Руссело, Веррье, Ландри), так и американскими (Скриптюр)47, и естественные попытки живой речи добиться звуковой выразительности естественности разрушают механизм стиха, не имеющего ничего общего с законами языка, действию этой схемы подверженного. Надо сознаться, что русская ударная метрика до последнего времени билась в петле, затянутой гелертами48 Тредиаковским и Ломоносовым49 в тот самый блаженный миг, когда изживаемая силлабическая система50 расширялась до практики того органического ритмования речи, какой мы видим в сущности там, где процесс протекал естественно (английское, польское, французское стихосложения).

3. Подвижность интенсивного слога внутри слова неизбежно приведет нас или к закреплению его места, или заставит по греческому образцу обозначать ударения. С развитием грамотности и приобщения читательству граждан всей территории российской эта необходимость естественно скажется, а типографское дело усложнится, если только язык наш не установит окончательно своей восходящей природы. Соображаясь с изложенным, я стремился строить метрику отдельных пассажей по сочетанию с некоторыми обиходными фразами, чья ритмическая структура задана повседневностью пользования. Полагаю, что мои «ударные ямбы» оказались размером достаточно гибким.

4. Ритмический протест по адресу автора «Медеи и Ясона»51, вероятно и послужил причиной избрания мной именно этой фабулы, развитие же ее находится в полной зависимости от словесного построения пьесы.

5. Необходимость трагического представления в наши дни чувствуется очень остро, и творчество некоторых наших современников очень сильно 13 затронуто этим обстоятельством. Должен указать на пример прекрасной деятельности В. Маяковского, чьи поэмы суть, собственно, монологи трагедий52. Малая склонность русских художников к морфоургическому53 и координированному действию, имеющая основание в условиях производства страны и вытекающем из них строении общества, сказалась в разрозненности этих совершенных частей неорганизованного целого. Трагедия есть, как никак, организм, образованный путем соподчинения (композиция) отдельных положений (музыкальных №№, эпико-патетических декламаций или фильм и т. д.) — заданной теме, распускаемой в фабулу.

6. Сопоставление прошлого, настоящего и будущего по своей примитивности, конечно, не «интересно». Однако интерес представления заключается не в мыслимой, а в изживаемой теме. А т. к. она изживается на пространстве малого времени и неизменного места, то, кроме световой игры, перемены костюмов и числа лицедействующих коллективное внимание аудитории должно ритмовать и последовательностью жизненных фактов, предъявляемых ей на подмостках.

7. В связи с тематическим содержанием и изложение трагедии ведется в методах французского классицизма, общеромантическом и футуристическом. Невероятный анахронизм, заставляющий архаических коринфян говорить по-русски, покрывает собой всяческий анахронизм более мелкий, оставляя за ним неоцененное преимущество возбуждения внимания и неоценимую прелесть неожиданности. Возражение на упрек этого свойства дано в тексте (строка 969)54.

8. Если трагедия прошлого осталась безысходной для Медеи55, безысходной помимо определенных преступных актов, имеющих для нее кафарическое значение56, то Ясон из этой, вышел в трагедию настоящего (ст. 1006)57 путем эротического ощущения полноты мига (стансы) и необходимости жизненного строительства (ст. 1305)58. Должен сознаться, что трагедия будущего, данная в образе Эгея, по композиционным условиям изложена менее подробно; разрешение ее (ст. 1122)59 покоится на тезисе К. Маркса: «только реакционер может гадать о будущем» (но т. к. мифологема Эгея нам известна, то его слова отбрасывают действие в подразумеваемое будущее время и обстановку; прием предварительно указан в ст. 56760).

9. А, впрочем, при всем моем уважении к просвещенности читателя, считаю не лишним напомнить некоторые общеизвестные вещи. А именно: Медея была дочерью Ээта, царя Колхиды и, состоя в родстве с Киркой (известной колдуньей, превративших одиссеевых товарищей в свиней), и сама была волшебницей. Когда Ясон, посланный в Колхиду волей дяди-узурпатора61 на добычу Золотого Руна, т. е. на верную гибель, собрал дружину товарищей по школе Хирона-кентавра (идеал кавалериста), бывшего 14 кроме того и врачом, и астрономом (он специально для Ясона вычислил место летнего солнцестояния в зодиаке — середина созвездия Рака, что послужило основой хронологии Ньютона62), снарядил длинный корабль (арго) и после долгих и многих приключений добрался до Черноморского побережья (Колхида у устья Фасиса — Риона), молодая Медея подпала обольстителю Ипсипилы (царица одного из островов на пути Ясона) и силой своего волшебства помогла возлюбленному выйти живым из ряда неисполнимых трудов, возложенных на него Ээтом. Когда дракон, охранявший Золотое Руно, был усыплен Медеей, и мех золотого барана снесен на Арго, она, естественно, не могла вернуться к отцу и бежала с Ясоном, захватив с собой своего маленького брата Абхирта. Когда царь Ээт направил за беглецами погоню всего своего флота, Медея изрезала брата на куски и побросала отдельные его члены с кормы Арго в воду, чем заставила Ээта из желания воздать должное погребение последнему отпрыску своего рода, заняться сбором растерзанного трупа и погоню прекратить. После убийства узурпатора-дяди, совершенного Медеей под видом омоложения крови, путем внутреннего вливания заведомо негодного препарата63 — супруги: Ясон и Медея, должны были уйти из царства Эсона и нашли себе место в молодом городе Коринфе, процветанью коего якобы во многом способствовали. После событий, образовавших фабулу моей трагедии (я позволил себе использовать то обстоятельство, что в различных версиях Ясонова невеста называется то Креусой то Главкой и внес от себя финал матримониальных затей этого героя64), Медея ушла в Афины к Эгею. Когда сын Эгея и Эфры — Фесей возмужал настолько, что мог, повалив скалу, указанную ему матерью, опоясаться отцовым мечом, своевременно заваленным этой скалой, т. е. сделался таким же сильным, как и отец, а затем, перебив по дороге много всяких злодеев, в том числе Синиса и Прокруста, пришел в Афины — Медея, предсказав Эгею смерть от пришельца, приготовила Фесею отравленный кубок, но Эгей, вовремя успев опознать заветный меч, опрокинул предательскую чашу. Дальнейшее пребывание Медеи при дворе Эгея стало невозможным, и она вынуждена была покинуть Афины. Что же касается ее пророчества, то оно сбылось в том смысле, что Фесей, возвращаясь с Крита, куда был отправлен с некоторым числом молодых людей в качестве ежегодной жертвы Миносу для каннибала Минотавра (которого он убил в Лабиринте… И Федра65, низойдя в Лабиринт гробовой — Вместе б выход нашла иль погибла с тобой) — забыла велеть переменить черные траурные паруса победного возвращения, а Эгей, не найдя сил пережить воображаемую гибель сына, утопился в море, получившем имя Эгейского. Жизнь его, таким образом, показана нам в последовательном ряде ожиданий будущего явления (приход сына, появление убийцы — гостя, появление паруса на горизонте) и, придавая ему 15 характер героя трагедии будущего, я не погрешил против мифологической достоверности.

10. Что касается до порядка, установленного мной при смысловой обработке всей словесной структуры, то, должен сказать, что метод, приложенный мной к выполнению композиции ритма, применялся и здесь в полном своем объеме, и я, например, довольно широко пользовался приемом цитации, столь, распространенном в афинской и елисаветинской трагедии66, только цитата применялась мной не в полемической, а в ассоциативной цели, как центр внимания и первый план смысловой перспективы. Так стих 595 впервые был произнесен Медеей Корнеля67, стихи 429 – 435 — Медеей Овидия68, вторая половина ст. 937 всецело принадлежит Пушкину69 и должна вызывать представление о, может быть, лучшей из существующих формулировок упоения длящимся мигом, а ст. 879 – 882 происходят из трагедии о Царе Максимилиане70, этой первой русской трагедии, изучение которой никогда не может быть достаточно тщательным, т. к. вместе со Словом о Полку она дает архетип и пролегомены всякой русской композиции ее рода.

11. Не считая возможным вводить злободневность в состав моей композиции, я, тем не менее, не прилагал особых усилий к тому, чтобы отгородить себя от жизни, в которой принимаю участие. Постольку, поскольку. Начатая в феврале 1916 и оконченная в июне 1917 года, пьеса, естественно, должна была включить в себя и впечатления, и суждения своего автора, чувства которого и их стойкое уподобление составляют настоящий субъект этой, как и любой, впрочем, драмы.

ПРОФЕССИОНАЛЫ71

Быть конферансье в наше время задача не трудная, основывать кафе и «живые альманахи с танцами», по-видимому, эпидемия.

И, увы она не идет на убыль, а еще менее склонна к исчезновению разновидность стихописцев, натасканных на революцию, так сказать профессиональных певцов ея. До последнего времени лауреаты такого стиля нам демонстрировали и провозглашали великого Блока (конферансье Иванов-Разумник72, увеселительное заведение «В грозе и буре»73, не смешивать с «Н. Морозовым»74), резво разводившего трепака по лужам крови75, теперь этот жанр окончательно должен процвести: Есенин76, Клюев, Орешин, Ширяевец77… А какие стихи? «И стихи, батюшка, великолепные, пальчики оближите», уверяет конферансье — «попробуйте — знаете, на всякий звук» и т. д.

16 Что такое наша революция — всем известно: борьба отчаянная и, пока, беспросветная, но ведь поэты не боятся «бури», «поэт всегда с людьми, когда шумит гроза» и пр., а в такое время, как не запеть, если…

Однако, где мы это, господа? На баррикаде или у попа в столовой? Христос с Богородицей и Миколой Святым Угодником так и сыпятся, так и бегают по ухабистым и разухабистым стихам певцов революционного чайного домика 1-го разряда.

«Кушайте, милостивцы — сливости с пенкой».

Это революция.

Вот

1) «От Байкала до теплого Крыма

Распесняется ржаной океан».

2) «На державу лазоревых стран

Мы помазаны» (Клюев)78.

3) «Там звездного хлеба

Златятся снопы» (Есенин).

4) «Будет веское в поле зерно»

5) «Собрано девками в кучу зерно,

Новые где-то скрипят возы,

Стонет от песен чудо-гумно,

Дома ребята твердят азы».

6) «Шумят золотые за хатой овсы.

Звенит золотая в полях казна».

7) «Поля, качаясь. Лоснятся.

Зерно идет к зерну» (Орешин)79.

Что и говорить — разлюли-малина, а не революция. Факты говорят, что она родилась в голоде и мечется в безкормице, но «поэты» ея поют другое; тем хуже для фактов.

Только почему это их революционный пафос так дружен с хромающими стихами, почему безмятежно развертывается коснейшая форма однопаузного трехдольника, двадцатилетней давности? Почему малейшая попытка построить свободную строчку дает скверную прозу вроде: «О Чудотворец! Широкоскулый и красноротый, приявший в корузлые руки младенца нежного — укачай мою душу на пальцах ног своих» (Есенин)?80

Нет, очевидно это не «отзвук» и тем более не «в воздухе пустом»: наш то слишком насыщен и криками, и кровавыми испареньями, и смрадом гниющих туш — такими сопелками его не всколышнешь, нечего зубы заговаривать, г-н конферансье. Сами изволите видеть, что это за люди:

— Придет «контр-революция» — кто первый «петушком, петушком» побежит за ея дрожками, на которых поедут Городничий и Хлестаков под 17 охраной Держиморды?81 Все он же, подлинный поэт.

В том то и дело, что не подлинный, а поэт «на случай», одописец революции и панегерист «сильной власти». Люди, уверяющие голодных, что они блаженствуют среди изобилия плодов земных, поющие «гром победы раздавайся»82 в нашей сегодняшней России, действительно способны, при первой же перемене декорации, переставить против шерсти пластинку своего граммофона. Это хорошо, конечно, потому что тогда слюнявые слова «народный поэт» и «профессионально-революционный лирик» будет читаться выразительней: «сутенеры анархии» и «альфонсы пролетариата».

К ЛИКВИДАЦИИ ФУТУРИЗМА. ЗАМЕТКИ83

I

Хозяйственная жизнь России в конце XIX века определялась противоречием между потребностью земледелия перейти от экстенсивных форм эксплуатации земельного фонда к интенсивному его использованию, требованьями народившегося промышленного капитала, все более подчинявшего себе капитал торговый, и политикой правительства, поддерживавшего свою финансовую систему путем повышения числа пудов вывозимого зерна, и свою власть — защитой политических форм, свойственных эпохам господства торгового капитала. Результаты такого противоречия между требованиями объективной действительности и субъективными опытами управления страной сказались: в деревне в форме крайнего обнищания, хронического голода крестьян и разорения мелких помещиков, в городе спазматическими подъемами промышленности и длительными кризисами: и финансовыми, и производственными. Разоренные и потомство разоренных осаждались в городе: они или выгонялись нуждой из деревни, или не имели возможности убежать в нее из разорившего их города. Общественная группа деклассированных интеллигентов численно увеличивалась с каждым месяцем. Самый характер ее комплектования изменился: раньше она пополнялась выходцами из среды, стоявшей в глазах ушедших из нее людей ниже той среды, в которую они попадали, порвав с вотчиной, теперь исход приобретал обратный характер. И дети дворян, пропивших выкупные платежи, и потомки мелких купцов, прикрывших «дело» или влачивших свои дышавшие на ладан предприятия по направлению к братской могиле концентрованного капитала, и родственники жертв банковских крахов, и 18 присные обанкротившихся пионеров промышленности не могли особенно восторгаться переменой своего существования. Новый уклад бытия казался им тяжким, перспективы были мрачные, политический режим, связывавший личную инициативу этих отщепенцев погибавшего патриархального быта угнетал их сознание, времена давно прошедшие казались им золотым сном, настоящее, было не верно и действительность слишком зыбкой, неустойчивой и неприятной, чтоб не подлежать скорому исчезновению. Они его призывали. Люди активного характера стали революционерами, пассивные, созерцатели пустились в мистику или в искусство. Если вспомнить, как они учились и какой преувеличенно филологический характер носила гимназия александровской эпохи, легко себе представить, что за характер имели литературные вкусы молодых поэтов того времени.

Привычка к лингвистической тренировке помогла им в легком усвоении чужих языков. Постоянное же пребывание под воздействием греко-римской словесности, обнаружив нестерпимую слабость поэтических форм, господствовавших среди продукций предшествовавшего поколения, заставило их учиться современной поэзии у иностранцев, стоявших и по психике (строй общества экономически депрессированной Франции 80-х годов был им ближе российского быта 60-х, чьи традиции тогда господствовали в качестве идеала) в более близком к ним отношении.

Бальмонт, литературный ученик, а впоследствии наследник поэтической популярности Надсона, скоро перешел от собирания неизданных стихов Апухтина к усовершенствованию некрасовского трехдольника84, совершенно испорченного «поэтами невыплаканных слез». Он ввел в него звуковые усовершенствования и пытался разнообразить достаточно убогий словарь предшественника. Новшества его особенными достоинствами не обладали, но по тому времени казались верхом виртуозности. Забывая, что аллитерацией является согласование пред ударной согласной, он считал однородным явлением слова «близко» и «буря», считая аллитерацией единоначатие. Это явление действительно существует в германических языках, где ударение привязано к первому слогу, но об этом ему в пылу новаторства думать было некогда. Ему надо было успеть еще наработать побольше длинных слов, и он усердно принялся производить отвлеченные существительные от качественных прилагательных. А затем с остатками патриархального коллективизма надо было поскорей покончить и развернуть тот индивидуализм, который выработался в период нарождения промышленной Германии и, кажется, навсегда будет связан с именем Ницше. Работа была не особенно трудная, и легко, сравнительно, воспринималась; удача вносила оптимизм и жизнерадостность в надсоновский, исправленный и подкрашенный метр. Другим было трудней.

19 Их жизнерадостность стала проявляться потом. Сначала это была определенно мрачная компания. Да и было отчего. Не сегодня-завтра последние остатки земли продаст государственный банк или родители последнего капитала решатся, либо глава семьи не дотянет до пенсии. Все было так превратно в этой юдоли скорби. Привычный быт умирал, мистика и спиритизм находили благоприятную почву у людей, обиженных временной действительностью настолько, что приходилось искать утешения в вечности. Некоторое здравомыслие мешало деятелям начального символизма договориться до Страшного Суда. В лице некоторых своих представителей они даже пытались анализировать причины происходящего в обществе, где живут не от тех благ,

что из почвы идут.
Так кончаются лики столетий,
Самородные лики грядут85.

Зато последователи из молодежи прямо и определенно поставили вопрос о необходимости приготовиться к светопреставлению. Андрей Белый, происшедший от Бальмонта в той же мере, как сей последний возник из Надсона, но совершенствовавший манеры учителя, как Брюсов улучшал Случевского, — Андрей Белый в содружестве Александра Блока легко отожествил экономический перелом с тем концом всемирной истории, о котором так многозначительно прорицал великий философ русских восьмидесятников Владимир Соловьев. Вскоре такая тенденция стала господствовать. К ней легко примкнула и старая гвардия бывших надсонианцев. Мережковский, Минский затянули ту же песню, и Вячеслав Иванов прибавил ладану в этот новый «костер мирового слова». На этом довольно сошлись и старшие, и младшие богатыри символизма. И те, и другие, за исключением, если не ошибаюсь, В. Брюсова, мира не принимали, а в какой форме его не принимать — было дело второстепенное, тем более, что мир Николай-второйской России шел навстречу прорицателям. Правитель страны решил одним выстрелом повалить двух медведей: завоевание Манчжурии, с присоединением Кореи, Монголии и вассализацией Тибета, с японской контрибуцией, спасало систему хищнического земледелия и открывало ценные возможности именитому купечеству российскому.

Надо ли напоминать о той стремительности, с которой символисты ринулись воспевать сперва овладение Тихим океаном, потом и революцию: оба понятия отожествлялись с их эсхатологическими чаяниями. Не успел этого сделать только новоявленный тогда Михаил Кузьмин, но этот поэт имел самостоятельные пути к общему неприятию мира. Это был эстетический гедонизм и коллекционерство. Оно подразумевалось у старших, но не выговаривалось, считаясь делом слегка зазорным. Нужны 20 были опыты филологического коллекционерства Вячеслава Иванова, чтоб любовь Кузьмина к раритету стала простительной и закрыла исхищренностью фразы усовершенствованную систему Бальмонта. Круг символизма определенно замыкался. Революция удалась столь же, как и покорение Азии. Проклятый мир не провалился, надежды на Страшный Суд лопнули. Оставалось принять мир или повеситься. В аудитории символистов многие избрали второй путь. Сами же они, к чести их будь сказано, предпочли первое. Но как быть с почтенной публикой, — море-то ведь не загорелось? Публика сама переменилась.

II

Не вдруг, конечно: вдруг ничего не делается, и это обстоятельство помогло символистам отпраздновать победу. Их стали читать, хотя критика еще поругивала. Подросли те мальчики и девочки, которых родители в свое время бранили за предосудительное чтение «негодяев» (термин, которым «Вестник Европы»86 характеризовал Бальмонта и Брюсова), «смрадное идиотство» (определение гамсуновского «Пана»87 в «Русском Богатстве»88) и культивирование «непроглядной скуки» (отзыв В. М. Фриче о «Саломее» Уайльда89). Они образовали восторженную аудиторию своим учителям и наперебой раскупали их книжки, благо деньги у них завелись. Это заставило символистов пересмотреть вопрос о негодности мироздания. Трудно ведь человеку не принимать мира, который печатает и покупает его произведения, тем более, что за эпидемией самоубийств началось повальное принятие российского быта и даже более того.

Случилось же это вот как. Сорвавшись на попытке ограбить Азию, имперское правительство, во спасение своей финансовой системы, вынуждено было пойти на поклон к западному капиталу. Аграрные события пятого и шестого года понизили средства баланса утекающего по процентам золота и вывозимого для его возвращения зерна. Понадобились новые займы и их гарантии. Двери для ввоза иностранного капитала пришлось приоткрыть, а он оказался промышленным и потребовал для себя большей свободы. К тому же и местная денежная концентрация, вследствие спешной продажи беспокойных земельных угодий, вела к усилению индустрии. Банки были консолидированы, связаны с иностранными предприятиями этого рода и перестали лопаться. «Сбережения» попадали в верные руки, усложнившиеся имущественные отношения давали хорошую пищу деятельности юристов, техники не могли пожаловаться на безработицу, служба в банках и различного рода конторах была много выгодней государственно-чиновничьей карьеры: вообще свободные профессии оказались делом удобным и достаточно 21 удовлетворительно обеспечивали мелкую буржуазию города, чистую публику, читателей книжек.

Они не только приняли мир, но даже стали считать нехорошим делом его неприятие. Больше того, это неприятие становилось им совершенно непонятным, отрицание быта, проповеданное символистами, тоже не могло находить у них сочувствия. Конечно, быт комедий Островского был для них не нужен: но это ведь была только история, недостаточно далекая, чтоб стать курьезной: нечто вроде неприятного воспоминания.

Проходившая ускоренным темпом перестройка жизни заставляла будущих поэтов современности отзываться на изменения среды с большей поспешностью и большим радикализмом, чем это делали старшие. Правда, их еще не печатали, и рукописный текст можно было переработать при случае, но внутреннюю работу для такой операции, тем не менее, проделывать приходилось. У человека искреннего, а мы говорим о поэтах, подобное занятие не может протекать безболезненно: нужно оправдание, хоть в собственных глазах. Оно не замедлило отыскаться: зверь, как известно, бежит на ловца.

То было время, когда Лоренц90 доказывал свою с тех пор знаменитую теорему и ныне препрославленный Эйнштейн подавал Берлинской Академии наук свой первый меморандум по теории относительности. Популярные изложения этих новинок стали самым дорогим для молодых поэтов открытием. Эта молодежь не знала еще тогда, что ей придется принять имя еле возникавшей в Италии школы91, о существовании каковой в России осведомлены не были. В. Хлебников и Д. Бурлюк именовали себя попросту импрессионистами и печатались впервые в ультраэстетском издательстве Бутковской92, тесно связанном с таким новаторством, как «Старинный Театр»93.

В. Хлебников, как бы к нему или, верней, к его поэзии ни относиться, является родоначальником всей новой, недавно, а теперь всей современной русской поэзии (не исключая и творчества Демьяна Бедного, хоть я не сомневаюсь, что известный применитель свободного стиха будет крайне изумлен сообщением о такой своей наследственности). Одной из замечательнейших сторон его действия надо считать то обстоятельство, что техника его не претерпела почти никаких изменений со времени его первых напечатанных работ. Да и повествовательно учительная часть тоже.

Мысль об относительном значении времени приобрела у него характер навязчивой потребности обосновать собственную теорию совпадения двух точек в этой форме познания. Относительность всякого суждения привела к необходимости обосновать практически доказательство относительности всякого понятия и повела к маниакальному упражнению в придавании 22 любому корневому реченью всевозможных значимостей. Относительность всякого восприятия и ответной на него реакции побудила предпринять работу над созданием всеметрического ритма. Так как это была первая попытка и притом, как видите, довольно всеобъемлющая, то метод ее реализации должен был и естественно стал крайне примитивным. Разложение символизма, ставшее общедоступным методом и упрощенным трафаретом стихописания, могло только способствовать наименьшему сопротивлению новой поэтической линии. Она у Хлебникова пошла от того угла символистской печки, где был приклеен голубкинский барельеф Вячеслава Иванова94, и недаром его литературный импресарио Д. Д. Бурлюк в свое время портретировал ивановского вульгаризатора Сергея Городецкого95.

Грамматические опыты Хлебникова имеют прецеденты эстетического порядка в работах названных поэтов, его архаизм отмечен их наследственностью и без них был бы невозможен. Его относительность может быть (и бывала) обернута как непринятие мира, — на то она и относительность.

В смысле построения понятий примитивность метода была явной. Брался любой корень, грамматика третьего класса гимназии, ч. I. Этимология раскрывалась на главе о суффиксах и к избранному для операции корню приписывался этот материал. Таким же путем использовались флексии96 и приставки. Это называлось словоновшеством. Так как часть этой семантики претендовала на вытеснение из русского языка «безобразных варваризмов», то речь Хлебникова приобретала весьма диковинный вид и казалась ультраархаичной.

Ритмическое единство достигалось так: в стих набивали возможно большее количество нейтральных или односложных слов, ударяемость которых оставалась под сильным сомнением, а последующие строчки писались уже в другом метре.

Все это было, как легко усмотреть даже из столь беглого изложения, далеко от теорий Ф. Маринетти. Все это было очень примитивно и наивно. Но именно эти качества привлекли к Хлебникову сочувствие молодежи, впечатлительность которой была утомлена до отвращения утонченным педантством символистов, непосредственным продолжателям коих предоставлялось разлагаться и умирать под различными замысловатыми эпитафиями в роде Акмэизма97, Интуитивизма98, Эолоарфизма99 и прочих фракционных заглавий эпигонной поэтики. Молодежь взялась разрабатывать хлебниковский хаос и придавать ему космическое подобие при помощи собственных вкусов и привычек, приобретенных от того символиста, какой данному молодому больше нравился. Никто футуристом еще не назывался. Этого забывать не стоит.

23 Игорь Северянин100 был человек невежественный вообще и лингвистически невежественный в частности. Итальянского он не знал, переводов Маринетти на русском языке еще не было, но ему хотелось «называться» чем-нибудь. Футуризм он связывал с личной будущностью и к мало вразумительному для себя иностранному речению прибавил приставку эго. Теория словоновшества у него развивалась тоже, главным образом, за счет приставок; немного меньше он словотворил в области построения глагола от существительных; особенно эффектный результат получался от такой операции с варваризмами, и вот в этом месте и начинается расхождение двух ветвей молодежи после седьмого года.

Наивность и примитивность эго-футуристов была не меньше, чем у Хлебникова, но она была свободна от последних колебаний мировоззрения: они пришли поздней. Революции они не переживали, и реакция к ним не относилась. Мир можно было принимать безотносительно, он был хорош и сам по себе, как есть. Надо помнить, что внешность наших городов к тому времени изменилась: символисты еще ездили на конках и детские впечатления говорили им о Старых Рядах в Москве и о славных временах питерского Щукина Двора, о стеариновых свечах, о плоских горелках керосинового освещения и прочей российской серости, от которой приходилось утешаться греко-римскими красотами. Но школа современников Игоря Северянина уже не была Толстовской гимназией, и богиня Афродита имела над их конкретной фантазией меньшую власть, чем лакированные ботинки и не менее лакированный лимузин. Поэтизирование этих домашних предметов оказалось делом нетрудным. Почва была подготовлена Михаилом Кузьминым. К нему Игорь Северянин относится, как Хлебников к Сергею Городецкому.

Что касается до ритмической характеристики первого русского «футуриста», то надо сказать, что она последовательно противоположна хлебниковской: в противоположность старшему поэту, Игорь Северянин разнообразит свой трехдольник накоплением большого количества многосложных слов; Этот метод оказался удобнее, стих более плавным и удобочитаемым, место ударного слога находилось легче, и читателю не приходилось его разыскивать, переворачивая строчку на все лады. У Игоря Северянина нашлось более последователей, чем у Хлебникова еще и по этой формальной причине.

Но реакция против несовременности символизма потребовала и переработки поэтического словаря. Людям, которым прилично жилось и которые стали довольствоваться внешним миром, естественно было принять и язык внешнего мира: приближение поэтической речи к повседневному разговору стало одной из задач молодых. На этом пути имелся опыт Кузьмина. За ним пошли, но исправляя и дополняя.

24 Исправлению подлежали остатки миронеприятия, имевшие выражение в стилизации и ретроспективности кузьминской поэтики. Каким бы эстетическим гедонистом ни был автор «Крыльев»101, безоговорочное принятие действительности, а тем более ее прославление, по его времени было делом слишком зазорным. На все эти проказы он накидывал флер историзма, этой торговой марки XIX века, а если решался говорить о прелестях современности, то делал это прикрываясь курьезом и опять же стилизацией современности, под, скажем, XVIII столетие. Потом можно было прибавить мистики, которая у символистов покрывала и оправдывала решительно все. Для десятых годов такая жертва была не нужна. У них был свой стиль, и лучшего они не хотели.

Высокая пудреная прическа маркизы была легко и безболезненно заменена модной шляпкой кокотки, «шабли во льду, поджаренная булка»102 — «ананасами в шампанском»103, страсбургским пирогом и таинственным «коктеблем», очевидно, происшедшем из скрещения коктейля и летней резиденции поэта Макса Волошина104. Если героини Грааля Арельского105 находили удовольствие в распивании эклера, то и читатель, особенно провинциальный, радовался возможности их устами это твердое тело лить. «Все только мелочи», — как писал когда-то Михаил Кузьмин. Это могли бы повторить за ним молодые фланеры губернской улицы, покинувшие кинематограф, где два часа под ряд предавались изучению быта высшего света на 20 тысячах метров картины «В когтях развратницы или герцогиня Пантера. Серия Белых рабынь».

III

Должно ли напоминать, что Игорь Северянин оказался поэтом одной книги? Что усовершенствованный им стих Кузьмина, усовершенствовавшего Бальмонта, порожденного Надсоном, скоро застыл в формуле найденного новшества и слишком поспешно, слишком заметно стал выравниваться в самый неусовершенствованный трехдольник? Стоит ли напоминать, что именно в поэзии эстета Игоря Северянина, первого, кто решился ввести ругательную полемику с Надсоном в стих, этот самый стих перестал существенно отличаться от техники Надсона? Что с ним это случилось значительно скорей, чем с А. Блоком, — это известно каждому его читателю, но не всем понятно.

А причина была та, что со времени выступления Хлебникова, прошел порядочный срок, и промышленный подъем решительно начинал обнаруживать свою искусственность: все эти иностранные предприятия, гарантированные займы, стратегические дороги и экспортные конторы основывались не для настоящих потребностей населения, которое продолжало в большей своей массе беднеть и разоряться. Столыпинские 25 мужички никого не обманывали, кое-кто начинал тревожиться. Поэтому появление Владимира Маяковского на эстраде перестало казаться явлением исключительной возмутительности, и этого великолепного декламатора стали слушать и как поэта.

В ряды интеллигентов он попал путем шестидесятников, но в противоположность им от такой перемены обстановки в восторг не впал. Более того. Городские прелести, очень остро ощущавшиеся его молодыми чувствами, были для него источником великих и всяческих огорчений, терзаний и той обиды, которую не прощают врагу при жизни, да не всегда забывают и после его смерти.

Ранние вещи этого неплодовитого поэта (он читал много и поэтому кажется, что им написано не меньше Брюсова) обнаруживают сильное влияние Блока. Это характерно: Блок был одним из наиболее бесплотных символистов и наиболее усердным непринимателем мира, даже обходясь без санкции Второго Пришествия. Только Маяковский проявлял больший темперамент, и его требования к Прекрасной Даме были гораздо определенней, чем у Блока, а огорчение развертывалось не в тихую грусть, а в бурный протест, переходивший в протест социальный.

Игорь Северянин был хорош на первых порах, он будил аппетит, а потом приходилось жаловаться Маяковскому, и его влияние на северянинцев росло не по дням, а по часам. Формально, пока молодые люди были еще слишком смирны, чтоб идти за ним по пути протеста, и утешались в других местах: им этого хватало, как и «новой метрики Маяковского», основанной на совершенно небывалом в российской поэзии начале — зрительном. Все гениальные вещи просты. Ударная сторона помянутой метрики особенных усложнений не представляет: она проще и способа Северянина, и методики Хлебникова, к чьей группе примыкал Маяковский. Последний убирал иногда один — два слога из стиха, иногда прибавлял в него столько же. Использование Хлебниковым односложных речений в рифме широко применялось Маяковским для образования этих украшений стиха из групп слов, среди которых только одно несло ударение, место какого определялось по тому целому слову, которое было срифмовано с этим коллективом. Так в рифму попали предлоги и наречия. Но главное новшество было не в том. Маяковский плохо соображал насчет знаков препинания, а стих у него был декламационный. Чтобы отметить перерывы чтения, пришлось заменить предательские запятые, точки и прочие — пробелами и постишной106 остановкой. Типографически это выглядело так ново, что на это нельзя было не наброситься.

Так поступил Вадим Шершеневич107, следуя примеру своего альтер эго — Константина Большакова108. Шершеневич был, не в пример прочим, человеком образованным и начитанным: он, по-видимому, первый прочел 26 Маринетти, чьи манифесты тому времени были напечатаны по-французски у Сансо109, за счет автора, раздарены с нежными надписями по всему Парижу, и их бесчисленные экземпляры покрывали Сенскую набережную110 в течение целого сезона. Провинциальная затея не могла иметь успеха в столице, но в провинции, какой являлась Россия, еще не признанная официально за колонию (это было в будущем и на то потребовались героические усилия русских патриотов), дело пошло.

Тем более, что надо было новизны и перемены во что бы то ни стало. Жизнь развивалась с такой быстротой, что даже продолжатели Андрея Белого в «Лирике»111 чувствовали в этом потребность; по признанию одного из них, в будущем ясно обозначались дыра и труба.

Культ скорости, провозглашенный Маринетти, быстро был усвоен молодежью, а также и новой аудиторией. Начался медовый месяц футуризма. Ругать его переставали даже в толстых журналах кадетов, а публика раскупала любую макулатуру с его штампом. Авто-хозяева и автопоклонники понимали прелести динамизма: это, впрочем, было единственное из проповеди Маринетти, нашедшее себе применение в русской, так называемой футуристической лирике. Впрочем, она не только не следовала законодателю Миланской школы, но и находилась с ним даже в вопиющем противоречии112.

Действительно, боевым лозунгом лиризма итальянского севера, переживавшего буйный и менее искусственный, чем в России, промышленный подъем, было отрицание всякого архаизма и даже всякого пассеизма, в чем бы и где бы он ни выражался. Хлебников был до последних пределов архаичен и по языку, и по привязанности к древнерусским сюжетам, и по преданности истинно русскому синтаксису. Деревенские мотивы были запрещены итальянцами: они преобладают у Хлебникова, процветают у Игоря Северянина и украшают творчество поэтов Центрифуги113 — издательства, основанного левой группой «Лирика» и ставшим оплотом позднего вида русского футуризма. Любовные мотивы были очень энергично отвергнуты учениками Маринетти, и читатели Лачербы114 могут вспомнить открытое и коллективное письмо Маринетти, Карра и К-о, обращенное к Арденго Соффичи, заподозренному в такой ереси, хотя он непосредственно и не писал про любовь, а только про меланхолию. Весь наш футуризм, за единичными исключениями, сплошь эротичен. У позднего футуриста С. Боброва любовная лирика иногда уступает место философии: для итальянского движения это означало попасть из огня в полымя, метафизика была предана позору наравне с любовью, природой и архаизмом. Междометие, которым так широко пользовались миланцы, заполняя им целые четверостишия (Нодье кстати сказать, составлял из этого рода речений целые главы), было принято в 27 обиход только Вадимом Шершеневичем и то эпизодически, и то в 1915 году, когда идеология русского футуризма совершенно обнаружила свою оторванность от кузенов.

Влияние российской биржи не проникало вглубь мелкой буржуазии города, и поэтому, если последняя и была в общем довольна создавшимся положением, довольна до полной потери желания революции, с которой она до <19>05 года так мило заигрывала, то довольство это было совершенно пассивно: жертвовать собой за поддержание существующего правительства она ни в коем случае не собиралась, а личному ее благополучию угрозы еще не было. Поэтому она, в противоположность северо-итальянским одноклассникам, не была ни шовинистична, ни империалистична: она хотела только, чтоб ее не трогали. А когда это случилось, то первое ее негодование обратилось на нарушителей спокойного пищеварения в этом лучшем из миров.

Но немцы пробыли в роли злодеев очень недолго, — ровно столько, сколько потребовалось мобилизационным отделам времени для рассылки призывных повесток большей части городского населения. Тогда война стала ужасом и мерзостью. Патриотизм перешел в самоокапывание, идеология новой России путем Земгора115 процвела. И в то время, как последовательные итальянские футуристы, а таких там оказалось большинство, записывались добровольцами во французские полки (Италия еще не выступала) и агитировали за участие своей страны в великолепной потасовке — наши футуристы писали и читали пламенные проклятия войне. Исключением был В. Шершеневич, но он был особенным футуристом, да и его классовый антураж был несколько иным, чем среда поэтов, добывавших себе пропитание проводкой электрических звонков, в свободное от музы время.

После изложенного мне, вероятно, не придется слушать упреков за то резкое различие, какое я делаю между двумя поэтическими школами, имеющими общее имя, покрывающее совершенно различные приемы и тенденции, основанные почти одновременно, независимо друг от друга, и порожденные подобными, но не одинаковыми условиями экономического развития двух молодых в хозяйственном отношении стран.

IV

Повышение личного благосостояния мелкой городской буржуазии бросалось всякому, даже не особенно внимательному наблюдателю быта русского общества в первые шесть месяцев войны. Многим стали доступны такие вещи, о каких им раньше и думать не приходилось: та некоторая оппозиционность, которая намечалась еще в рядах упомянутой общественной группы на первых порах военного бытия, быстро исчезла, и 28 так называемые общественные организации из оппозиционных нечувствительно превратились в архиверноподданные. Роскошь и цветистость городского быта, поэтически преувеличиваемые довоенной риторикой северянинцев, сделались приятной действительностью. Когда процветают идеалы поэта, процветает и поэт.

Так русский футуризм сделался явлением принятым, приятным и в лице одной из своих фракций — даже любимым проявлением словесного искусства. Симпатии распространились и на смежные группы, хотя не всем они совпадали с петербургским бардом в своем отношении к действительности. Игорь Северянин очень хорошо определял свое отношение к серым героям, и восторги его перед наступающими победоносно на Будапешт не мешали ему откровенно признаваться, что сам он не намерен предаться подобному занятию. Разве только, когда все они будут перебиты. Да и то — предложение почтенной публике вести ее на Берлин делалось в форме, не допускавшей сомнений в отказе от такого самопожертвования со стороны симпатичного мужчины. Других не очень слушали, не очень понимали, но принимали к сведению по доверенности Северянина. Потом стали заниматься и ими.

Я уже говорил, что злоупотреблять можно всем. Правительство последнего императора злоупотребило многим, в том числе и эмиссией бумажных денег и возможностями эвакуации канцелярий из оставленных территорий, добившей довоенный транспорт, и терпением христолюбивого крестьянства. Положение портилось, жить становилось трудней, а вкусы уже успели развернуться, аппетиты стали шире, инициатива к личному обогащению давала слишком приятные результаты, чтоб не стать качеством ценным и почитаемым. Вы помните оргии спекуляции, справлявшиеся во всех крупных российских центрах в 15 и 16 годах? Вы помните кабацкий разгул и вызывающую роскошь кофейных заседаний и театральных разъездов? Если она не била в нос первое время, то потому, что контраст положения других слоев общества на улицу еще не был вынесен. Но когда хлебные и сахарные хвосты, выраставшие у лавок с четырех утра, пересекли поезда разъезжающихся по домам жизнелюбцев, тогда для понимающих стало ясно, чем кончится это беспечальное житье, и жестокие слова Маяковского нашли себе оправдание во взволнованных чувствах некоторых современников. Отмахиваться можно было еще временностью явления и, сваливая все на войну, ожидать и призывать ее окончание, как всеисцеляющий бальзам: поэзия С. Боброва выполняла эту функцию с высокой добросовестностью и непоколебимой убежденностью в своей правоте. Некоторый налет парадоксальности мешал несколько ее широкому распространению, в ней усматривали, пожалуй, по тому времени, кое-что от символистского неприятия мира, но ошибались — поэт 29 этот не отставал от сознания своего класса, а опережал его, кажется, бессознательно.

Потому, что эта группа не переменила своей манеры при крушении монархии, самое крушенье в первые минуты было понято, как ликвидация войны, приветствовано в качестве такого предвестника, но потом благовещение не состоялось и было даже признано ничтожным и не происшедшим. Появилась опасность большая, чем внешний враг. Благополучию мелкой городской буржуазии, пробравшейся к власти, угрожала сила, которую недавно наш общий друг Ллойд Джордж116 определил, как опаснейшую гуннов. С ней надо было бороться, но расхлябанность, пьянство, кокаинизм и проституция, небывалой широты и шикарности, сделали свое дело. Вместо борьбы процвела пассивность и желание наглотаться всем, чем можно, с наибольшим разнообразием и наивозможнейшей быстротой.

Когда волны потопа несколько осели и «родному русскому слову стало опять дело до стихов»117, литературный мир оказался в довольно странном аспекте. Любимые устои поэзии тех толстых журналов, которые в представлении российского мещанства олицетворяли собой литературу вообще, все эти Андреевы, Куприны, Бунины и вообще — пропали, сгинули, испарились на сторону белых, — в пределах республики советов остались люди, толстому журналу неведомые. Поэзия успела уже стать футуристичной.

И чем более развивалась перестройка, предпринятая Рабоче-Крестьянской властью, тем шире разливалось влияние футуризма118. Он нашел питательную среду, для своих прогрессивных элементов в окружающей его действительности. Когда футуризм объявлял, что его задача не в создании совершенных немедленно произведений, а в подготовке оснований для будущей поэзии, он находился в полном соответствии с той жизненной программой, которая все усилья направляла к созиданью будущего общества, когда события общественной жизни менялись и следовали друг другу с калейдоскопическим разнообразием и кино-быстротой. Футуризм находился в области своей, излюбленной динамики, когда язык переполнился новообразованными словами и построение их вошло в привычку, требующую уже теперь введения ее формул в систему грамматики. Футуризм мог видеть в этом явлении реализацию своих исконных заявлений и требований о словоновшестве и словотворчестве. Технически и формально поэзия стала футуристической.

Тем не менее положение футуризма до смешного напоминает положение его врага символизма, после шестого — седьмого года нашего столетия. Он не признан только теми самыми людьми, которые в свое время не признавали и его предшественника, он распространен в той же мере, как 30 и тогдашний символизм; но, как и тогдашний символизм, подвергается фракционному дроблению, в его собственной среде возникают внешне тожественные ему по технике группы поэтов, претендующие на звание новых школ, провозглашающих разнообразные, но быстро забывающиеся программы и определенно отмечающие, что футуризм, как литературная секта перестал существовать, а как литературное движение — разлагается.

V

Что общеприемлемость какой-нибудь доктрины уничтожает возможность сектантской ее защиты — понятно. Трудней объяснить себе причину разложения победившего литературного метода. Надо обратить внимание на ту среду, из которой вышли, в которой работают и к которой обращаются современные поэты.

Искусство принадлежит к ценностям культурного ряда, а культура создается в результате организационной работы многих поколений господствующего класса. Пролетариат, ныне осуществляющий свою классовую диктатуру, еще слишком мало времени находится у власти для того, чтобы создать свою науку, свое право, свою этику, свое искусство. В этом смысле он еще потребитель. Производят искусство остатки низверженных классов, главным образом, все та же мелкая городская буржуазия. Ее представители и создают стойкие подобия своих чувств, передавая эти модели тем, кто в них нуждается. Что же это за чувства, как живется теперь этой общественной прослойке?

В подавляющем большинстве — плохо ей живется. Не все пристроились на пайковые места, жалованья не хватает, еженедельно грозит выселение, мобилизация того или иного свойства, ежедневно приходится изворачиваться как для избежания помянутых опасностей, так и для простого добывания пищи и дров. Последнее до сих пор невозможно, почти невозможно в легальных пределах, предпоследнее только недавно стало легализованным, под именем покупки излишков. Отсюда, конечно, оппозиционность существующему порядку: дискуссионно-политическая оппозиция: меньшевизм, анархизм, меньше-эсэровство, чуть больше кадетство, еще больше черносотенство и самый неожиданный антисемитизм (до смешного заразивший даже евреев); поэтически: непринятие мира, вообще, существующего пафоса господствующего класса в частности, то есть аполитизм, ненависть к принципу организации: принципиальный индивидуализм, своевольничание; внеполитичный протест — апология бандитизма и упоение рассказами о разбойничьих подвигах; неприятие господствующей идеологии; протест против рационализма — мистика, демонстративная религиозность, появление в стихах и прозе такого осмеянного футуристами литературного персонажа, 31 как небезызвестный Господь Бог и многое в том же роде. Особенно интересна одна подробность в современном укладе жизни исследуемого общественного явления: большинство этих людей живет старыми запасами, распродавая уцелевшее от реквизиций, переселений, вселений и уплотнений имущество, приобретая на него предметы питания, то есть непрерывно съедая свои средства существования без возможности и надежды пополнить их чем-либо новым в том же роде: такое новое перестало производиться в Р. С. Ф. С. Р., его можно найти только за ее пределами, и крик: «в Москву, в Москву», сменился воплем: «за границу» или даже «в никуда».

Мне пришлось привести не случайно заголовок книги одного талантливого имажиниста119, среди продуктов распадения того литературного течения, которое внешне как бы одержало победу на всех фронтах, а теперь умирает, потому что исчезло из его питательной среды то отношение к собственному быту, которое его породило и поддерживало его существование.

Вопреки всем нападкам имажинисты — явление органически связанное с настоящими условиями существования мелкой городской буржуазии. Пусть техника их стихов — футуристична, пусть большая их часть была в свое время в рядах футуристов, пусть некоторые критики обличают их в сплошном или систематическом присвоении до них написанных строчек, — мы знаем, чем живет и питается современный обыватель, мы знаем, какое участие принимает он в производстве страны, мы знаем, как ему приходится использовать нелегальное распределение краденных продуктов для поддержания своей жизни, и поэтому литературные хищения имажинистов только доказывают их своевременность и органичность. Они последовательны и в методах своей издательской деятельности, сплошь нелегальной, и в способах Сухаревского распространения своей литературы. Они являются истинными представителями чувств и идеологии всех совбуров, совбарышень и совспекулянтов, не только в шершеневичевском аполитизме, не только в мариенгофской эротике или кусиковской экзотике, но и в есенинской религиозности, в его разбойничьем пафосе, столь милом сердцу любителей кулацких восстаний, и… сердцу бывших народников, ничего не забывших из времен своей грешной молодости и ничему не научившихся в этой области от партийных билетов, украшающих ныне их почтенную старость.

Тот факт, что наряду с этой старшей группой эпигонов футуризма продолжают возникать, образовываться и почковаться все новые поэтические секты, показывает, что окончательной формулы, объединяющей чувства обывателя, еще не найдено. Жизнь его слишком беспокойна и превратна, чтоб в ней могло что-нибудь основательно 32 отстояться. Дальнейшие события в области этой поэзии зависят от характера ближайшего развития нашего производства и от тех изменений, какое оно внесет в современный уклад городского быта.

VI

Ошибочно было бы противопоставлять этому течению группу, известную под именем пролетарских поэтов, в самом титуле которых имеется некоторое недоразумение. Люди, ее образующие, вышли из рабочей среды, но рабочими быть перестали по большей части вот уже несколько лет. Живут они не на фабриках, непосредственного участия в производстве не принимают, и по роду деятельности должны быть отнесены к лицам так называемых свободных профессий, то есть все к той же городской мелкой буржуазии. Конечно, они недавно в ее рядах, конечно, они — считают, что их теперешнее положение выше того, которое они занимали раньше, — не станем с ними спорить по этому поводу, а примем к сведению такой факт и тогда мы увидим, что отношение к происходящему у них должно быть диаметрально противоположно отношению имажинистов, ничевоков, презентистов, экспрессионистов, ледоколистов, ваграмофлейтистов120 и прочая, и прочая, и прочая.

Оно и является таковым: среда, их питающая, то же иная: это та группа старой и новой интеллигенции, которая ведет ответственную и натурпремированную работу, обеспечена жилищем и топливом, в услугах спекулянта не нуждается, личного запаса всяких предметов обмена не имеет и ни переселений, ни мобилизаций поэтому не боится. Она основательно погрязла в канцелярии и потому обюрократилась, и потому очень ревниво относится ко всякой критике, особенно печатной. Ее оптимизм очень искренен, и не ее вина, если он носит официальный характер. За краткостью своего довольно уединенного существования, она не успела создать культуры, как не успела создать достаточно ощутительного производства. В последней области мы еще находимся в периоде овладения продуктами капиталистического строительства и живем в них, как в реквизированном особняке. Общественный слой, о котором я говорю, еще очень тонок, неоднороден, люди его образующие принесли с собой остатки своего прежнего быта и его навыков, чувства их могут быть объединены и обобщены только в области политики. Перегруженность работой не оставляет им достаточно свободного времени для общения с людьми, а если такое и удается осуществить, то производится оно в узком и тесном кругу товарищей по работе: люди других социальных группировок слишком неприятные собеседники, да и политически опасно их к себе подпускать, — если не напакостят, то карьере повредить могут.

То обстоятельство, что мировая революция развивается с быстротой, 33 вынуждающей Р. С. Ф. С. Р. в деле своего экономического спасения рассчитывать главнейшим, а до самого недавнего времени единственным образом на собственные средства, помогает забывать, что настоящая ценность нашего государства в том, что оно является единственным участком территории мировой борьбы пролетариата, где низвержен крупный частный капитализм. Все больше забывается средняя буква нашего пентаграмматона121 и национализму представляются неожиданные возможности. О патриотизме говорить не приходится: идея государства веками смешивалась с понятием его земельной площади, и победоносная борьба за коммунистические советы ведь только еще протекала в пространстве.

Я остановился с такой подробностью на анализе изложенного социального явления, — с подробностью, которая может показаться излишней, но считал необходимым ее в виду полной неразработанности вопроса и тем несправедливым нападкам, которые за последнее время участились по адресу группы пролетарских поэтов. Нападки эти столь же несправедливы, как и не заслуженны.

Если в период первых выступлений техника пролетпоэтов и повторяла приемы Маяковского, то объяснение такому случаю легко найти в неуравновешенности структуры того общественного слоя, в котором протекала поэтическая работа этих лиц, и вызываемым подобным обстоятельством динамическим направлением формы. Надо указать и на то, что Маяковский был единственным большим поэтом, в те дни безоговорочно повернувшим на путь мировой революции вообще и на дорогу советского строительства в частности. В настоящее время поэты «кузницы»122 все более поворачивают в сторону изобразительных приемов символизма. Что они вынуждены быть эклектиками, кажется, достаточно ясно показано выше, но необходимость их отхода от футуризма требует некоторого пояснения.

Мы видели, как футуризм, правда, постепенно перешел из должности поэзии будущего на амплуа поэзии настоящего, к чему его привела его диалектическая антитеза символизму в отношении к миру. Я указал также и на то обстоятельство, что среда, в которой развивается поэзия интересующей нас группы литераторов, отличается замкнутостью. В силу отмеченных мной предпосылок всякого поэтического начинания у наших лириков эта замкнутость должна приобрести особенный, доходящий до агрессивности отпечаток. Так оно и есть в действительности: замкнуты не только в организационном смысле, не только в своих коллективных выступлениях, когда они избегают появляться на трибуне, обмирщенной чужими и погаными предшественниками, но и в самых выражениях своих чувств, в самом выборе тех своих треволнений, которые им приходится 34 выражать ритмически. Если наши потомки захотят составить себе картину жизни республики наших дней и обратятся для этого к писаниям пролетарских поэтов, в виду программного заявления последних об их принципиальной привязанности к действительной жизни, случится такая идиллия, перед которой Теокрит покажется Гартманом123, и исследователь погрузится в глубочайшее недоумение, буде он не лишен иных источников исторической характеристики современной нам эпохи. Пролетарский поэт обязан писать оптимистические стихи во всяких обстоятельствах, ибо он окружен врагами, которые будут радоваться малейшему выражению беспокойства с его стороны. Таким образом, эта поэзия оставляет ряд чувств и ощущений современного нам поэта пролетария без воплощения: она даже и для этого слоя новой интеллигенции является недостаточно емкой, но в неискренности ее обвинить нельзя. Вместе с тем ряд ограничений, о которых пришлось упомянуть, образует своеобразное отношение к действительности, в силу которого добрая ее половина, если не больше, оказывается за пределами поэтического наблюдения или изображения. Получается положение, обратно повторяющее позицию имажинистов с компанией: другая, но вполне аналогичная форма обновленного непринятия мира. Не даром теория предпочтительности образного письма, защищаемая имажинистами, нашла своих последователей среди теоретиков пролетарской группы, не случайно также и все усиливающееся тяготение той же группы к символистической форме.

Изложенное заставляет меня видеть и в пролетарской поэтике нашего времени только поэтическую секту, не имеющую шансов сохранить свои родовые признаки ко времени создания нового литературного движения, которое возможно только при условии большего уплотнения и большей однородности тех социальных слоев, что в данное время участвуют в культуре страны. Их теперешняя структура, недостатки и болезни коренятся в тяжелых условиях нашего производства.

Чем больше усилий будет приложено всеми к созданию его подъема, тем скорей исчезнет и уродливая пришибленность, и безобразная исковерканность наследников старой городской интеллигенции, тем скорей изживется канцелярская замкнутость и бюрократическое изуверство интеллигенции новой, тем скорей появится возможность к созданию истинно жизненной и действительной поэзии, равной в своих достижениях величию поставленных нами задач и перенесенной за них борьбы.

Выполнение такой работы выходит далеко за пределы литературы вообще и поэтической критики в частности. Но та жизнь, которая создает революцию на всей поверхности земного шара, тоже переходит и уже перешла все пределы не только возможных классификаций, но и возможных предвидений. Легкомысленно поэтому было бы пробовать 35 определять характер новой поэтики. Проще и полезней сознаться в полном своем к тому бессилии. Но если мы не можем предсказывать, то мы не смеем запретить себе желания ее увидеть, и от нас, а не от кого другого, зависит возможность приблизить к себе эпоху ее осуществления. Каждый новый станок, пущенный в ход, приближает ее к нам больше, чем каждый новый сонет; каждая загоревшаяся домна делает для будущей поэзии больше, чем самая совершенная по технике или по чистоте идеологий поэма; каждое проснувшееся от спячки веретено — больший вклад в поэзию будущего, чем самый благозвучный стих.

К мыслям такого порядка нас приводит исследование любого явления современности, и если мне сейчас приходится говорить о примате станка над стихом, то только потому, что я отправлялся от стиха в моем изложении. Мы живем в настоящем, но живем будущим и мы хотим и должны стать его участниками.

К БЕСПОРЯДКУ ДНЯ. ВВЕДЕНИЕ В ПОЭТИКУ124

1

Искусство мы находим на всех дорогах развития человека и заключаем, что по каким-то нам обычно неинтересным причинам он этого или не мог обойти или не мог без него обходиться, иначе говоря, оно было ему необходимо. Понятие необходимости заключает в себе понятие полезности, откуда с прискорбием следует вывод, что искусство принадлежит к числу явлений, говоря по-русски полезных, но варварски — утилитарных.

2

Польза искусства, вопреки утверждению некоторых, не может заключаться во внушении подлежащим человекам [так в тексте] истин христианской нравственности, ибо оно существовало во времена языческие и даже вообще безнравственные, не может она заключаться в изложении, как полагают другие, учения Карла Маркса, зане учению тому не имеется еще ста лет от роду, искусство же значительно старше; не может она заключаться, несмотря на мнение о том т. Фриче, и в проповеди классовой борьбы, яко же в первые времена человеческого общества и его однородного строения, классов не имелось. И тем не менее польза искусства существовала и существует.

3

Прежде всего, как надлежит делать всегда, занимаясь искусством, 36 наплюем в душу тем, кто полагает ею обладать: это позволит нам быть последовательными и сказать, что полезное человеку есть то, что полезно его организму и деятельности этого организма. Откуда надлежит вывести, что искусство полезно человеческому организму, помогая ему исполнять некоторые его, организма функции. Последние же, как и функции всякого живого организма, сводятся к двум главным группам: питанию и размножению, согласно чему и распределены органы человека. Непосредственной помощи от искусства и его произведений ни одна из помянутых двух групп не получит: соловья даже баснями не кормят и от статуи детей не заработать (наблюдение над чудотворными, в этом смысле иконами показывает, что дело не обходится без помощи соответствующего старца). Если же нет непосредственного воздействия, то следует искать содействия опосредованного.

4

То, что мне приходится писать четвертый параграф и я не могу ограничиться приведением простой и исчерпывающей формулы полезного действия искусства, а так же привести рационального рецепта изготовления произведения искусства, свидетельствует о недостаточной работе человеческого разума над этой задачей: с тринитротолуолом и иными пикратами125 дело обстоит иначе. Очень грустно, конечно, но над изготовлением взрывчатых веществ человеческий разум поработал больше, чем над вопросом о полезности искусства. Печально, но факт. А факт — дело серьезное. «Тем хуже для фактов», говорила одна упрямая королевская голова, пока не стала перед фактом собственного усекновения126. Факт же, о котором мне пришлось погрустить, очевидно, обязан своим бытием тому, что искусство лежит вне главных усилий, производимых человеческим разумом. А там, где не работает разум, действует инстинкт.

5

Инстинкт управлял большинством действий человека в гнуснейшие времена его существования. История преступного сообщества, именуемого человечеством, заключается в систематическом вытеснении инстинкта и подчинении человеческой деятельности разуму и его формулам. Так как и деятельность человека направлена к удовлетворению потребностей его организма, то ясно, что разуму пришлось работать главным образом в области сохранения целости помянутого организма, обслуживая предприятия, защищающие тело человека изнутри (питание) и снаружи (одежда, дом, загородка — распространительно). Так как в окончательном виде ни первое, ни четвертое не нашло еще своего разумного и окончательного разрешения в жизни, то человечеству простительно в области устроения второй 37 системы своих потребностей (половых) пробавляться инстинктом, экономя разум для наиболее важного дела: всякому известно, что голодный плохо размножается и стойкого потомства не дает. В области половой разум до сего времени имел возможность производить только вылазки и наскоки — это и есть территория в стороне от его больших дорог. На ней валяется в том числе и вопрос об утилитарности искусства.

6

В пределах данного исторически существующего общества условия добывания пищи и ее выбора нормированы законами. Закон есть писанный разум и разум написавшею. Пишет законы экономически и политически господствующий класс (иногда бывает невязка [так в тексте] в двух эпитетах, но революция ставит дело на место). Вот оне [так в тексте] формулы! Это не об искусстве писать. Продолжаю. Если человек, живущий в пределах разумно построенного общества, не желает в пределах указанных ему писанным разумом действовать по нормам, этим разумом установленным, он становится опасен для помянутого общества, в тягость себе и другим. Общество вынуждено его уговорить разумными доводами, если это не помогает, оно вынуждено ограничить его волю, если этого нельзя сделать, оно вынуждено его убить. Происходит это с людьми, у которых правильность условий питания нарушена — благодаря причинам внешним и внутренним.

7

К причинам внутренним надо отнести половую неудовлетворенность и она то является наиболее трудно уследимой, оставаясь, вместе с тем наиболее трудно устранимой, даже при обнаружении. Если человеку нечего есть от безработицы, делу можно помочь. Если организм человека плохо питается, потому что его пищеварительный аппарат подпортился, известно более или менее, как его починить, но если питание того же организма нарушено благодаря расстройству эндокрии половых желез, а она расстроилась благодаря неправильному отправлению организмом половых функций, вследствие неправильного выбора объекта влечения, то дело труднее. Такой человек становится тем не менее в тягость себе и другим, опасен для вышеупомянутого общества, не желает действовать в пределах указанных ему писанным разумом, и его надлежит уговорить сперва доводами… какими, спрашивается? Разумных в этой области нет.

8

Воспитатели подрастающего поколения! Отцы, запрещающие дочерям путаться с негодяями, матери, открывающие дочерям глаза на мерзавцев, 38 юноши, стреляющиеся из рогатки, и вы, бедные девушки, отравившиеся зубным порошком — я призываю вас в свидетели того, что благоразумных доводов и рациональных уговоров не существует! Увы, это область давно опороченного руководителя, давно упраздненного в иных, более первостепенных районах деятельности (как бы его не защищали все Гершензоны127) первостепенного инстинкта. И если девятые этажи домов все еще находятся в ведении жилищных бюро, а не бюро похоронных процессий, если мосты никто еще не предложил перечислить из ведения НКПС в заведование Наркомздрава, яхт клубы существуют автономно от обществ спасения на водах и серная кислота не считается предметом первой необходимости, а разум докопался до явления эндокрии половых желез немного лет тому назад, то причиной всему этому благополучию — издавна выработанная человеком способность инстинктивной координации своих чувств путем изживания их требований в построении их условного подобия, откуда уже начинаются границы искусства.

9

Начинается оно не только инстинктивно (подсознательно), но прямо таки бессознательно: сон — простейшая объективация не проявленного чувства. Вторая ступень: попытка запомнить сон в логической последовательности — это уже построение модели выраженной группы чувств. Остается придать сну словесную форму, сложить рассказ — построена стройная модель. Здесь начинается территория вымысла. Приехали!

10

Осмотримся. Модель может быть стройкой, т. е. стоять, и прочной, т. е. не разваливаться от прикосновения (к сведению многих конструктивистов). Прочность модели чувств определяется качеством и сроком ее воздействия. Искусство имеет дело с моделями испытанной прочности: сумма воздействий трагедий Софокла на протяжении существования его текста больше такой же суммы воздействия картин Ярошенко, хотя современники обнародования моделей и были другого мнения.

11

Построение модели доступно и практикуется всеми. Построение стойкой модели чувств доступно меньшему числу лиц. Построение прочной модели — совсем небольшому количеству человек. И это в то время, когда постройка моста (модели разумного рассуждения) может быть доступна любому грамотному человеку. Происходит это потому, что модели чувств строятся еще инстинктивно, самое их назначение спорно, рецепта и формулы нет.

39 12

Человек, построивший плохой мост, затем провалившийся, вынужден ездить по мосту, который не проваливается и построен другим человеком. Человек, сладивший нестойкую модель своих чувств, вынужден изживать их в стойкой или прочной модели, построенной другим человеком. В этом изживании — польза искусства. Полезное действие данной модели — утилитарность произведения искусства.

13

Всякое действие или совокупность действий, имеющие своим предметом чувства человека, называются действиями эстетическими. Провизор, прибавляющий сладкое вещество в микстуру, хирург, втыкающий булавку в спинной хребет пациента (для анестезии его), мать, шлепающая ребенка, художник, пишущий картину, или композитор, составляющий партитуру, совершают поступки эстетического порядка. Изыскание разумных законов наиболее выгодного воздействия того или иного эстетического поступка или последовательности таких поступков на чувства человека составляет предмет научной дисциплины, называемой эстетикой. Она еще не построена.

14

Человека, строящего стойкие модели чувств, принято называть по-русски художником или артистом. Когда он и его друзья построили много таких моделей, они начинают думать, что они инстинктивно установили законы наибольшей полезной работы модели, полагая их в том, что лучше всего воздействует на чувства построителей и воспринимателей данного времени и данной отрасли искусства. Такое инстинктивно отвлеченное наблюдение, если ему придается вид разумного обоснования, называется каноном. И художники и каноны бывают разные.

15

Кроме художников каноны устанавливают еще и люди, не способные ни к построению стойких моделей чувств, ни к построенью моделей разумного рассуждения. Они обычно находятся около вышеуказанных людей и подсматривают. Затем придают подобие разумного изложения подсмотренному или подслушанному, чем добывают себе средства пропитания. Поэт Маяковский предложил называть таких людей — коганами128.

16

Обоснование оценки произведения искусства на основании инстинктивно 40 установленного критерия (канона) называется эстетизмом, а люди, руководящиеся таким правилом — эстетами. Так как эти правила бывают разные, то и эстетизмы тоже бывают разные.

17

В начале прошлого века за канон принимали красоту. К середине века было установлено, что красота — понятие инстинктивное, т. е. не содержащее разумного определения. Тогда каноном стали считать действительно существующее, но так как оно и без того имелось в распоряжении чувств, подлежащих обработке, не удовлетворяя их, то к критерию пришлось прибавить необходимость толкования наблюденных предметов, до и во время их изображения.

Критерий переместился в область толкования, и канон был спасен — толкование политически-прогрессивное у передвижников (для краткости [пропуск в машинописи и в тексте журнальной публикации] только пластике), потом политически реакционное (Мир искусства), потом мистическое (Золотое Руно), потом архаическое (Бубновый Валет), потом геометрическое (кубизм). После этого установился новый канон и новый эстетизм: изображать не предметы, а инстинктивные построения (беспредметность) или инстинктивные принципы инстинктивных построений (конструктивизм).

18

Инстинктивное построение канона инстинктивно воспроизводит классовую идеологию построителя. Отвлеченный канон, инстинктивно установленный во времена господства капитализма, естественно становился самодовлеющей ценностью, т. е. обращался в фетиш. В настоящее время художники и их паразиты в большей части люди деклассированные, поэтому они, если не принимают еще идеологию господствующего класса, продолжают строить каноны и обращают их в фетиши.

19

Канон самодовлеющей вещи129 есть по существу вариация хорошо известного явления, называемого «товарным фетишизмом», канон самодовлеющего изобретательства выдвинут группой анархистов универсалистов, что избавляет от необходимости его характеризовать, канон «современного американизма» (приводящий к эстетизму железобетона) обязан своим происхождением географическому месту, локализуются упования уцелевшей российской буржуазии, — все эти учения ничего общего не имеют с наукой эстетикой и в основе своей являются глубоко реакционными. Какие бы резоны ни приводил Гершензон, как бы ни флоресцировал 41 Флоренский, как бы ни фырчал Фриче, как бы ни брыкался Брик, как бы не разрывался Арватов — они никогда из этого болота не выбьются, потому что все они коганы.

20

«… самый плохой архитектор от наилучшей пчелы отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в голове. В конце процесса труда получается результат, который уже перед началом этого процесса имелся идеально, т. е. в представлении работника» (Капитал, т. 1)130.

ЛИТЕРАТУРНАЯ ГРУППА КОНСТРУКТИВИСТОВ (ЛЦК)
ДОКУМЕНТЫ

ПЕВЦЫ РЕВОЛЮЦИИ131

Мне всегда казался характерным тот факт, что история сохранила нам хотя бы каких-нибудь анекдотических данных о жизни великих эпиков прошлого. Возражение, что подлинные инициаторы эпических поэм вообще неизвестны, что Гомер лицо вымышленное, что автор Кудрун132, романсов о Сиде133, былин об Илье Муромце и подвигах Кухулина134 — неизвестен — только свидетельствует о малом интересе слушателей к личности первого сказителя данного эпоса. Орфей135 лицо не менее мифическое, чем Гомер, но его сказочную биографию мы знаем, мы знаем и историю Марсия136, хотя не имеем понятия о его творчестве — этот лирический неудачник представляется нам редким образцом поэта, известного своей смертью, но совершенно не заинтересовавшего потомство своими произведениями. Стоит ли умножать примеры? Поминать Ивика, Амфиона, Ариона137и многих других? От Алкея и Сафо138, от Архилоха139 до наших дней дошли жалкие отрывки — биографические данные о них во много раз многословней их литературного наследия. Лирически поэт всегда интересовал современников своей личностью и она во мнении потомства являлась, по-видимому не меньшей ценностью, чем литературная ее проекция.

Поэтому, говоря о лирических поэтах нашего времени без обращения к личности их обойтись нельзя. Это, конечно, противоречит добрым нравам литературного безличия и обезличения, идет в разрез с правилами примитивной корректности и является грубейшим вторжением в неприятные для критики области. Вообразите, если вам в обществе предложат раздеться и начнут стучать костяшкой по спине — неприлично. И однако, исследовать 42 ваш организм, не прибегая к таким некорректным методам обращения — нельзя. Исследовать искусство лирического поэта приходится тоже путем выслушивания и просвечивания. Да проститься мне личное вторжение в существование тех двух поэтов, которые сейчас соревнуются в звании певца нашей революции.

Я не стал бы делать попытки вмешаться в спор, который сейчас еще не кончен и разделил читателей и слушателей на две половины хора, не находящие еще возможности остановить развитие своих антистроф и произнести эпод140, если бы мне не довелось встречаться с обоими, слышать их голос, видеть их лица [пропуск в машинописи] писать о них.

Являйся они для меня только первой строчкой заглавного листа своих книг или последней строчкой текста, напечатанного в колонках газетного набора, автотипией вклеенной в томик полного собрания стихов или рисунком лица между буквами обложки сборника их поэм. Меня не смущает, что встреч с одним из них было мало.

[пропуск в машинописи] <…> я видел Демьяна Бедного, кажется два раза, а может быть и один. Это было в одном из номеров Первого дома Советов, в комнате, где две пишущие машинки сиротливо окутывались высокими стенами, затянутыми розовым штофом, в 1918 году, летом Демьян Бедный только что выпустил листовое собрание своих сатирических вещей под названием «Земля Обетованная»141 и принес для печати новый цикл с многочисленными цитатами из пророков. Он говорил, не для меня, но, обращаясь ко мне с тем, как трудно пользоваться библейскими мотивами и как внимательно надо вникать в этот источник для возможности его использования.

В числе литературы, которую мне пришлось везти тогда на Урал142, оказалась книжка Д. Бедного, о которой я говорил. Читая ее в давке тогдашнего заселенного вагона, я добрался до последней странички и обнаружил там четырехстопные ямбы, не имевшие видимой связи с агитационным раешником143, дававшим современную параллель Моисея и Адада144. По мнится последняя поэма говорила о свежем утре, зеленой траве, голубом небе — вообще о хорошей погоде. В сборник она примостилась контрабандой, но автору напечатать ее было совершенно необходимо. Ею он переводил дух от полемики, в ней он давал исход своему подавленному очередными задачами лиризму. Агитация Д. Бедного стоила ему много — жертвы лирической свободы, самой тяжкой жертвы, какую способен понести поэт. Сознавая себя неспособным на такой поступок, я, естественно, испытывал чувства, возникающие в нас при обнаружении чужого над собой нравственного превосходства. Утешиться мне тем, что Демьян Бедный перестал быть поэтом, удалился из литературы, мне не удалось.

Осенью того же года на одном официальном созванном совещании литераторов, 43 имевшем своей целью положить начало организации, принявшей впоследствии форму и имя Государственного издательства, большой литератор, к которому вскоре после открытия заседания перешло председательствование, не нашел лучшего способа каптировать беневоленцию145 своей аудитории, как сетовать о типографском засилии Демьяна Бедного, в то время, якобы представлявшего единственного из печатавшихся беллетристов. Сочувствие аудитории докладчику, глубокое отвращение, вызванное в ней моими скромными возражениями и страстность полученного мной отпора отняли у меня последнюю возможность думать, что Д. Бедный находится вне литературы. Более того — мне стало совершенно очевидно, что этот лирик является наиболее живым выразителем тех сторон современности, которые тогда с такой неохотой воспринимались представителями нашей словесности, собранными в кавалерском корпусе Кремлевского дворца. Гнев академиков всегда свидетельствовал о свежести и новизне творчества ненавидимого автора, ненависть литератора может быть истинно развита только против литератора же. Степень его значимости может в таком случае точно измеряться степенью этой ненависти. Литературное значение Демьяна Бедного, тогда, помню, представлялось мне подавляющим.

Маяковского не было на этом совещании. Кажется, его тогда вообще не было в Москве. Я видел его потом и много раз. Я знал подробности о его жизни, слыхал еще очень давно, году в двенадцатом о нем. Маяковский тогда еще не печатался. Я встречал людей, бывших свидетелями его литературного развития, слушал отзывы его недоброжелателей, воспоминания женщин с которыми он был близок и мужчин с которыми он играл в карты. Мне довелось по его просьбе давать ему советы в некоторых жизненных затруднениях и разрешать как-то щекотливый вопрос о целесообразности немедленного заушения одного долговязого франта, обязанного моему совету сохранением привлекательности своего профиля. Мне невозможно и сейчас, отказаться от того обаяния, которое свойственно личности В. В. Маяковского, от впечатления той грузно и спокойно залегшей нежности и укрощенной грусти, которая пленяет всякого, хотя бы поверхностно ощутившего ее собеседника или мельком отметившего это явление наблюдателя. Это признание кажется мне гарантией моей критической беспристрастности146.

В разборе современных нам литературных явлений эту беспристрастность вообще трудновато сохранять. Попытки выйти из этого затруднения путем ухода в объективный критерий приводят к торжеству теории, положенной в основание этого критерия, но уводят критика в сторону от непосредственного объекта его внимания. Коган и Фриче дают блестящий пример весьма искусного изложения марксова тезиса о базисе и надстройке, 44 независимо от того пишут ли они о Рабле или о Метерлинке. В те времена, когда за открытое изложение Маркса, излагателя низлагали с занимавшейся им кафедры и ссылали в столь отдаленные местности, такой критический метод был весьма полезен, но в годы процветания Института Маркса и Энгельса «Коммунистической» Академий и Университетов в значительной мере потерял свое оправдание. Истина о базисе и надстройке стала уже аподиктической147, подкреплять ее еще новыми примерами, пожалуй, и непочтительно.

Метод психиатрической критики, сводящийся к обнаружению в писателе того или иного невроза и исходящий из предпосылки явной ненормальности чудака, занимающегося писанием стихов, приводит к неизбежному определению номенклатуры его болезни с явным намерением оберечь общество от такого опасного члена его. Пушкина можно было бы вылечить: он перестал бы стихи писать и стал бы исправным камер юнкером, не хуже других. В обоих случаях, однако остается неясным, почему именно Пушкин занял такое исключительное место в надстройке, а не занял его Тепляков148 и почему именно психоз Пушкина, а не Кукольника до сих пор привлекает внимание читателей и поэтов. Что объективный критерий в приведенных разновидностях, проходя мимо поэта и поэзии, в сущности, совпадает, видно из аналогичности критической оценки. Если Баженов149 или Чиж150 готовы вылечить Пушкина от поэзии, то Коган публично признается, что, осуждая Брюсова на всем протяжении литературной деятельности за писание стихов, он, Коган, произносит поминальную речь этому поэту за то, что Брюсов никогда не опаздывал на заседания в Наркомпросе и помнил наизусть циркуляры этого учреждения. Критика этого рода в наше время несколько заблудилась — переменив свой объект, занявшись, скажем вопросами воспитания будущих совслужащих и рационализацией канцелярского делопроизводства на основах НОТ она могла бы принести значительно большую пользу.

Вообще общеобязательность какого-нибудь определения только заставляет заново пересматривать предметы, находящиеся под небесной твердью этого определения. Если все в мире есть стилистический прием, как полагает Шкловский151, то чем отличается стилистический прием, именуемый Тэн152, от стилистического приема, именуемого Шкловский и который из них рациональней? Если, по мнению профессора Ермакова153, всякая поэзия есть результат анальной или уретральной эротики, подкрепленных действием эдиповского комплекса, то почему поэзия Батюшкова имеет один вид и один круг воздействия, а поэзия Пушкина другой? На это защитники объективного критерия могут ответить только одно: нам важен наш критерий сам по себе, нам нравится повторять его до потери сознания, как дьячок повторяет свое «помелосподи», а до повода произнесения 45 нашей формулы ни нам дела нет, да и вам быть не должно.

Так критика становится лирикой и лирикой самой примитивной. Лирикой ботокудов154 и шаманением остяков. Не попробовать ли просто лирически оценить современных лириков, в формах более откровенных и более близких нашему чувству?

Это тем более оправдывается в пределах данного писания, что оба названные мной современные поэта явно открыто соперничают в вопросе близости своей к явлению, покрывающему все наши существования — к революции.

Те, кто хотел бы особенно подчеркнуть и прикрепить свое очарование поэмами Маяковского, охотно утверждают, что революция производственных отношений, создание нового общества и нового базиса для идеологической надстройки естественно приводит к созданию и новых лирических оформлений чувства. Такая новизна изложения свойственна поэзии Маяковского по существу революционна, стало быть, Маяковский — певец революции.

Люди, высказывающие такого рода суждения, обычно с большою охотой повторяют суждение о традиционности поэзии Демьяна Бедного, выводя из них заключение об отсталости его поэтического метода, об эпигонстве его поэтики, о ее естественном в таком случае бесплодии и временности ее значения. По мнению таких лиц — Демьян Бедный является только стихотворным фельетонистом, подобным какому-нибудь Лоло или Дону-Аминаду, за разницей предмета, излагаемого в рифмованных строчках газетного материала им поставляемого.

Я представляю читателю произвести обратное построение этого суждения: оно настолько симметрично, что затруднений подобная операция не вызовет. Более целесообразным будет проверить правильность характера отправных посылок приведенной формулировки, более интересным будет, мне кажется, найти исходный пункт того конфликта, которым порождается лиризм каждого из названных мной поэтов и разобраться в их личной трагедии ибо, где конфликт, там и трагедия, что по-русски значит — козлогласия. Поэтом является тот, кто в момент лирического конфликта не кричит козлом, а поет человеческим голосом.

Маяковский, при всем своем презрении к старине, любит говорить о пении, хотя я никогда не слыхал его поющим. Стихи свои он декламирует и, кажется, выступая даже с певуном Игорем Северянином не соблазнился модной тогда манерой исполнения эстрадных поэтов.

Тебя пою — некрашеную, рыжую (Флейта)
Вижу миллионы, миллионы пою (150 мил[лионов])
Где бы не умер, умру, поя (Про это)155.

В последней цитате странная оговорка, поэт видимо спутал два глагола: 46 петь и поить. Вряд ли это свидетельствует о его большом знакомстве с пением. Глагол петь для него остаток традиции клочок «высокого стиля», появляющегося в патетический момент, нечто вроде машинально совершаемого крестного знамения у давно позабывшего все молитвы крестьянина или «слава Богу» в словаре оратора-атеиста. Но понятие песни, как лирики и свободного оформления задавленного чувства, как показывает патетика тех же цитат для него крайне дорого. На протяжении многих лет, в произведениях отделенных многими потрясающими событиями, это понятие неизменно возникает в кульминационных пунктах его изложения — лиризм Маяковского выращивает формулу песни и, дойдя до этого определения, начинает свое ниспадение. К песне двигалась лирика Маяковского до войны и до революции. В этом своем стремлении она опиралась на сильную и высокую страсть, на испытанную многими годами привязанность к женщине. На этом пути выработался стиль Маяковского, легко различимый среди всех русских лириков, создалась систематическая постройка гиперболы, являвшейся до того проходящим украшением протасиса156 похвальных слов. Гипербола, обращенная к образованию метафоры, а все в целом служившее изображению страдания неразделенной любви, этому извечному мотиву и стимулу сентиментального лиризма на людей воспитанных изысканным стилем символо-акмеизма производила огорошивающее впечатление. Смутно вставал вопрос о несоответствии приема с поводом его применения, но предшествовавшее развитие темы, постоянный гимн величию полового влечения к единственной в мире ценности — страсти, достаточно подготовил публику к эксцессам Маяковского в трактовке его привычной темы. Так образовывался стиль Маяковского. Он всецело вытекал из методов и оформился до войны, а тем более до революции.

Скажу больше — лучшие произведения Маяковского: Облако и Флейта157были написаны до Революции и проникнуты полнейшим его центризмом. В них, правда имеются ссылки на развертывающуюся трагедию войны, но эти обращения к действительности являются материалом для метафорического возвеличения любовных огорчений поэта. Бедствия короля Альберта158, агония пассажиров Лузитании159 страдания окопников — ничто по сравнению с любовными муками Маяковского. Вряд ли когда солепсизм находил более ослепительное выражение.

В поэме «Облако» есть место, часто приводимое, как свидетельство революционной зоркости нашего поэта. В нем говорится о революции, которая должна произойти в шестнадцатый год. Дата эта имеется только в послереволюционных изданиях, первое издание имеет в тексте просто: «который-то год». Ссылка на цензурное искажение стиха не вполне убедительна: иные цензурованные стихи этого же издания так и оставлены незаполненными (многоточия и линейки). Можно с достаточным основанием 47 предполагать, что пророчество это, как и все иные предсказания сделано задним числом160. Но будь оно даже и в первоначальном тексте рукописи, истинная его революционность вскрывается контекстом.

Революция, провиденная тогда поэтом, не имеет ничего общего по заданиям своим с той революцией, которая произошла в действительности. Революция «Облака» имеет своим заданием свести за Маяковского счеты с публикой оказавшей скверный прием декламации нашего лирика («Голгофы аудиторий Петрограда, Москвы, Одессы, и Киева»161), «обсмеянного, как длинный скабрезный анекдот» — пусть земле под ножами припомнится, кого хотела опошлить!

Мне кажется, что приведенного достаточно для возражения тем лицам, которые возлагают на революцию ответственность за формальные особенности стиля Маяковского. Революция наша в этом стиле не повинна, не она создала его, и не ее призывал поэт. Искусство его довоенное, старое.

Верно однако, что он, не колеблясь, отдал его революции. Произошло это, кажется мне, не только потому, что в поэте жили надежды на революционное возмездие освиставшей его публике. К семнадцатому году Маяковский уже входил достаточно явственно в отечественную литературу, на него продолжали коситься, но все более и более начинали признавать. Да и «Облако» было написано в порывах такой ранней молодости, которая давно уже и у всех лириков всегда давала пищу символам всяческой скоротечности. Революция была дорога и желанна поэту, потому что она потрясла и покорила его любимую стихию — улицу.

Характернейшим для поэзии Маяковского является его органическая связь не с городом в целом, не с его центральными кварталами (большинство символистов), не с рабочими кварталами современных столиц (Жан Риктю), а именно с улицами, с уличной толпой вообще. Улица была тем героем мстителем, о безликости которой сетовал молодой поэт, к уличной публике обращался он с призывом отмстить за него революцией:

Выньте, гулящие руки из брюк (вон они «революционеры»!)
берите камень, нож или бомбу…

Следующая затем парафраза монолога Мармеладова162 обращена по-видимому к «гулящему» люмпен-пролетариату — классовая ориентация поэта конечно не яснее истории мидян163, но авторитет улицы несомненен. Улица оказалась во власти пролетарской революции. Овладев предметом внимания поэта, революция овладела и самим поэтом со всей его лирикой.

Тогда то началось создание революционного стиля Маяковского. Создавался он с крайней простотой. Вместо «накрашенная, рыжая ты!» всюду проставлялась — революция. Гиперболизм построения, составивший уже и ранее основу стиля Маяковского, остался в полной неприкосновенности. Но гипербола, казавшейся не вполне уместным средством для изображения 48 интимной влюбленности теперь, в приложении к революции и ее событиям, пришлась ко двору, вернее вернулась на старое место — в область высокого парения и лирического беспорядка оды. Державинский богатырь164, бросавший рукою башни за облако заставлявший трещать горы под своей поступью, а воды вскипать от своего прикосновения возродился в гиперболе Маяковского. Так началась любовь лирики Маяковского и революции.

Измены нет — любовь одна! — как сказали Гиппиус и Зигмунд Фрейд. Любовь нашего лирика к революции, если по стихам судить о ней, была не менее мучительной, чем его любовь к героине «Флейты». Стихи Маяковского о революции проникнуты все тем же напряжением, ищущим песенного исхода и его не находящего. Истерия густым цветом растягивается по его поверхности, и поэт торжествующей революции возникает из своих произведений в образе гонимого страдальца. Голгофа его не кончилась, хотя аудитория давно перестала ему свистать, она даже сделала его своим любимцем — ни один поэт на нашей земле не слышал себе столь громких и столь дружных аплодисментов. Состав этой аудитории казалось бы не оставляет поэту желать лучшего — его любимая улица почти целиком заполняет многоярусную аудиторию Политехнического музея — откуда же грусть? Поэту улицы мало улицы.

Впервые он стал заботиться о классовом составе своей аудитории. Он идет со своими стихами на митинг. Организует свои чтения перед делегатами профсоюзов, собирает анкеты, коллекционирует резолюции и приходит в неописуемую ярость, если анонимные анкеты предполагаются подписанными совбарышнями, его поклонницами. Он спорит и доказывает. Он хочет быть признанным пролетарским поэтом. Он желает признания за собой этого титула со стороны старых борцов революции. Он терпит неудачу.

Тщетно столбцы советских и партийных газет заполняются стихами Маяковского, тщетно книги его печатаются во всех разновидностях Госиздата — Маяковский не может не чувствовать, что чужда его лирика чувствам его издателей, что старый революционер отворачивается от поэтического беспорядка его гипербол. И воспевая торжество революции Маяковский так же страдает, как страдал герой его поэмы «Человек», целуя губы, протянутые ему любимой, но чужой женщиной.

Личный момент революционной лирики Маяковского особенно явственно проявляется его повествовательными попытками. Как и его учителя-символисты, он не владеет фабулой. И дореволюционные его поэмы излагали ее в крайне скомканном виде — лирическое построение на каждой странице разрывало и мяло построение повествовательное, способное вообще быть изложенным в нескольких строчках. Революцию Маяковский прожил 49 в канцелярии мастерских телеграфного агентства165. Свидетелями событий, которые он излагает к прославлению их он лично не наблюдал [так в тексте]. Отсюда — зависимость его изложения, отсюда запоздалость его суждений. Революционные поэмы Маяковского строятся вокруг данных информационного отдела газеты и повторяют суждения ее передовых статей. Своего мнения, своего события Маяковскому не удается найти. Он надевает на готовый материал свою гиперболу и в таком виде выносит его на улицу.

Хорошо брошенным в гильотины пасть [строчка зачеркнута]
Хорошо, когда брошенный в зубы эшафоту,
Крикнуть — «пейте какао Ван-Гутена!» (Облако)166.
Нигде кроме, как в Моссельпроме! (1923)167.

Мы подходим к тайне революционного стиля Маяковского — это стиль рекламы. Маяковскому очень хотелось петь революцию — он только ее рекламирует. Но стиль рекламы — стиль капитализма. Его можно приспособить к надобностям революции, и такое приспособление может быть вызвано революцией, но самый стиль останется стилем дореволюционным. Какие слова ни пиши на щитках сандвича — человек сандвич не станет знаменосцем, хотя найдутся люди, утверждающие, что сандвич современнее знамени. Ассоциативный элемент силен — символ борьбы неизменно остается привлекательнее символа наживы. Реклама не дает песни. Много раз делались попытки положить на музыку стихи Маяковского — неудача этих попыток известна. Много раз вузовская молодежь пыталась демонстрировать со стихами Маяковского — коллективная декламация получалась, но никому в голову не приходила мысль запеть этот текст. Певцом революции Маяковский не стал и не станет.

Молодые пролетарские поэты в начале своей деятельности пробовали усвоить стиль Маяковского в своем изложении. Теперь, поскольку могу судить, эти попытки оставлены. Гипербола Маяковского оказалась, по-видимому, слишком индивидуальным приемом и развиться в стиль не может. Да наше время уже не удовлетворяется более или менее беспредметным лиризмом. Повествовательный элемент все отчетливей пробивается в современную поэзию — творчество поэтов Октября обещало развитие этого фактора в новый стилистический метод. Роман Сельвинского168 опередил медленность этой Эволюции и, кажется, определил собой ближайший этап форсированного развития нашей поэзии.

Естественное ее развитие имеет своим источником и работу другого нашего современника. Ее все растущее влияние имеет свои причины, подлежащие изучению более необходимому, чем уже уходящая, прекрасная, но старозаветная лирика Маяковского, исчерпанная уже до конца как и его личным творчеством, так и восприимчивостью внимательных к нему поэтов.

50 На примере Маяковского мы уже видели, насколько субъективно бывает ощущение новизны формы и насколько неосторожны построенные на таком ощущении выводы. Убежденность в строгой приверженности Демьяна Бедного к традициям русских поэтов XIX века, по-моему, покоится на явном недоразумении. Помимо того, что некрасовский четный восьмисложник с дактилическим окончанием нерифмованного стиха169 встречается только в одной поэме Д. Бедного, а стало быть не может быть признан для него с основной манерой письма, в равной мере и основанием для сближения автора поэмы «Про землю, про волю»170 со стилем поэта «Кому на Руси жить хорошо», недостаточно обоснованными надо считать и попытки вывести поэтику Д. Бедного из частушки: частушек Д. Бедный написал гораздо меньше, чем басен или поэм, изложенных так называемом раешником (входить в метрическое разбирательство этого термина — дело для меня весьма интересное, но читателю полагаю нелюбопытное). Именно сатира басни и сатира раешника являются наиболее постоянной манерой изложения нашего современника, они и определяют его стиль, говоря формально.

Традиционность их достаточно сомнительна. Именно в XIX веке обрывается басенная традиция, а раешник в нашей литературе как разработанная форма поэзии вовсе не изменялся. Поскольку новым считают давно забытое — басня, как постоянный тип изложения для нас имеет все права считаться новшеством, а литературный раешник таким новшеством является и без упомянутой предпосылки. Могут возразить, что свою манеру письма Д. Бедный вырабатывал и до войны и до революции, относя его на этом основании к дореволюционному стилю нашей литературы. Такая точка зрения слишком много раз служила отправлением критики, чтоб на ней не было соблазнительно задержаться.

Прежде всего она покоится на обывательском представлении о революции, как о кратковременном вооруженном столкновении, приводящем к перевороту и пронунциаменто171. В действительности пронунциаменто это является результатом весьма длительной подготовки и работа по этой под готовке не менее революция, чем последующая ее уличная пальба со всеми ее оптическими и слуховыми эффектами. Внеся такую поправку в отправное определение, мы, во-первых, увидим, что творчество Д. Бедного воз никло и протекало в пределах нашей революции, ни на одно мгновение ее не покидало и ею же создано. Поскольку этого не было с другими нашими поэтами, необходимо признать за Д. Бедным исключительное право именоваться поэтом революции, а поскольку наша эра [стала] новой именно благодаря покрывающей ее революции, постольку и поэзия Д. Бедного должна быть новой. Вопрос, таким образом, несколько изменятся и предшествующая оценка, приведенная мной, принимает уже не 51 форму утверждения, а форму проблемы: «Является ли творчество Д. Бедного творчеством поэтическим или в чем его революционная новизна?» Попробую ответить с начала на вторую половину вопроса — традиционная оценка с нее начинает.

Еще подписывая свои стихи именем Е. Придворова, поэт обнаружил свою связанность с политическими темами. В тогдашних его стихотворениях, писанных в годы глубочайшей реакции, в моменты наиболее кровожадного торжества царизма имеется материал, развитие которого имело все шансы создать патетику протеста не уступавшую по напряженности стилю Гюго или того же Маяковского. Этого, однако, не случилось с Д. Бедным. Даже протестуя, даже обличая, даже пользуясь жестоким оружием сарказма, наш поэт не чувствует себя равным, а тем более слабейшим того, что он обличает. Отсюда отсутствие пафоса (страдания) и тон превосходства над предметом обличил. Личное ли это свойство или свойство темы? Но темой Д. Бедного бывал и Ленский расстрел. Будь этот [пропуск в машинописи] высокомерием личности, ставящей себя в центр мироздания — мы имели бы конфликт воображаемого величия и действительности, это величие унижающей. Мы имели бы Маяковского, Барбье, Архилоха. Стиль Д. Бедного вызван не предметом изложения и не его личностью, он вызван отношением к предмету, которое обусловлено некоторым фактором, подчиняющим себе личность поэта. Этим фактором является характер той революции, участником какой был Д. Бедный.

Будучи революцией пролетарской и отчетливо формулируя свой классовый характер, революция эта не могла считаться побежденной теми или иными неудачами. Революционер индивидуалист может ощущать поражение своего предприятия, как поражения всего дела: его борьба протекает на протяжении его жизни, если торжество его дела в этих пределах невозможно: поражение налицо. Здесь начинается и мировая скорбь, и космическая патетика и прочие декламационные атрибуты революционной романтики. Но пролетариат в целом побежден не может быть, так по самому его свойству он будет бороться пока существует и противники его истребить не могут, так как без него они не могут существовать; он же может истребить своих противников, так как для его существования они вовсе не необходимы. Грабитель не может существовать без ограбляемого, ограбляемому совсем не нужен грабитель.

Поэтому в пределах революции пролетарской угнетение и кровавые неудачи являлись только свидетельствами <дальней>шей напряженности борьбы, то есть приближением ее решительных моментов или, что то ж, — близости торжества революции.

Преувеличивать силы своих противников в такой обстановке никому 52 не придет в голову. Гипербола, утешающая в несчастии поражения (я побежден, потому что мой противник могуч до невероятия) — неуместна и невозможна. Мы должны иметь явление обратное: победа противника — его жалкое заблуждение, за которое он скоро будет расплачиваться, совершаемые им низости вдвойне гадки, потому что бессмысленны и падут на него же. Такой противник вызывает к себе не страх, а призрение.

Вот причина естественности и простоты юмора Д. Бедного, легкости его стиля и приятности его выговора, свойств до того неизвестных нашей обличительной и вообще политической поэзии. В этом настоящая новизна стиля Д. Бедного, новизна оставляющая далеко позади себя новшества стихосложения раешника.

Технические новшества вещь легко усвояемая — новизну поэзии они не определяют. Материалом поэзии является не слово, а мотивы поэтической потребности, выбирающей своим орудием слова и обуславливающей выбор тех, а не иных речений.

Новизна поэтического приема Д. Бедного явилась результатом небывалой до него в нашей поэзии поэтической ориентацией. Демьян Бедный так же нов, как наша пролетарская революция. Он самый новый из наших поэтов.

Новизна поэтического метода обычно склонна заставлять рутинеров выражать сомнение в поэтичности новизны. Борис Годунов и Песни Западных Славян172 критикой этого рода были объявлены произведениями не стихотворными, лермонтовские элегии оскорбляли современников своим «прозаизмом», умножать примеров не буду.

По своим первым опытам Д. Бедный показывает, что интересы тогдашней разработки четного восьмисложника ему не были чужды. Он широко пользуется модной по тому времени и пропагандированной символистами техникой пеонизации173, многие современные его стихи написанные восьмисложником нечетного ударения обнаруживают в нем внимательного читателя Брюсова:

В жаркой битве, в стычке мелкой,
Средь строительных лесов,
Жадно мы следим за стрелкой
Исторических весов174.

Ничто, по-видимому, не мешало Д. Бедному оставаться в пределах традиционной поэтики. Тогда никто бы не смел спорить о его праве на звание «поэта». Ему стоило только остаться в пределах форм, установленных поэзией личного переживания. Последнее заманчиво для каждого поэта и всякому понятно, что отказ от приятного лично и общеодобренного метода не может быть легким. Для того, что б его осуществить, нужны сильные побудительные причины и достаточно уважительные 53 основания. Целесообразность жертвы обнаруживается ее результатом.

Дело создания поэзии рабочих есть дело рук самих рабочих. Дело создания поэзии революции есть дело рук революционеров. Демьян Бедный, старый большевик, сделал поэзию своей партийной работой и одновременно заложил основание развитию литературы рабочих, получивших путем революции возможность культурного своего строительства.

В начале всякой литературы мы видим басню, сатиру и обличительную эпиграмму. Архилох и Феокрит предшествовали аэдам175 и лирикам. Поэзия современного русского языка, поэзия XVIII и XIX веков начались с сатиры и басни. К сатире и басне должен обратиться тот, кто желает начать собой новый культурный период словесности, если ему становится ясной его необходимость. Д. Бедному было бы гораздо легче допевать личную или обличительную (Некрасов, Якубович) песню, чем создавать свои сатиры, то такова участь всякого основателя литературной эпохи. Теперь, вчитываясь в академическое издание сочинений Антиоха Кантемира176, мы поражаемся силой его лиризма, мы с удивлением восстанавливаем в своем воображении образ того несравненного певца, которым он мог быть для потомства, и мы преклоняемся перед жертвой, которую он совершил и равной которой может быть только достигнутый ею результат: создание нашего современного языка. Беспомощный жаргон «свободной лирики» Тредиаковского177, который по языку мерещится прадедом Кантемира — параллель, к поучительности которой неизменно следует обращать внимание защитников вольного вдохновения пиита.

Через двести лет после А. Кантемира, Д. Бедный повторил его жертву, но жертва эта была принесена в другой обстановке и для других людей, для другого класса. Размеры ее и ее последствия от этого только возросли. Полный итог им можно будет подвести только в таком положении, какое мы занимаем по отношению к Кантемиру, то есть тогда когда перед глазами оценщика будет та литература, какая произойдет от работ Д. Бедного, как дворянско-буржуазная литература русского языка произошла <…>178.

Понятие жертвы включает в себя условие ее ощутимости приносящим. Трогательное возвращение Д. Бедного к личному лиризму, о котором я говорил выше, показывает, что рана разрыва еще не зажила, его внимательное изучение работ современных поэтов (он их неоднократно цитирует в тексте своих поэм) показывает, что она не склонна заживать, а агрессивность личного вмешательства Д. Бедного в современные поэтические дела свидетельствует о том, что она все еще болезненна.

Но что из того, скажут мне, что у Д. Бедного миллион читателей (по-моему их должно быть больше)? Что в том, что он написал почти столько 54 же, сколько Гюго (по-моему много меньше)? Что в том, если к революции он подходит как агитатор, а не как живая реклама? Достаточно ли это для звания певца революции? Реклама не создала песни, но создала ли ее агитация?

Действительно, в стихах Демьяна Бедного глагол петь почти не встречается, а в приложении к автору его совсем не найти. Раешник его как будто менее певуч, чем даже ораторское выкликание других современников, свою песенность Демьян Бедный давно принес в жертву своей политической сатире и именно поэтому его объективный лиризм нашел путь к песне, уже ставшей общим достоянием, распеваемой везде и всюду, понемногу теряющей даже воспоминание о своем авторе. Это именно песня, созданная всей нашей революцией, песня, а не гимн. Но приход упраздняет все, написанное до того о том же. И упраздняет песенно то, что отменено в порядке революции.

Как родная меня мать
Провожала…179.

Я не знаю читателя, который не достроил бы четверостишия и тем не ответил бы на вопрос — является ли Д. Бедный певцом революции.

О ФОНЕТИЧЕСКОМ МАГИСТРАЛЕ180

§ 1

Учет и классификация согласных, применяемых поэтом в той или иной своей композиции, рано вылилась у поэтов-исследователей в попытки символически истолковать каждый звук и подчинить ему ту или иную чувственную значимость181. Эти утверждения в конце концов сводились к личному воображенью поэта, да по ходу дела иного получиться не могло: при отсутствии достаточно обширного накопления наблюденных приме ров и упорядоченья данных опыта, личный произвол и голословность являлись необходимым средством и признаком помянутого суждения. Все это привело к тому, что в наше время исследователь звукового материала поэмы с большой брезгливостью относится к мысли о самой возможности объяснить причину появления того или иного фонетического хода. Нельзя не признать законности такого отношения и не сознаться, что осторожность современников дала в деле изучения великих поэтов прошлого гораздо больше, чем мистическое фантазирование символистов, но нельзя и не напоминать так же, что осторожность не может становиться добродетелью самодовлеющей. Ей, в таком случае, как добродетели отрицательной, грозит опасность обратиться в чистый порок и получить 55 название трусости. Поэтому со всей осторожностью, которой современный поэт обязан горькому опыту своих предшественников, я попробую привести некоторые наблюдения и выводы, по ним произведенные.

§ 2

Рассматривая согласные нашего языка в степени их употребляемости, мы видим, что некоторые из них применяются часто, другие редко. Отсюда легко вывести, что первые согласные должны равномерно распределяться по всему стихотворению, а вторые появляться эпизодически. Эти же редкие согласные в случае непроизвольности своего появления должны встречаться в самых разнообразных местах изложения. Что же касается распространенных согласных, то суждение о намеренном их использовании автором возможно главным образом в случаях обеднения ими того или иного словесного эпизода. По наблюдении и установлении наличности таких случаев возможно уже сделать попытку их объяснения и истолкования.

§ 3

К частым согласным нашего языка следует отнести: п р с т м н к. К редким: ж з х ф ц щ.

§ 4 [– 6]

Лермонтов. ДЕМОН. Часть II, отрывок VII.

Русский псевдо-четырехстопный лжеямб имеет, как известно, диподическое строение182 и может быть изображен как: 01 02 01 03, откуда ясно, что наиболее звучными станут согласные перед гласной четвертого и восьмого слога. Это рабочее место стиха, оно привлекает внимание читателя, оно же привлекает внимание поэта. С. П. Бобров в своей статье об установлении влияний183 дал достаточный материал для определения роли звукового выделения. Отправляю желающих к его статье. Итак:

 

 

 

 

на 4

на 8

 

 

 

 

 

 

 

1.

Вечерней мглы покров воздушный

 

гл.

зд(у)

 

 

Уж холмы Грузии одел.

 

Гр(у)з

д(е)л

ж

 

 

 

 

 

 

2.

Привычке сладостной послушный,

 

сл.

сл.

 

 

В обитель Демон прилетел;

 

д

д

 

 

Но долго, долго он не смел

 

Д

м

 

 

Святыню мирного приюта.

 

м

р

 

 

Нарушить. И была минута,

 

н

 

 

Когда казался он готов

 

з(а)л

т

 

 

Оставить умысел жестокий.

 

(ть)

т

 

 

 

 

 

 

 

56 3.

Задумчив у стены высокой

 

с

 

 

Он бродит; от его шагов

 

г

 

 

Без ветра лист в тени трепещет.

 

л(и)с

п

 

 

Он поднял взор, ее окно

 

З

н

 

 

Озарено, лампадой блещет;

 

н

л

 

 

Кого-то ждет она давно.

 

жд

н

ж

 

 

 

 

 

 

4.

И вот, средь общего молчанья,

 

(дь)

ч

 

 

Чангуры стройное бряцанье

 

Р

ц

 

 

И звуки песни раздались

(зв)

н

(зд)л(н)с

 

 

И звуки те лились, лились

(зв)

(лис)л(и)с

 

 

Как слезы, мерно, друг за другом;

сл(е)з

м

р

 

 

И эта песнь была нежна,

 

п

н

 

 

Как будто для земли она

 

(дл)~

(зем)н

 

 

Была на небе сложена.

 

н

(сло)н

ж

 

 

 

 

 

 

5.

Не ангел ли с забытым другом

 

р

 

 

Вновь повидаться захотел,

 

д

т

 

 

Сюда украдкою слетел

 

р

(сле)т

 

 

И о былом ему пропел,

 

л

п

 

 

Чтоб усладить его мученье?

сл(а)

д

ч

 

 

Тоску любви, ее волненье

 

в

н

 

 

Постигнул Демон в первый раз

 

Д

р

 

 

Он хочет в страхе удалиться! —

 

Р

л(и)тс

 

 

Его крыло не шевелится!

 

л

л(и)тс

 

 

И чудо! — из померкших глаз

 

л(а)з

 

 

Слеза тяжелая катится.

сл(е)з

ж(е)л

т

ж

 

 

 

 

 

 

6.

Доныне возле кельи той

 

в(о)зл

т

 

 

Насквозь прожженный виден камень

в(о)з

жж

к

ж

 

Слезою жаркою как пламень

сл(е)з

ж(а)р

л

ж

 

Нечеловеческой слезой.

 

п

З

 

 

Согласные по этой схеме распределяются в порядке частоты употребления следующим образом:

 

 

Опорная 4-го слога

 

Опорная 8-го слога (рифменная)

1.

Д. . . . . . .

6

 

Л. . . . . . . .

8 раз.

2.

Л. . . . . . .

 

 

Т. . . . . . . .

7 "

 

 

 

 

Н. . . . . . . .

7 "

 

Ж. . . . . .

3 (и 2 в слож)

 

 

 

3.

Р. . . . . . .

4

 

Р. . . . . . . .

4 "

 

В. . . . . . .

3

 

 

 

4.

М. . . . . .

2

 

Д. . . . . . . .

2 "

 

М

 

 

 

 

 

Н. . . . . .

2

 

Ч. . . . . . . .

2

 

П. . . . . .

2

 

П. . . . . . . .

2

5.

З. . . . . . .

2

 

З. . . . . . . .

1 (и 1 в слож)

 

Т. . . . . . .

1

 

 

 

57 6.

Г. . . . . . .

— (2 раза в слож)

 

Г. . . . . . . .

1

 

 

 

 

К. . . . . . . .

1

 

 

 

 

С. . . . . . . .

1

 

 

 

 

Ц. . . . . . . .

1

 

 

 

 

М. . . . . . . .

1

7.

К. С. Ц.

 

Ж. . . . . . . .

(1 в слож)

8.

 

 

 

В. . . . . . . .

 

ВСЕГО

31

 

 

38

 

Результат довольно неожиданный: второй столбец, в котором в зависимости от рифменного согласования позволительно было ожидать большего единообразия согласных, оказался пестрее первого. Это можно объяснить, во-первых, отказом от согласования опорных, а, во-вторых, согласованием их по группам. Действительно: мы видим, что Д часто согласуется с Т как по вертикали (рифма), так как и по горизонтали или по диагонали. Несомненно однако, что в опорной слога Д стоит преимущественно перед Т, а принимая во внимание, что Д является опорной рифменных слогов в нерифмованных первых строках стихотворения, чтобы потом дважды подряд оказаться симметрически перенесенной к 4 слогу, причем обе пары Д окажутся симметричными симметричной аллитеративной фигуре «ел» у сильных времен третьего стиха, фигуре к тому же заканчивающей диагональное перемещение вправо «гл» «дл», соответствующее такому же перемещению влево ударного «у», принимая во внимание всю сложность и, конечно, рассчитанность такого согласования, необходимо признать, что выбор основы построения случайным быть не мог и что согласная «Д» не случайно занимает первое место по количеству своих появлений у первого сильного удара. «Т» в таком случае идет за «Д», как его замена или эхо.

Посмотрим теперь, как группируются согласные в обоих сильных местах стиха в сложности:

 

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X

Л.

Н. Т.

Д. Р.

П.

Ж.

З.

М. В.

Ч.

Г.

КСЦ.

13

8

8   8

4

3(3)

3(1)

3.

2.

1 (1)

1

Примечание. Цифры в скобках обозначают применение согласной как призвука.

 

Мы видим из этого подсчета, как сглаживается разница в частоте применения некоторых согласных: выравниваются значения ее для «Т» и «Д», что подтверждает их связанность, выдвигается на второе место «Н», положение которой сильно колебалось в обоих схемах (2 – 7). Редким остается по-прежнему «М» (на 7-м месте).

Попробуем большее обобщенье, распределим согласные по группам:

58 1. Язычные (ЛР) — 21.

2. Зубные (ДТ) — 16.

3. Носовые (МН) — 12.

4. Губные (ПВ) — 7.

5. Шипящие (ЖЧ) — 5 (3)

6. Свистящие (ЗС) — 5 (1)

7. Гортанные (ГК) — 2 (2)

То обстоятельство, что носовые, составляющие обычно главное количество согласных, оказались только на третьем месте, свидетельствует о преднамеренности поэта в избрании опорных сильных времен стиха. Большое количество язычных говорит в пользу их согласованности. И действительно, рассматривая схему, мы видим постоянную, хотя и очень прихотливую связь между «р» и «л», доходящую временами до сознательной игры на замену: «жел» и «жар» симметрично у 4 слога. Преобладание «Л» и подавляющее его количество у 8-го слога объясняется глагольным характером рифм, однако именно в словах содержащих предударное «л» они не являются преобладающими. Третий стих, применяющий аллитерацию «л» на сильных ударениях, не оканчивается глаголом, а первые стихи обычно имеют большое значение для количества согласных. Пока вопрос об управлении той или иной язычной остается открытым. Гортанные, по-видимому, случайны. Из шипящих «ч» появляется один раз для оттенения экзотического слова «чангур», а второй раз для уравновешения прозаического начала (чтоб) стиха патетического. Довольно загадочно упорство, с которым проводится «ж»: три раза у сильного времени, все время у а 1-го слога и три раза в виде призвука. Согласная эта довольно редка в качестве опорной, с другой шипящей мы видим ее не согласованной. Это какая-то одиночка, но определить случайность или намеренность ее наличия числовой подсчет не дает возможности.

Свистящие распределены странно: С, одна из самых распространенных согласных, попадается на сильном времени стиха только один раз, откуда мы можем с определенностью предполагать об умышленном ее изъятии поэтом с указанного места. Это тем более нам позволено, что Лермонтов не избегал этого звука на сильных временах стиха и даже временами строил свою фонетическую композицию на таком приеме. Пример:

По синим волнам океана
Лишь звезды блеснут в небесах
Корабль одинокий несется
Несется на всех парусах.

Относительно причин и характера данного исключения С численный подсчет не дает возможности судить. Количество губных нормально и только.

59 § 7

Предыдущее рассуждение доказывает нам, что даже и в тех случаях, когда мне удалось наметить признаки какой-то зависимости согласных, мне приходилось от таблицы простого подсчета обращаться к схеме, т. е. подкреплять результаты числового начала началом качественным. Отсюда напрашивается вывод, что количественное исследование вообще мало что объясняет, но это неверно. Оно действительно немного дало мне в данном примере, но виной тому основная предпосылка моего учета. Я подсчитывал не все согласные, а только согласные, находящиеся в определенных местах стиха. Предпосылка носила качественный характер и результаты ее развития должны, естественно, быть в преобладающем числе — тоже качественные. За сплошным подсчетом остается значение основного критерия. Не будь он ранее меня проделан рядом исследователей, я не мог бы так спокойно указывать количественных отклонений от нормы, а читатель видит, какое это имело значение в предшествовавшем. В данном же случае у статистики согласных имеется все же некоторое приобретение: 1) указание на господствующее значение согласной Д и на подчиненность ей звука Т и 2) на исключение согласной С, и 3) на предпочтение редкой согласной Ж. Это не мало. Но это только наводящий признак; удовлетворимся пока мнением, что иным количественный анализ нас не порадует, будем благодарны ему и на этом и перейдем к анализу качественному.

Согласная Д. Встречается в словах (у сильного времени):

а) первого: Демон, долго, ждет, средь, повидаться, усладить, Демон, б) второго: воздушный, одел.

В слове «средь» (общего молчания) Д во-первых смягчено знаком, затем притушено словом, поэтому на схеме я отметил его в скобках. За исключением этого слова мы получим если не фразу то черновик программы:

Демон долго ждет (средь) повидаться, усладить. Демон.

В число слов, образующих это построение, мы имеем: одно прилагательное (одно наречие), три глагола и два существительных. Существительное собственно одно, повторенное дважды. Это не только имя собственное и подлежащее нашей гипотетической фразы, но и предикат всей поэмы, а так же ее заглавие. Вывод напрашивается. Я обожду с ним.

Вторая группа дает: воздушный, одел. Одно прилагательное и один глагол. Оба слова относятся к «покрову вечерней мглы», но по своему характеру могут быть отнесены и к Демону.

Один я здесь, как царь воздушный
Страданья в сердце стеснены.

60 § 9

Согласная Т. 1) На первом сильном: оставить 2) На втором прилетел, готов, жестокий, захотел, слетел, катится, той. Сплошь глаголы и одно местоименье. Одни управляемые слова. Выше мы знаем, что согласная Т у нас подчинена согласной Д, как правило: грамматический характер слов, ее содержащих, подтверждает выведенное мной путем подсчета правило. Результаты двух методов совпали. Теперь возможен и частный вывод. В группе зубных управляющей является согласная Д, слова, ее содержащие, подчинены слову «Демон», это слово встречается только на первом сильном времени стиха.

§ 10

Согласная Ж. 1) На первом сильном времени: тяжелая, прожженый, жаркою; на втором сильном Ж не встречается. Три прилагательных, слова подчиненные. Место, где располагается Ж, заставляет нас предположить подчинение этой согласной уже знакомому нам Д, согласной недалеко от него отстоящей в фонетическом ряду. Это тем более соблазнительно, что удвоенное Ж перед инотированной гласной184 произносится некоторыми как ЖД. Но логически все три прилагательные связаны со словом «слезой», где предударная — З. Это слово — последнее в нашем отрывке и мимо этого обстоятельства проходить неосмотрительно. Тем более, что и наши прилагательные собраны на две трети в концовке отрывка, то есть и по месту своего расположения подчинены этому слову. Тем более, что З составляет соединительное звено между Д и Ж. Последний стих:

Нечеловеческой слезой.

Новый эпитет, не внося нового в нашу фонетику, дает нам тем не менее некоторое указание на соподчинение рассматриваемых нами явлений. Слово «нечеловеческой», есть антономассия185 слова «Демонова» и таким образом логическая связь устанавливается как: жаркою слезой демона; еще раз логика совпала с фонетикой.

При первом взгляде на расположение Д (Т) и Ж бросается в глаза неравномерность распределения последней по сравнению с зубными. Согласная Ж собрана к концу отрывка и господствует в концовке, являющейся стилистической точкой отрывка. Хотя Ж вообще говоря и редкая согласная, но наше предположение о ее связанности с Д, определенно управляющей первым сильным временем стихотворного отрывка, дает нам право предположить, что мы встретим Ж, кроме концовки и в других местах его. Действительно: Ж встречается еще в стихах — 2, 9, 15, 23, 35 (кроме четырех стихов концовки). Каковы эти стихи? Это концевые стихи абзацев, замыкающиеся «большой точкой». Каждый абзац содержит в себе описание одного и вполне законченного обстоятельства рассказа. Ж появляется в 61 качестве элемента пунктуации. В других стихах Ж вовсе не встречается, кроме одного, где его присутствие объясняется участием в тройной рифмовке климакса. Применение Ж в виде призвука у Д на первом сильном времени 15-го стиха дает лишний довод в пользу связи этих двух согласных в разбираемой композиции, а концевой характер появления Ж заставляет нас построить новую схему расположения: Д — З — Ж. Для словесного развития этой схемы у нас еще нет материала. Ограничимся пока выводом. Согласная Ж появляется как элемент пунктуации отрывка, разбивая его на пять абзацев и одну концовку. Ж поддерживает конец климакса четвертого абзаца рифмой 21-го стиха и Трижды звучит у первого сильного времени концовки.

§ 11

СОГЛАСНАЯ З. 1) На первой сильном времени: казалось, взор. 2) на втором: слезой. Перевес расположения на первом сильном показывает на связь со словами содержащими Д и Ж. Грамматически мы имеем два существительных родственных, и один глагол, сближение с которым возможно, но не обязательно: казалось — акт зрительный, но сильно стертый смысл этого выражения, значительно даже потерявшего глагольность, делает всякое на нем основанное построение сомнительным. Вывод наш при данном малом количестве предметов наблюденья может быть только отрицательным. Согласная З применяется на сильных временах с большой осторожностью, занимает промежуточное положение между Д — Ж и самостоятельного значения не имеет.

«Кто подходит к конструктивистам с точки зрения рифмы, как таковой, метафоры, как таковой, аллитерации, как таковой — ничего в них не поймет: все они имеют строго служебное значение».

§ 12

Если З не поддается учету, как граничащая согласная, а Д Ж показал нам возможность такого применения звука, законно будет справиться с текстом о месте, занимаемом Д в композиции. Правильно ли наше членение на абзацы по Ж. Симметрия этих согласных требует, чтоб каждый первый стих абзаца содержал в себе эту согласную. Стихи концевые, содержащие Ж: 2, 9, 15, 23, 35. Согласно этому Д должно содержаться в стихах: 1, 3, 10, 16, 24. Вот эти стихи:

1. Вечерней мглы покров воздушный.
3. Привычке сладостной послушный.
10. Задумчив у стены высокой.
16. И вот средь общего молчанья.
24. Не ангел ли с забытым другом.

Симметрия налицо. Ряд Д — Ж действительно существует. Вопрос о его 62 среднем члене остается открытым. У согласной З имеются некоторые основания занять это место, но данных для этого мы, разбирая опорные сильных времен в достаточном количестве, не нашли.

§ 13

СОГЛАСНАЯ С. Встречается один раз на втором сильном времени в прилагательном — высокой. Она дана без всякой текстуальной связи со своей родственницей З. Таким образом замена их по данным сильных времен стиха не усматривается. Однако С очень распространенная согласная, и мне приходилось говорить уже о подозрительности факта ее исключения. А если исключение умышленно, то надлежит разобрать основание умысла и установить его характер. Такие исключения распространенных бывают у Лермонтова. Примером может служить стихотворение «Ангел», где систематически проведено исключение весьма распространенного Р, встречающегося там только четыре раза (райских, мира, непритворна). Рассматривая схему легко обнаруживаем искомое С, но в довольно странной обстановке: оно встречается очень часто и присутствует у сильных времен шесть раз в соединении с согласной Л, в виде ли призвука или в виде заударной согласной. Таким образом мы имеем типичный случай так называемого повтора у сильного времени. Повтор этот при первом своем появлении дается как чистая аллитерация сильных времен третьего стиха: автор озаботился обставить первый выход этого явления достаточно почетно: читатель не должен терять из виду столь внушительно прозвучавшее сочетание, а против навязчивости его Лермонтов озаботился принять меры, обычно применяемые большими мастерами стиха.

§ 14

ПОВТОР СЛ(ЛС). Встречается на обоих сильных временах.

1) на первом: сладостной, лист. 2) на втором: послушный, раздались, лились, (удалиться шевелится). Подавляет количество управляемых слов. Единственное существительное, по-видимому, само подчинено фонетике, а не управляет ею. Из этого следует заключить, что управляющие слово необходимо поискать в другом месте текста и обратиться к обследованию слабых времен стиха.

§ 15

Кроме указанных нами случаев схема дает дополнительное обнаружение нашего сочетания в слабых временах стиха абзацев четвертого, пятого и шестого. Максимум накопления в четвертом абзаце: два раза на сильном и три раза на слабом (лились, слез, сложена). В пятом абзаце СЛ встречается в еще более заглушённом виде: на неударных слогах два раза (слетел, 63 усладить), у первого слога стиха (слеза) один раз и на сильном времени, но в разложенном виде, два раза (удалиться, шевелится) всего, стало быть, шесть раз. В шестом абзаце: два раза (слезою, слезой).

§ 16

Таким образом имеем для сочетания СЛ:

На сильном времени — 7 раз.

На слабых временах — 8 раз.

ВСЕГО — 15 раз.

Все словосочетания управляемые, кроме одного: слеза, применяемого в различных падежах три раза. Слово «лист» дает обращенную группу и встречается только один раз, в фонетическом одиночестве. Словом управляющим группировкой по СЛ необходимо признать слово: «слеза». Это слово и явится средним членом в ряду Д — Ж.

§ 17

3-й абзац имеет 7 стихов СЛ помещено в 3 стихе.

4-й абзац имеет 8 стихов СЛ помещено в 4 – 6 стихах.

5-й абзац имеет 11 стихов СЛ помещено в 5 стихе.

6-й абзац имеет 4 стихов СЛ помещено в 3 стихе.

 

Кроме первого абзаца, вообще не содержащего СЛ и второго, где СЛ является впервые и на сильных временах первого стиха, вытесняя из него Д, мы встречаем или присутствие СЛ в средних стихах абзаца или его накопление в том же месте. В 4, 5, 6 абзацах мы видим СЛ и в последних стихах абзаца. Там оно встречается с Ж. Из этого мы можем вывести следующее: СЛ группируется самостоятельно в средине абзаца, оно может быть, связано с Д, вытесняя его или будучи им вытеснено (1-й абзац), оно является в сочетании с Ж и с ним связано в стихах второго, четвертого, пятого и шестого абзаца. Написанное подтверждает наше право на построение ряда: Д — СЛ — Ж. Или: Демон — слезой — жечь.

§ 18

Слово: слеза, кроме сочетания СЛ, содержит еще и другое: ЛЗ, таким образом в обратной симметрии повторяя сочетание плавной и звонкой зубной. Эта симметрия дает нам право заподозрить возможность замены СЛ вообще сочетанием ЗЛ (ЛЗ), подобно тому как звонкая Д управляла глухим Т. На схеме мы видим, что такая зависимость имеется в последних абзацах (пятом и шестом): глаз — слеза, возле — слезою. До этого З является 64 основной эпизодических согласований, очень хитрых и тонких, постепенно приближая свои группировки к сочетанию СЛ до тех пор, пока не происходит встреча обоих свистящих в четвертом абзаце на слове: слеза. Это место отрывка замечательно вообще сочетанием свистящих, достигающим здесь наибольшей густоты расположения. На этом примере мы можем видеть образец мастерской подготовки звукового эффекта, да, пожалуй, и не только звукового.

§ 19

Вообще говоря, вся фонетика отрывка до мелочей разработана и полна очень тонких и тактически замаскированных приемов. Как пример приведу тройную рифмовку углом в третьем абзаце, окно — озарено — давно, сложное согласование: вОЗДУшный — ГрУЗии ОДел, вариационную комбинацию: МГЛЫ — ХоЛМЫ, разорванный параллелизм ударного У в четвертом абзаце, связанный омонимной рифмой (другом) с построением пятого абзаца. В этой композиции появляются группы согласных, выделяются согласованные ударные гласные и, исполнив свое назначение, сменяются новыми переборами: стойким и проходящим сквозь весь отрывок остаются только Д СЛ-Ж, определенные и заданные словами: Демон, Слезой, Прожег.

§ 20

Что такое эти слова: это программа или план всего отрывка. Эти три слова, очевидно явились как кратчайшее выражение задания всего куска и присутствовали в памяти поэта во все время писания отрывка. Каждый раз при начале абзаца он имел в виду своего героя, в середине вспоминал о том, что Демону предстоит уронить СЛЕЗУ и в конце старался не забыть сказать, что эта слеза прожжет.

§ 21

Но если Лермонтов считал нужным подготовить фонетически появление этих актов в отрывке, возможно, что он подготовлял и другие эффекты, с этим связанные или из них вытекающие. Ведь в конце концов эпизод наш имеет только предварительное значение: это злое предвещание о предстоя щей гибели героев. Демон не может плакать по-человечьи и любить он также по-человечески не может. Тамара будет сожжена, подобно камню. Сохранит ли поэт фонетику своего отрывка и пользовался ли он ею до того?

§ 22

Того подробного обследования, которое мы только что произвели для 65 VII отрывка второй части поэмы, нам уже не потребуется: это очень интересная и в будущем необходимая работа, для нас при намеченном пути достаточен беглый обзор текста и пристальное внимание только к стихам, непосредственно содержащим изображение данного действия или данной ситуации. Конечно, влияние приема легче всего найти поближе от нашего отрывка. Будем читать выше: отрывок VI той же части.

И целый день вздыхая ждет (конец абзаца)
И чудной нежностью речей, (конец другого)
Склонится ли на лоЖе сна —
Подушка ЖЖЕТ, ей душно, страшно
И вся, вскочив, дроЖит она,
Объятья Жадно ищут встречи, (предпоследний стих)

Характер пунктуационного значенья Ж здесь намечен довольно выразительно, но не это нам важно: мечты Тамары о Демоне выводят на свет нашего внимания согласную Ж — оба отрывка применяют ее с одним значением — жечь.

§ 23

Отрывок XI, ч. II.

— И он слегка
Коснулся жаркими устами
Он жег ее. Во мраке ночи…
Неотразимый как кинЖал.
Увы, злой дух торжествовал!
Мучительный, уЖасный крик…
И безнадеЖное прощанье,
Прощанье с Жизнью молодой…

Много стихов отделяют шестой отрывок от одиннадцатого, но фонетика редкой согласной Ж осталась та же. И теперь мы можем спокойно читать: «ужасный крик» и признать предложенное Висковатовым186 чтение: «но слабый крик» — неверным. Неавторитетным надо признать и список Висковатого, дающий этот именно вариант, на наличии которого неутомимый исследователь биографии поэта и автор первого его критического издания основывал свое чтение. Мучительность и ужасность крика еще не обуславливают его пронзительности и громкости, да об этом поэт долго не раздумывал. Ему важно было сохранить в этой ситуации характер сожжения и слову жечь — он подчинил эпитет крика.

§ 24

В дальнейшем Ж теряет всякий постоянный характер. Эта согласная не 66 исключена вовсе, хотя XXII отрывок ею беден: она встречается в нем всего четыре раза на двадцать восемь стихов отрывка. Она содержится в первом (отзвук) стихе и в последнем (28), в 23-м и в 25-м. Начало и конец. Двадцать два стиха в толще отрывка совершенно свободны от присутствия этой жгучей согласной. Если мы припомним, что ее вторичное появление произведено стихом:

Чтоб наважденье духа злого

мы поймем, что ни исключенье, ни возвращенье этого звука случайностью объяснены быть не могут.

§ 25

Зато мы теперь получаем возможность формулировать предположенье, подлежащее дальнейшей проверке, а именно:

Согласные в стихе не имеют общеобязательного значения. Сама их звуковая природа лишена символизма. Поэт имеет возможность придавать им то или иное значенье. Для определенного стихотворения основной темой композиции согласных будут те, которые являются предударными в словах наибольшей значимости для этого целого и выражающих его программу и план.

§ 26

У Лермонтова мы видим большую выдержанность в использовании этого явления. Программа «Демон жжет», исчерпывает возможности применения опорных согласных, они стираются и затухают по прохождении всего эпизода о испепеляющем поцелуе. Посмотрим на такие же явления у других поэтов. Особенно показательно это будет в стихах чисто лирических, где музыкальное в том числе и фонетическое начало не связаны грамматическими формами повествования. Для примера возьмем Сологуба. Его стихотворение: «АнГеЛ бЛаГого молчанья». В своем заголовке оно уже содержит редкую согласную Г в сочетании с Л, повторение этого сочетания и обусловило эпитет (вместо «святого», «блаженного»: «доброго» и т. д.). Согласно нашего допущения, это сочетание должно быть основой стихотворной фонетики и пройти всю пиесу. Вот она,

Грудь ли томится от зною,
Страшно ль смятение вьюг,
Только бы ты был со мною,
Сладкий и радостный друг.

АнГеЛ бЛаГого молчанья
Тихий смиритель страстей,
Нет ни венца, ни сиянья,
Над ГоЛовою твоей.

67 Кротко потуплены очи,
Стан твой окутала мГЛа,
Тонкою вЛаГою ночи
Веют два ЛеГких крыла.

Реешь над дольным пределом
Ты, без меча, без луча,
Только на поясе белом
Два золотые ключа.

Друг неизменный и нежный
Тенью проХЛадною крыл
Век мой безумно мятежный
Ты от толпы заслонил

В тяжкие дни утомленья,
В ночи бессильных тревог
Ты отклонил помышленья
От недоступных дорог.

Как мы и ожидали слова заголовка «анГеЛ бЛаГого молчанья» приводят с собой сочетанье ГЛ, но делается это не сразу. Сначала появляется только Г, но в виде призвука и окрашенная в характер придыханья. Это же Г ставится на рифму (место наибольшего вниманья символистов), где в качестве заударной сильно ослаблена и приближена к соседней гортанной К. Отсюда в стихотворении легкая замена Г через Х или К. В чистом виде, зато, очень выразительно и во вне всяких сомнений обозначенной связи с заголовком ГЛ господствует во второй и третьей строфе (лучших. Недаром Жирмунский187 приводит их, как образец несущественности изысканной рифмовки). Дальше идет постепенное заглушение: тоЛьКо КЛюча, проХЛадною и почти нечувствительное, оторванное от общего построения: отКЛонил, в стихе, не содержащем рифмы с мужским окончанием на Г.

§ 27

Сологуб не был связан повествованием, но выдержать с последовательностью Лермонтова фонетическую композицию он не смог. Маскированное появление группы согласных, так искусно проводимое Лермонтовым, у Сологуба сбило все построение. Надо было всю тематическую силу действительно замечательного заголовка (заимствованного у Лескова)188, чтоб укрепить основную по заданию группу, но напряжения хватило только на восемь стихов, потом оно стало падать и совсем заглохло. Параллельно с этим падает и лирическая самостоятельность поэта, возрастает его литературная связанность, поэма, начатая изысканно, явственно сворачивает на печальное воспоминание об Апухтине189:

68 В тине Житейских волнений,
В пошлости жизни людской,
В тяжкие дни утомленья,
В ночи бессильных тревог.

У Некрасова влиял Лермонтов — у Сологуба…

Жестокие, судырь, у нас ндравы.

§ 28

У Маяковского в связи, очевидно, с общей отрывочностью его письма, довольно трудно найти последовательно проведенную фонетическую схему. Тем не менее в редких местах ему удается длительное построение:

Идет Иван, сиянием брежжет.

 

ван

 

бреж

Шагает Иван, прибоями брыжжет.

 

ван

 

брыж

Бежит живое. Бежит побережит.

 

живое

 

береж

Вулканом мир хорохорится рыже.

ан

мир

 

рыж

Этого вулкана нет на

 

ан

 

на

Составленной старыми географами карте:

 

ар

 

ар

Вселенная вся, а не жалкая Этна

 

ся

а не

на

Народов лавой брызжущий кратер.

 

ав

 

ат

Ревя несется странами стертыми

 

ан

 

ер

Живое и мертвое от ливня лав

 

ер

 

ав

Одни к Ивану бегут с простертыми

 

ван

 

ер

Руками — другие к Вильсону стремглав190

ам

гие

 

ав

 

Характерная откровенность этой схемы говорит сама за себя: тема — «Иван брежжет» нашла свое полное изложение в сильных местах стиха. Конечный синтез ИВана и бреЖЖит не обойден.

Он дан в слове «живое». Читатель, прочитавший схему первого примера, легко разберется в тексте, отыщет Ж у слабых времен и составит себе понятие о степени богатства приемов нашего знаменитого современника… Этот пример поучителен для наших наблюдений особенно тем, что в связи с примитивностью изложенья, поэт не заботится подысканием слов, варьирующих тему: она дается в совершенно сыром виде, заменяющее тематическое слово ставится только, чтобы его долго искать не приходилось: лава, вулкан, обычные существительные митинговой риторики, прославленьем которой и является, сознательно, метод изложения избранный Маяковским.

§ 29

О природе русского псевдо-четырехстопного лжехорея писали много. Некоторые полагали, что он размер нисходящий, западающий, а потому печальный. Другие, исходя из греческого термина, считали его, наоборот — 69 размером плясовым, разудалым. Сюжетность пьес, им написанных в XIX веке, резко расходилась с действительностью такого определения: как на грех этим размером писались исключительно фантастические или заунывные пиесы. Причина этого обстоятельства в двойственной природе размера: он несомненно нисходящий в слоговом ударении, но сгруппирован в восходящие диподии русского восьмисложника или четырехударного стиха. Такой двойственный размер особенно подходит для выражения двойственных чувств, откуда и его излюбленность для мечтательно элегических или фантастических поэм. Один из примеров его применения мы находим у Брюсова: БЛИЗЬ МОРЯ. (Зеркало теней)191.

 

Засыпать под ропот моря,

пать

мор

Просыпаться с шумом сосен,

пать

сос

Жить, храня веселья, горя,

ня

гор

Помня радость прошлых весен.

ра

вес

В созерцаньи одиноком

цан

бок

Наблюдать лесные тени,

дать

тен

Вечно с мыслью о далеком,

мысл

лек

Вечно в мареве видений

мар

ден

Было счастье, счастье было,

счас

был

Горе было, есть и будет

был

буд

Море вечно с новой силой

веч

сил

В берег биться не забудет,

бить

буд

Не забудут сосны шумом

буд

шум

Отвечать на ветер с моря

чать

мор

И мечты валам угрюмым

ты

рюм

Откликаться бору вторя.

кать

втор

Хорошо о прошлом мыслить,

шо

мыс

Сладко плакать в настоящем.

плакать

оящ

Темной хвои не исчислить

хво

чис

В тихом сумраке шумящем.

сум

мящ

Хорошо над серым морем,

шо

мор

Хорошо в бору суровом

шо

ров

С прежним счастьем, с вечным горем,

счас

гор

С тихим горем, вечно новым.

гор

нов

 

Максимум падает на следующие предударные сильных времен М/2,5/ — 7, Б/3,4/ — 7, Ш/3,1 / — 4, Ч/4,1 / — 4. Управляющие слова: Море, шум, счастье, было. Как видим, даже не привлекая согласные слабых времен, мы находим план-программу стихотворения. Это свидетельствует о большой простоте, однако разнообразие словаря конечно больше, чем у 70 Маяковского, доведшего упрощение Брюсова до полного оголенья схемы. Если помнить, как сильна была теория обнаженья приема у идеологов передового искусства, под чьим влиянием начинал работать Маяковский — эволюция станет понятной. Исключительная музыкальность Брюсовского стихотворенья обязана собой: большой выдержке в выборе гласных; на первом сильном преобладает А, на втором О; игре на согласовании согласной заударной (преобладает Р); согласование сильных времен как горизонтальному, так преимущественно вертикальному, иногда под углом. Правда, это согласование не очень планомерно и редко захватывает более трех строчек, однако это обстоятельство, объяснимое импрессионистской манерой с одной стороны, замкнутой формой четверостиший с другой, компенсируется широким развитием эпизодических аллитераций, в значительной мере звукоподражательных, при выдерживании принципа обращенной аллитерации, т. е. все того же согласования заударной. Вокруг одной согласной Р собираются столь противоположные значением слова, как радость, море, бор, горе. На символическое самодовленье она конечно претендовать при таком способе употребленья в области чистой фонетики не может, но смысловое ее подчиненье несомненно. Гипотеза, по-видимому, начинает себя оправдывать. Характерно и то, что иллюстративная «звукопись» (термин В. Брюсова) в данном стихотворении не вырывается из общей схемы, а группируется вокруг максимальных согласных и гласных:

ХОРОШО О пРОШлоМ Мыслить
СЛАдко плАкАть в настояЩеМ
ТеМной хвОи не иСЧислить
В тихоМ су Мраке ШуМяЩеМ.

Это лишает иллюстративную согласованность ее всегдашней опасности: внешности и неорганичности, какими грешили так часто символисты вроде Бальмонта, Вячеслава Иванова, не упоминая уже о Блоке, с явной надуманностью вводившем этот прием, к счастью для себя довольно редко, чего нельзя сказать о двух первых.

§ 30

Нечего говорить, что русский кубизм, быстро переименованный в футуризм, был верен своей теории обнажения приема и композиционных «осей»192. Если припомнить, что его учителем был архаизм, и что Вячеславу Иванову принадлежит не малая заслуга в совращении на этот путь и соблазн к грамматическим упражнениям юношей, тяготевших к лиризму Блока, понятным станет топорность обработки словесного материала у наиболее ярких представителей раннего русла этого поэтического теченья. Это 71 наследство они по праву стяжали от своего первого учителя и, конечно, эту законную операцию они за грех не считают. Они совершенно справедливо полагают гордиться этим, и хотя кройка их работы и не совсем бывает ладна, за то сшито их изделие крепко, хотя и суровыми нитками, если не просто дратвой. Надо надеяться, что в будущем, однако, а этому мы имеем предвещанья в работе наших молодых поэтов, с материалом их станут обращаться с несколько большей заботливостью.

§ 31

Дабы утешение это не казалось голословным и не могло быть отнесено в разряд метафизических, посылаю сомневающихся к стихам Агапова и Сельвинского193.

Изучение мастерства этих молодых поэтов затрудняется, впрочем, ограниченным числом напечатанного по их рукописям материала. Сожалением этому горю не помочь. Спрашивать у редакторов бесполезно: тому последуют пункты, почему и цитата: СЕЛЬВИНСКИЙ, Улялаевщина, гл. III, стихи: 109 – 128 и 145 – 156.

109. «Братва! Мы сейчас выступаем в поход,
          В поход, если хотите, крестовых РЫЦАРей
          Мы должны устроить бойню пехот
          Красной республики — ЦАРиЦЫНа.

113. Какая нам РаЗНиЦа, где нам слечь?
          ДНем поЗДНей или РАНее?
          Вы умрете. Но помните, что вашу честь
          Почтят в Учредительном Собрании».

117. Улюлюканье, гарканье «Долой» — «Скись!»
          Геть к чертякам! «На чурбан его…»
          По стрибожьим ниЗИНАМ языческий свист
          МиЗиНЦа и беЗыМяННого.

121. Растопырил коВбаски своей пятерни
          Батько, да гаркнул: «ЦЫЦ» оН —
           «Сынки! Як я бачу, нема вже дурных,
          Щоб за смiртью пойты на ЦАРИЦЫН.

125. Нi, Я годаю — не худо було б
          По карбованЦИ в ту полосу йты.
          Тылько хто боиТЬСя може пули у лоб
          72 Хай сидэ пид юБЦей. Голосуйтэ».

145. УлялаеВЦы сдрейфили — трусятся поводья,
          Задние в дыбы и айда лататы.
          Улялась спокойно ухи поводит,
          Смотрит: с мазанки аула та тын.

149. Смотрит — белые огибают слякоть,
          Пара эскадронов прожужжала в полверсте,
          А на них, из под ярока, прямо в атаку
          Чьей-то конНИЦей палит степь.

153. Что там? Уж не банда ли? Кавалерийский оклик,
          Буденовки, петлИЦЫ. Как будто бы нет…
          Выгибаясь в лосном пузе бинокля
          Горсть бойЦов — ошиблась в табуне.

В этих тридцати двух стихах интересно проследить участь и влияние магистрального слова «ЦАРИЦЫН»: магистрал «УЛЯЛАЕВ» потребовал бы от меня анализа всех 208 стихов отрывка.

До приводимых стихов применяются оба сочетания «Ц», заданные магистралом: магистральные фракции: «ЦР» и «ЦН», они предварительно обгоняют изложение, появляясь в стихах: 34 (заеРНИЦких), 54 (мокРЕЦ) с тем, чтоб провести магистрал на сильнейшем ударении (концевом) стиха 61-го. После этого имеем стих 82 и стих 84: «сеРдЦе» и «ТуРЦий».

В дальнейшем, как будто, картина знакомая — по Маяковскому (122, 124, 126 – 128, 145, 148, 152, 154, 156) магистрал на сильных временах и в рифмах. Однако мы находим в первом отрывке очень искусную разработку магистрального зачатка, полученную путем деградации, исполняющую роль подготовительного звучания. Слово «ЦАРИЦЫНА» (112) смягчено в одном из «ц» на «з» и во второй объемлемой гласной с «ы» на «и» (операция облегчется наличием в магистральном слове среднего «и», которое за нейтральностью опускается). После этого, магистральные фракции: «ЦР» (теперь уже «ЗР») и «ЦН» в повторе, схемы АВ-АВ: ВА ВА, при сохранении порядка объемлемых гласных, дают имитационный магистрал в виде слова «РАЗНИЦА» (113). Этот новый имитационный магистрал разрабатывается в стихах 114, 119, 120, сопоставляясь с натуральным в этом стихе, путем сложного фонетического хода.

Приключения его таковы: «раЗНица», в сочетании с первым словом следующего стиха — «днем» — дает на первом сильном времени: 73 «поЗДНей» (заударная и предударная группа), а на втором того же стиха (114) — смысловую антитезу: «РАНее». Любопытно, что здесь мы встречаемся с хорошо знакомым явлением образования смысловой антитезы из одного основания (фрейнд-фейнд, друг-враг).

После краткого, очень выразительного в своем циклическом построении побочного эпизода, связанного с разобранной рифмой 114 – 116 и посвященного неудаче эсеровской пропаганды (ЧЕСТь — уЧРедиТельное — ЧеРТякам — ЧуРбан — языЧЕСкий) мы имеем (ст. 119) на первом сильном: «ниЗИНам» (предударная группа слова «разница» расщепилась вокруг неизменной ударной). Далее в стихе 120 путем двойной операции смягчения (н-м) и восстановительного отвердения (з-ц) из фракции «низ» образуются — «миз» и «инц» сводимые в слово «мизинца», возвращающего нас к магистралу (ЦариЦыНа).

Подготовительный характер подчеркнут обращенным видом фракции (сохранена инверсия АВ-ВА, играющая роль в образовании разобранной выше имитации).

Теперь, непосредственно, следует полное и последнее проведение имитации словом «беЗыМяННого» (НиЗиНаМ), после чего уже допускается двойная реприза магистрала в стянутом (ЦыЦ оН) и натуральном виде (ЦаРиЦын).

Из этого и далеко не полного обзора, видно, насколько поэты, сменившие футуристов, обогатили фонетическую схему своих произведений, и насколько глубже проникает конструктивизм в существо подлежащего оформлению словесного материала.

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ194

Поэтическая обстановка данного момента может казаться во многом чрезвычайно благоприятной конструктивизму. Военный разгром материальных ценностей делает невозможным консолидацию симпатий к разрушительным методам футуризма, всяческие попытки материального восстановления и материального строительства, естественно вызывают к жизни тенденцию к рассчитанной прочности словесно-возводимых сооружений.

Отсюда может казаться, что конструктивизм — явление поэзии СССР Должен иметь близких родственников, братьев и союзников в поэзии западного материка и западной оконечности нашего Старого Света.

Многим поверхностным наблюдателям может показаться убедительной та тенденция к упорядочению футуристического «свободного стиха», которую мы наблюдаем в настоящее время в группе Ж. Кокто195 (Франция), так и среди «левых» группировок С. А. С. Ш., где «Крайний из крайних» — 74 Максвель Боденгейм, все чаще обращается к «упорядоченным», если не прямо «законным» размерам стиха.

Концевое созвучие возвращается, о нем начинают проявлять трогательную заботу, ему дают связывать строчки по самым сложным и заново изобретенным схемам с нечетными числами в основании (троекратные, пяти кратные рифмовки — ассонирования постоянные явления во французской лирике наших дней) внутренняя фонетика стиха начинает делаться областью усерднейшего приложения усилий немецких экспрессионистов, семантика литературного языка разнообразится введением возможно большего количества слов, образующих технически — словесное наполнение среды, в которой авторы умещают повествовательный элемент своей лирической темы. И страх и щеголянье местными или профессиональными особенностями диалекта отошли в прошлое. Все произносимые на данном языке слова имеют право на жизнь в стихе.

Такое неожиданное богатство, естественно, требует инвентаризации и распределения — во Франции выдвигается практика локального словаря, локального синтаксиса.

Все казалось бы указывает на родство этого рода поэзии с методами нашего конструктивизма и однако все это исключительно видимость и иллюзия196.

Разница нашего конструктивизма от всех зарубежных течений, конечно, не в названии — никто из нас не может запретить каким-нибудь зарубежникам принять этот титул конструктивизма, разница тем более не в элементарно обнаруживаемых технических сходствах — различие лежит в самой сущности творчества конструктивистов СССР и их иноземных современников.

Мы отличаемся от них тем же, чем процесс технического строительства нашей страны отличается от всех разновидностей «восстановления» проводимых в странах Лиги Наций197 или у «потерпевших» держав. Основное различие заключается в назначении любого технического приема, в целевой установке нашей техники, в отказе нашем от принципа самодовлеющей формы и в замене его принципом подчинения каждого технического приема заданиям агитации или пропаганды198.

В этой области мы не имеем и не скоро будем иметь союзников во всех странах Запада, поэтическая культура которых строится на принципе самодовлеющей красоты. Красота на принципе наименьшего сопротивления усилию, все же сводится в конце концов к идеалу безделия.

Этим «идеалам» противостоят положения наибольшей нагрузки материала, планового использования возможностей его характера, систематическое исследование известных естественных богатств языка и разведка его новых образований, а наконец и выше всего этого подчинения всей 75 поэтической деятельности задачам оформления пропаганды тех основных общих и конкретно возникающих методов мировой перестройки, какими существует и какие осуществляет СССР, в пределах и за пределами дипломатической географии.

Если на Западе у нас найдутся единомышленники в этом (а они не найтись не могут) — мы сможем приветствовать таких союзников, но, пока ясно одно — в числе современной нам официальной поэзии Америки и Западной Европы искать их праздный и потому расточительный труд.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ КОНСТРУКТИВИЗМА199

Значительность и жизненность любого художественного течения определяются способностью его воздействия на окружающее искусство. Конструктивизм, как школа еще очень молода. Тем не менее степень его влияния на современную литературу весьма высока, а область распространения этого влияния настолько разнообразна, что приходится удивляться быстроте с какой оно проникает во все области современной ему литературы, кажется достаточно забронированные от внешних воздействий.

Примеров можно привести очень много, но во избежание протокольности проводимого исследования, вовсе не претендующего на характер судебного следствия, здесь ограничимся только беглым обзором их, удовлетворяясь приведением компетентных отзывов, подтверждающих заявление конструктивистов, которых иначе могли бы упрекнуть в предвзятости.

Еще в прошлом году [1926], критика «Красной Нови»200 отметила стилистические изменения в прозе популярного Всеволода Иванова и определила их как «усвоение приемов московских конструктивистов»201. Дело шло о так называемом «локальном принципе»202. Это основоположение конструктивистов оказалось по-видимому первым элементом, заставившим открыть двери его влиянию. На примере Вс. Иванова сказались последствия нашего (конструктивистов) тезиса о необходимости для поэзии бить прозу ее же оружием в ее же области203.

Если влияние конструктивистов поэтов на вполне сложившую прозу кажется удивительным — влияние их на поэзию современников не может уже поразить кого либо. В данном случае более интересен не самый факт, а характер и последствия такого влияния.

Принцип повествовательности поэмы, неоднократно прокламировавшийся конструктивистами, доставил широкую известность поэту Уткину, в его наиболее популярной вещи: «Рыжем Мотеле»204. Очень характерно, что и здесь широкое применение нашел себе «локальный принцип» конструктивистов. Вспомним хотя бы луну — золотую ермолку, взошедшую над 76 еврейским местечком.

Что это было именно влияние, свидетельствует попытка Уткина отделаться от него в дальнейшем, а что влияние было хорошее и для Уткина спасительное, видно из того, что последующий сентиментальный лиризм этого поэта не дал ни одного произведения, стоящего на уровне его поэмы «О рыжем Мотеле».

Н. Ушаков в своей книге «Весна Республики»205 широко использует приемы локального метода, но у него влияние конструктивизма идет и глубже. Он воспроизводит форму служебного рапорта, заимствуя ее из сборника «Госплан литературы», где Сельвинским опубликована поэма-прототип206. Ушаков идет вслед за Сельвинским в использовании местных акцентов, вводя этнологическую речевую характеристику в стих.

И вологодские были сласть
Дыбя льняные бороды:
«Цайку испить, комиссар елась
Овецья твоя морда».
И вятичи покинули дом
То же с винтом, не иначе:
«Вячькие, сивячькие — однаво
Семеро их не боятси».

Приводя эту цитату, Вешнев (Кр[асная] Новь)207 выражает мнение, что стихотворение «Зеленые», откуда она взята — «совсем пародия на И. Сельвинского». Пародия, не пародия, но полное и безоговорочное подчинение методу — несомненно.

Однако наиболее яркий пример силы воздействия конструктивизма на современников дает поэзия В. Маяковского208, поэта, казалось бы давно закончившего свой карстовый период.

Еще в своей статье «Как писать стихи»209 Маяковский, объясняя способ создания своей поэмы на смерть Есенина210, указывает, что Есенин был поэт, поэтому и определения поэмы, ему посвященной, должно браться из области литературного его окружения. Это буквальное и точнейшее применение все того же локального принципа конструктивистов.

В поэме «Хорошо!» Маяковский, желая совладать с повествованием, обычно ему не дающемся, обратился к методу прозаической инфляции, предъявленному Сельвинским в «Улялаевщине». У Сельвинского:

А мы. Что у нас? Беспризорный Есенин,
Где «вяз присел пред костром зари»?
Да ведь это же Япония, как я говорил:
Огромный закат да под лиственной сенью.
                                                   («Улялаевщина», страница 73)

А там оккупация. Серый террор,
Какая-нибудь Дума, как венец революций.
Но до этого времени народная прорвь
77 Ни в коем случае не должна затянуться.
Рабочий сагитирован. Интеллигент пустяк.
Нужно помнить, что такое Россия
Мы ориентируемся на крестьян
И будем будировать и трясти их.
                                                   (То же, страница 76)

У Маяковского:

Нет, я не за монархию, с коронами, с орлами, —
Но для социализма нужен базис.
Сначала демократия, потом парламент.
Культура нужна. А мы — Азия с!
Я даже — социалист. Но не граблю, не жгу.
Разве можно сразу? Конечно нет!
Постепенно, понемногу, по вершочку, по шажку,
Сегодня, завтра, через двадцать лет.
                                                   («Хорошо!», страница 18)

И как всегда, усвоение чужой технической позиции переходит в текстуальное заимствование:

Сельвинский:

Багряное солнце лучи подъемлет:
Казалось кровавая Вошь из ада…
                                                   («Улялаевщина», страница 19)

Маяковский:

И вот из-за леса небу в шаль
Вползает солнца вша.
                                                   («Хорошо!», страница 70)

Сельвинский:

И Сергея-Свет-кирылыча тут же в поле
                                                   («Улялаевщина», страница 146)

Маяковский:

К матушке, к свет к Елизавета Кирилловна
                                                   («Хорошо!», страница 18)

Матушка, к которой денщик послал офицера, встречается только в одном стихе и могла называться как угодно: повествовательного значения ее наименование не имеет никакого и, однако, отчество ее точно воспроизводит отчество героя Сельвинского до бесчувствия, до бессознательности.

Характерно не только то, что молодая школа влияет вообще, характерно, что она влияет всеми своими приемами — это показывает, что, провозгласив их теперешнюю насущность, она была права. Характерно и замечательно, что ее влияние распространяется по всем линиям литературы нашей, и в прозе и в поэзии одновременно. Она имеет право гордиться 78 тем, что научила старейших себя поэтов делать то, чего они до ее уроков делать не умели211.

СПРАВКА212

§ 1

О стихе равночисленного ударения, который теперь все больше входит у нас в силу и о патенте, на открытие которого скоро начнут спорить, не мешает выяснить следующее: «первая часть последующей поэмы была написана в 1797 году… размер… собственно говоря не является правильным, хотя и может показаться таким, будучи основан на новом принципе: именно в построчном исчислении не слогов, а ударений. Если первые могут изменяться от семи до двенадцати, число ударений во всех стихах остается равным четырем. Несмотря на это и встречающиеся вариации в числе слогов введены не произвола и не условности ради, но в соответствии с переходами в природе образного строения и выражения страстей». С. Т. Кольридж. Предисловие к поэме «Кристобель» (1816)213.

§ 2

Как видим «открытие» насчитывает порядочную давность. Но Колумб приехал в Америку, открытую до него Эриком Красным214, подвиги которого настолько предшествовали отваге будущего вице-короля, что высокое качество их забвения являлось лучшим правом на новость открытия.

§ 3

«… Размер “Кристабель”, применяемый ее автором в совершенстве, вероятно, сильно испорчен нашему теперешнему восприятию ассоциацией с фальшивыми упражнениями Вальтера Скотта и еще более фальшивыми упражнениями лорда Байрона, перенявшими этот метод стихосложения. С тех пор он был до крайности опошлен…» (Колье215, 1923 год).

§ 4

Я бы не приводил этой справки, если бы такие вещи писались в маленькой деревушке под Геркуланумом216 в начале первого года новоевропейского летоисчисления.

§ 5

Кавалер де Сеньяль217, поставленный перед очевидностью своего самозванства, заявил, что азбука ему принадлежит, и поэтому он имеет полное право использовать ее буквы для составления себе имени, какое ему заблагорассудится 79 принять.

§ 6

Под именем Локального Метода разумеют применение к образованию тропов — элементов речевого материала, образующего словесную среду субъекта изложения. Этот метод, таким образом, покоится на принципе исключения и ограничения.

§ 7

Ограничение не есть ограниченность, хотя смешивать эти понятия есть тьма охотников. Надо сознаться, что локальный метод на первых порах своего существования именно в их руки и попал.

§ 8

Что может заставить человека ограничивать свою речь определенным словесным материалом? — Как бы спрашивал себя автор и отвечал: собственная ограниченность этого человека!

§ 9

Может ли труп являться собственником? По здравому рассуждению нет. Но скряга, живущий в постоянном страхе за свою собственность, не мирится с такой очевидной истиной. Область его суждений ограничена его страстью, и он говорит: «Украв ключи у трупа моего»218. Женоубийца219, вспоминая свою вину перед умершей, любовь которой он вызвал рассказами о своих путешествиях, в публичном своем покаянии характеризует свои поступки цитатами и тропами из этих рассказов. И Пушкин, и Шекспир, и аттические трагисты знали локальный метод, как характеристику мономанов. Локальное ограничение тропа было ограниченностью безумства.

§ 10

Однако человек может родиться ограниченным или стать таковым по условиям воспитания. Локальный метод его речи, тогда уже не будучи несчастием Отелло, может оказаться чем то вроде позора, а явлением смешным во всяком случае будет. Поэтому комики так любили пользоваться этим приемом. Поэтому неизбежными персонажами юмористов являлись люди либо от роду чем-нибудь ушибленные, либо глухие провинциалы, либо ослепшие ко всему в мире специалисты. Перенесенные в Другую среду они говорят «не к стати» этой среде, результаты для них получаются разные, а читателю неизменно смешно. От старинного «Канун Да ладан»220 до рассказов Аверченко и О’Генри. До первых годов нашего века Локальный Метод казался бесспорной вотчиной юмористов.

80 § 11

Дж. К. Честертон — патетический иронист — в романе, вышедшем задолго до появления Лачербы221 и прочих манифестаций Маринетти с компанией222, развивал теорию локального метода городской поэзии. Его герой, умный и патетический человек, органически не может пользоваться деревенскими и растительными формулировками речи. Старейшее английское клише для описания красоты своей очаровательницы: «лилии и розы сражаются на ее щеках» он заменяет таким тропом: «трамвай А борется с трамваем Б за площадь щек моей возлюбленной» (где трамвай «А» — красный, а «Б» — белый: дело происходит в Лондоне)223.

§ 12

Футуристы (западные) охотно применяли иронию и прямо развивались под сенью развесистого Сатирикона224. Маяковский признает свою преемственность от Саши Черного225. Честертоновский локальный метод урбанизма принят был ими всерьез и всерьез проводился. Роль его была служебная, на потребу 100 %ного урбанизма. Срывы в деревенщину бывали, да где же в тогдашней России найти было 100 % горожанина?

§ 13

Не в пример откровенности Маяковского, пролеткультовцы226 тщились отрицать всякую свою преемственность от автора «Войны и мира»227.

Это не помешало им работать по шпаргалке Маяковского. От себя они внесли только одну поправку: локальный метод был обращен на потребу доказательства 100 %ности их пролетарской культурности. Следуя еще не выведенному тогда предписанию одного из героев Н. Эрдмана и предвосхищая его, требовали «чтобы все харчи у нас были пролетарского происхождения»228. Гастев, Садофьев и Василий Казин229 дали весьма выразительные доказательства последствий упорства в проведении этого принципа. Если же и у них случались срывы то… См. конец § 12 и то, что писалось о «пролетариате военного времени».

§ 14

Таким образом, Локальный метод, ограниченный сам по себе, подвергался еще и ограничению техническому — целевому. Ограничение это производилось во имя бытовой или политической эстетики. Возможно ли построение Локального метода, ограниченного самодовлеющей эстетикой самого локального метода? Теоретически, как будто возможно. На практике эта возможность тоже была использована в худших вещах Мандельштама. Такое произведение, как поэма «Венецианской жизни темной 81 и бесплодной»230, имеющее своим заданием коллекцию всех общих мест до вышеупомянутой Венеции относящихся, таит в себе огромные возможности использования.

Такое произведение можно с величайшим успехом читать от конца к началу, от середины к началу и т. д., переставлять строфы, переставлять стихи и полустишия — стихотворение ничуть от этого не пострадает. Гоголевский Петрушка231 (ныне один из создателей формального метода и поборник искусства медленного чтения232) дожил наконец до широкого признания правоты своих литературных воззрений.

§ 15

И тем не менее, локальный метод теперь, наконец, начинает вырисовываться, как могучее орудие поэтического построения. Настоящее применение его возможно только при наличии повествовательного стиля в поэзии.

Требуя развития субъекта поэмы, перемещая действие, вводя новые, дополнительные и побочные элементы — повествование строит поэму из ряда взаимовключенных и переключающихся тем. Каждая из них локализована в той или иной среде, локальный метод в приложении к каждой из данных тем естественно сохраняет свою ограниченность, но совокупность локально построенных тем ничем не ограничена, кроме цели повествования.

§ 16

Ни одно сколько-нибудь значительное сооружение из одного материала не строится. Даже алюминиевый чайник имеет деревянную ручку. Что может быть противоположней порошка и железной полосы? (Бетон Монье).

§ 17

Целевая значимость создает постройку. Целевая значимость эпохи создает современность, т. е. существование постройки. Постройки прошлого, утерявшие теперь свою целевую значимость, сносятся или приспосабливаются под современные цели, если только они к такому приспособлению хоть сколько-нибудь способны. Обычно это плохо удается. Лувр — очень скверное музейное помещение. Дни, в которые можно рассмотреть первый план Рембрандтовской «Вирсавии»233, не превышает десятка на год.

§ 18

Пропаганда очередного и долгосрочного задания нашей действительности — социалистическое строительство и борьба за качество (со всем, что тому прилежит) — вот целевая установка всякого повествования, сочиняющего отдельные стандарты локального метода.

82 ДОКУМЕНТЫ ЛЦК

ДЕКЛАРАЦИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ЦЕНТРА КОНСТРУКТИВИСТОВ234 235

 

Конструктивизм — этап искусства социализма

 

ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ КОНСТРУКТИВИЗМА

1. Характер современной производственной техники, убыстренной, экономической и емкой — влияет и на способы идеологических представлений, подчиняя все культурные процессы этим внутренним формально-организационным требованиям.

Выражением этого повышенного внимания к технико-организационным вопросам и является конструктивизм236.

2. У нас, в СССР конструктивизм приобретает широкий общественно-культурный смысл, вследствие необходимости в сравнительно — короткий срок покрыть расстояние, отделяющее пролетариат, как культурно отсталый класс, от современной высокой техники и всей развитой системы культурных надстроек, которые, в обстановке обостряющейся во всем мире классовой борьбы, используются буржуазией, тоже как технические орудия борьбы.

3. Организационным оформлением этой задачи и является конструктивизм.

4. Таким образом, конструктивизм есть упорядоченные в систему мысли и общественные умонастроения, которые подчеркнуто отражают организационной натиск рабочего класса, вынужденного в крестьянской стране после завоевания власти, строить хозяйство и закладывать фундамент новой социалистической культуры.

5. Этот натиск в области культуры устремляется преимущественно на ее технику во всех областях знания и умения, начиная с простого овладения грамотой.

6. Носителем конструктивистского (т. е. напористо-организационного) и культургического движения должен явиться, прежде всего, пролетариат, а затем промежуточные социальные группы, находящиеся под идейно политическим влиянием пролетариата.

7. Конструктивизм, перенесенный в область искусства, формально превращается в систему максимальной эксплуатации темы, в систему взаимного функционального оправдания всех слагающих художественных элементов. Т. е. в целом, конструктивизм есть мотивированное искусство.

8. В формальном отношении такое требование упирается в так называемый 83 принцип грузофикации, т. е. увеличения нагрузки потребности на единицу материала.

9. Правые социальные слои, интеллигентские и мелкобуржуазные группы приспосабливают формальные требования конструктивизма в качестве эстетических окопов для отсиживания в них от натиска революционной современности, ищущей закрепиться в художественной теме. Тогда конструктивизм превращается в особый станковый жанр, т. е. не мотивированную демонстрацию приема. Это одинаково верно, как в отношении живописи, так и поэзии237.

Для левых социальных слоев это требование максимальной эксплуатации естественно слито с поисками большой эпохальной темы и тесной формы для нее, что логикой сюжета вводит в область поэзии приемы прозы238.

10. Принцип грузофикации в применении к поэзии превращается в требование построения стихов локальной семантики, т. е. развертывания всей фактуры стиха из основного смыслового содержания темы.

11. Литературный центр конструктивистов (Л. Ц. К.), сделавший своим знаменем вышепоименованные положения, есть общественное объединение людей, спаянных общими целями коммунистического строительства и ставящее своей задачей путем совместной, практической переработки формально технической и теоретической сторон конструктивизма — придать литературе и в частности поэзии в современной культурной обстановке действенный смысл.

Конструктивисты считают необходимым в своем литературном творчестве активно выделять революционную современность, как тематически, так и в ее технических требованиях.

Илья Сельвинский, Корнелий Зелинский,

Вера Инбер, Борис Агапов,

Евгений Габрилович, Д. Туманный,

И. А. Аксенов

Москва, август, 1924

ЗАЩИТА И ПРОСЛАВЛЕНИЕ КОНСТРУКТИВИЗМА
[План статьи]239

Литературные системы периода крушения капитализма. Деструктивисты Лефа240. Период собирания материалов, соответственный восстановительному периоду хозяйства страны. Конструктивизм как литературная система строительного периода.

84 Задачи конструктивизма и задачи «Плеяды»241. Новый словарь и классовый пересмотр языка.

Принцип планового ограничения242. Принцип перспективного построения. Принцип наибольшей емкости.

Исходные построения. Принцип наивыгоднейшего действия. Положительное определение. Отрицательное определение: небывалый выверт и изумление мира злодейством из практики деструктивизма.

Характер современного конструктивизма243. Общие цели и различные дороги. Обязательность широких задач и углубленной разработки. Бедность нашей литературы.

Конструктивизм как средство против переводных романов и Есенинщины. <…>

ПИСЬМО В ЛИТЕР<АТУРНЫЙ> ЦЕНТР КОНСТРУКТИВИСТОВ О ВЫХОДЕ ИЗ ЧЛЕНОВ ЛЦК244 245

Дорогие Друзья!

Вечером 7-го сего мая, в помещении Союза Писателей, Илья Львович Сельвинский довел до моего сведения слухи, которые, по его словам, ходят по Москве и нервируют мнение [так в тексте] конструктивистов. Слухи эти сводились к тому, что в пределах этого города образована некая литературная организация, присвоившая себе имя Союза Приблизительно Равных246, что эта организация имеет своей основной целью вести борьбу с конструктивизмом и что я состою председателем помянутой организации.

Проверив за истекшее время источники возможных слухов, я должен указать ЛЦК следующее:

В числе моих знакомых имеется Георгий Николаевич Оболдуев247, с семьей которого я познакомился в 1897 году и отношения с которым я отнюдь не склонен порвать, считая его одним из наиболее мне близких современников. На квартире у данного лица, писателя и поэта, естественно встречаются литераторы, по большей части бывшие студенты Брюсовского института248. Среди них возникла мысль об организации общества, имевшего бы наименование Союза Приблизительно Равных. Мне было сделано предложение войти в него, на что я ответил, что разговор считаю преждевременным, пока не установлен ни точный состав членов организации, ни ее программа. Показанные мне эскизы декларации я не мог считать программой чего бы то ни было.

К такой точке зрения склонились и ее авторы, в настоящее время занятые обработкой соответственного документа. Как видите, говорить о существовании 85 Союза Приблизительно Равных не приходится. Не приходится говорить и [о] моем существовании в качестве его предводителя, даже в смысле председательствования на чтениях литературных произведений в доме Г. Н. Оболдуева, так как там прения протекают в порядке застольной беседы и председателя не имеют.

В равной мере мне не доводилось слышать, чтобы задачей этого литературного объединения в какой либо мере могла являться борьба с конструктивизмом. Напротив, мне много раз приходилось выслушивать восторженные отзывы о прозе нашего друга Гаузнера и весьма единодушное сочувствие поэтической работе И. Л. Сельвинского.

Не имея под собой реальной почвы, слухи эти порождены некоторой мистификацией, допущенной тремя (если не ошибаюсь) гостями Г. Н. Оболдуева, по отношению к Б. Агапову, являющемуся их школьным товарищем и давнишним предметом школьнического вышучивания. Они, как мне стало известно, неоднократно пугали его (по их словам «до смерти») страшной кампанией, которую готов поднять против конструктивизма вообще и Агапова в частности, вышеупомянутый Союз Приблизительно Равных, однако, никто из них не называл меня председателем его и самое наличие председателя упорно ими отрицалось, чему Агапов, по их словам, отказывался верить «в силу ограниченности своих умственных способностей».

Вот все, что я знаю по этому делу.

Полагаю его достаточным для установления одного факта. Легковерие, с каким ЛЦК восприняло мистификацию двух молодых поэтов, свидетельствует о некоторой напряженности в отношениях между ним и мной. Не считаю нужным отрицать этого факта — напряженность эта длится в течение около двух лет, если не больше, и за все это время, мной по отношению ЛЦК была, насколько мне известно, проявлена полная лояльность. Не скрою того, что отношение ЛЦК ко мне отличалось обратными свойствами. Ряд действий, слишком известных, что бы останавливаться на них подробней, проводился против меня и за моей спиной. Один из таких эпизодов послужил поводом даже к протесту некоторых членов организации, протесту оставленному без последствий нашим Оргбюро.

В результате основного политического расхождения моего с К. Л. Зелинским, обнаруженным еще около трех лет тому назад, в моем мнении о явно меньшевистском уклоне его идеологии, создалась та атмосфера взаимного недоверия, в которой один из членов учредителей организации ежегодно готов ожидать от своих товарищей любой враждебной выходки по отношению к себе, а организация в той же мере ожидает нападения со стороны одного из своих членов.

Испробовав в течение последних двух лет всевозможные пути к преодолению, 86 как личных, так и идеологических разногласий с ЛЦК, вижу для себя в необходимости просить его не считать меня впредь своим членом.

ПИСЬМО «СОЮЗА ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО РАВНЫХ»
«
ЛИТЕРАТУРНОМУ ЦЕНТРУ КОНСТРУКТИВИСТОВ»249

10 мая с. г. нами получено от члена СПР И. А. Аксенова копия его заявления в «ЛЦК»250. Считаем себя вынужденными дать некоторые разъяснения касательно СПР.

1. Декларация Союза Приблизительно Равных была подписана в феврале с. г. Этот день является днем возникновения СПР251.

2. Название «Союз Приблизительно Равных» вытекло непосредственно из идеи создания нашей группы. Этой идее противоречило бы возложение обязанностей председателя на одного из членов СПР.

3. Двум членам СПР было поручено информировать прессу о существовании СПР по материалам декларации 8/II.

4. Квалификацию умственных способностей члена ЛЦК Б. Н. Агапова члены СПР своей задачей не ставят и ею не занимались252.

5. СПР, выявляя свое принципиальное отношение к литературному окружению, не может не замечать ошибки тех или иных известных ему литературных объединений, но специальной «травлей» или «мистификацией» какой-либо литературной организации или ее членов СПР (и каждый из входящих в него) не занимался и заниматься не намерен.

6. В настоящее время СПР разрабатывает те основные принципы искусства, которые изложены в декларации 8/II.

* * *

В заключение считаем необходимым указать, что многое из высказанного могло быть неизвестно И. А. Аксенову, так как он, будучи сильно занятым членом Л. Ц. К. по всей вероятности, не считая возможным для себя уделить достаточно времени для участия в работе СПР, почему и имел неточную информацию о побуждениях и действиях Союза Приблизительно Равных.

11 мая 19292 года. СПР

И. А. Аксенов, Г. Оболдуев, К. Андреев,

И. Пулькин, Я. Фрид

87 ТЕЗИСЫ ДОКЛАДОВ И ЛЕКЦИЙ253

ПРОГРАММЫ ЛЕКЦИЙ И СЕМИНАРОВ В ГВЫТМЕ-ГВЫРМЕ-ГЭКТЕМАСЕ

1. Литературная форма254

1. Понятие и предмет искусства. Сознание и подсознание. История вопроса. Работа сознания, его предмет, его нормирование. Подсознание. Деятельность неустроенного подсознания. Ее нормирование и регулирование. Первые проявления искусства. Ритмический крик, пляски, заклинательный характер фрески Альтамира255.

2. Основания воздействия искусства. Ритм. Понятие и предмет. Примеры ритмического воздействия. Ритм пространственный и временной. Определение литературы, как искусства временного. Зрительные элементы в литературе. Пространственный ритм в литературе.

3. Ритм простой и сложный. Восходящий и нисходящий. Характер природного ритма языка. Его влияние на настроение литературных форм. Примеры.

4. Приложение ритма и его пути к подсознанию. Внимание. Сознательное внимание и внимание принудительное. Целесообразность в искусстве. Целесообразное и беспредметное регулирование подсознания256. Идеологический момент в искусстве. Искусство и классовая борьба. Эпохи искусства целесообразного и беспредметного. Понятие реакционности и прогрессивности. Взаимоотношение искусства и исторических событий.

5. Ритмика русского языка и русского стихосложения. Отвлеченный ритм ударного стиха. Его разновидности. Формы. Стих и проза.

6. Пропуск в тексте.

7. Конкретный ритм русского стиха. Фонетический ритм.

8. Синтаксический ритм. Учение о поэтической мелодике. Современное состояние вопроса.

9. Выводы. Общие законы композиции. Эмотивная окраска целевых задач литературной формы. Чередование воздействий. Подчиненность их общему плану.

10. Развитие литературных форм. Принцип взаимной поддержки и взаимозаменимости элементов воздействия формы.

11. Построение формы. Ее части. Экспозиция.

12. Изложение. Разработка.

13. Напряжение. Способы его создания.

88 14. Заинтересованность читателя. Предпосылки и методы создания заинтересованности. Зависимость автора от потребителя. Понятие чистого искусства и его противоречивость.

15. Техника усложнения разработки. Ложные последования и отвлечения внимания. Контраст темпа: задержания и стремительность. Повествовательное и лирическое отступление. Многоначатие. Хронологический монтаж изложения.

16. Завершение разработки. Высшая ее точка. Способы подведения, Катастрофа и разъяснение. Примеры применения приема.

17. О концах композиции. Финал, концовка, эпилог. Примеры.

18. Методы наивыгоднейшего действия. Дидактика и ирония. Ирония органическая, ирония отвлеченная и ирония как прием маскировки дидактики. Историческая обоснованность этих методов.

19. Переход от развязки к концам композиции.

20. Понятие о литературном колорите и постоянной образующей.

21. О единстве композиции. Способы ее достижения. Идеологическая направляющая. Система лейтмотивов и лейтмотив идеологический. Соединение обоих методов. (Катон о Карфагене257). Припев, кольцо и цепочка.

2. Государственные экспериментальные театральные мастерские им. Вс. Мейерхольда. Программа по курсу драматургии258

Драма — процесс действия. Условия возникновения драматического процесса:

а) «Единое действие».

б) «Драматический узел» обстоятельств и событий, противодействующих действующему лицу и одновременно разжигающих его желания.

Драматическая борьба. Расщепление борющихся групп на подгруппы. Проходные сцены. Параллельная борьба.

Общая конструкция трагедии по «Поэтике» Аристотеля259: сцены смены «счастья и несчастья». Сцены узна<ва>ния. Сцены бурного страдания. Применение этой схемы ко всем видам драматических произведений. Остановка действия.

Эмоциональная вибрация воли: «драматизм» как сочетание активности260 с сильной эмоциональной вибрацией воли. Раздвоение воли (присущее неврастеникам или людям с надломленной волей).

Драматическая сцена — «поединок».

Контрастный перелом, завершающий драматическую сцену. Мнимое 89 поражение. Развитие драматической сцены. Конструкция диалога, как чередование волевых усилий и контрусилий. Драматические реплики — удар и парирование удара (слово — действие). Риторика в драме.

Лирика, эпический рассказ и диалектика в драме, как элементы риторики (их орудийное значение).

Параллельные ритмические ряды: (ряд словесных действий, ряд физических действий, ряд лирический). Ритмическая единица в драме (парная группа волевых усилий и контрусилий).

Волевая, относительно-схематическая (сравнительно с характеристикой в романе) природа драматической характеристики.

Проявление интеллектуальной и эмоциональной природы действующих лиц в драме. Язык характеров.

Нарушение драматическим героем интересов, обычаев и норм окружающей среды: «драматическая вина». (Драма — всегда бунт, «революция», всегда — переоценка ценностей).

Драма (бытовая) и трагедия. «Трагическая вина». Максимализм трагедии. Борьба страстей и борьба идей в трагедии.

Условно-эстетическое значение трагедийной фантастики у Шекспира и других.

Трагедия религиозная и трагедия современная, материалистическая (нарушение божественного закона и нарушение закона исторической необходимости; борьба с богом — и борьба с общественностью).

Героическая драма и др. виды драм. Мелодрама.

«Смех» — Бергсона261. Комедия — пародия трагедии. Разные виды комедии: комедия характеров, положений; сатира. «Типы» в драме и «карикатуры» в комедии. Фарс: нарушение социально-физических норм героями фарса. «Смех сквозь слезы».

Социологический (идеологический) анализ комедии, драмы и трагедии.

«Катарсис» в трагедии; его обязательность только для зрителя (не для героев трагедии).

Массовые сцены:

а) древнегреческий хор,

б) массовые сцены дифференцированных представителей общества,

в) недифференцированная масса (толпа) на сцене, как масса революционная.

3. Программа ГЭКТЕМАСа по драматургии262

1. Понятие драматического текста.

90 2. Отличие драматического произведения от других видов поэзии.

3. Свойство драматического развертывания сюжета.

4. Единое действие.

5. Носители действия.

6. Главные моменты развития действия.

7. Действие и действия.

8. Деление драмы: а) акты в) сцены с) явления д) поступки е) мотивирование поступков р) реплики.

9. Точные определения понятия о реплике: а) реплика словесная в) реплика жеста с) реплика механическая д) реплика-пауза (всех видов).

10. Понятия интенсивности.

11. Интенсивность паузы.

12. Словесная часть поступка и мотивировки: а) монолог в) диалог с) ансамбль д) пауза — междометия.

13. Словесный поступок: a) сентенция b) раскрытие c) приказ d) программа действия е) ответ.

14. Поступок физический.

15. Определение поступка драматического и сценического.

16. Сценическая точка.

17. Драматическое и сценическое движение.

18. Направляющие понятия.

19. Обязательные предметы.

20. Вещи интриги.

21. Яд, памятные знаки, документы, ценности.

22. Понятия о занимательности.

23. Способ создания.

24. Идеологический конфликт.

25. Начало подвижного равновесия.

26. Интрига.

27. Характер.

28. Настроение.

29. Драматическое положение.

30. Понятие драматической вины.

31. Элементы сценического повествования а) экспозиция в) завязка с) перипетия д) [пропуск в машинописи] климакс, апогей, эксод263.

32. Связь моментов повествования с актами пьесы.

33. Драматический комментарий — актеры и хор.

34. Современные образы хора.

35. Исторические примеры.

Сцена и аудитория.

91 36. Способы воздействия: классовый, злободневный (прочность их).

37. Способ воздействия на чувства (проходящие и прочные).

38. Психологические основания воздействия. Основные комплексы.

39. Понятие героического, трогательного и комического.

40. Происхождение драмы и комедии.

41. Драматические [пропуск в тексте]: простейшие приемы их создания.

Способы создания драматического произведения

a) тема. b) сюжет, c) фабула, d) сценарий.

42. Построение сценария: a) размещение элементов драматического повествования b) размещение элементов воздействия, размещение сценических эффектов.

43. Темп развития. Задержка действия.

44. Сценическая и драматическая неожиданность. Применение, a) воздействие на чувствительность. b) воздействие на внимание, c) элементы ускоряющие, элементы задерживающие.

45. Границы трагического и комического. Ограничение техники равновесия материала.

4. Практические занятия по драматургии (семинарии)264

1. Сочинение сценариев для клубных пьес, пьес для пионеров, интермедий и т. д. а) Рассмотрение современной советской драматургической тематики, б) После фиксирования определенной темы — разработка сюжета. Намечается основная линия драматической борьбы, то есть, основные сценические положения и «перипетии», то есть внезапные изменения в судьбе действующих лиц. События намечаются применительно к идеологическому заданию пьесы, в) После того, как план выработан, пишется текст.

2. Чтение и анализ пьес: а) классических (Шекспир, Шиллер, Пушкин, Островский и др.), б) современных.

5. Английский театр265

1. Наследие средневековой мистерии и моралитэ266. Цирки и зрелища на площади.

2. Экономические предпосылки английского Возрождения и его специфические особенности.

3. Первая английская Реформация и политическая игра вокруг религиозного законодательства.

92 4. Город и деревня при последних Тюдорах и первых Стюартах.

5. Внешние сношения. Америка, Голландия, Франция и их влияние на мировоззрение английского зрителя.

6. Придворный и народный спектакль. Английский гуманизм. Попытки классической драматургии.

7. Испанская и итальянская комедии. Их влияние на английскую драматургию.

8. Драмы английского народного театра. Первый период зарождения романтической драмы. Грин, Пиль, Нэш, Лилли267.

9. Марло268 и окончательное установление форм английской романтической драматургии.

10. Материальные и идеологические предпосылки романтической драмы. Устройство театра. Контингент зрителей. Двор и город.

11. Второй период английской драмы. Реалисты: Шекспир, Гейвуд, Декер269. Йоркширская трагедия270 и «Эндрю Февершам»271. Чапмэн272.

12. Спор об авторе Шекспировских драм. Бэконианство и его разновидности. Современное состояние вопроса.

13. Третий период английской драмы. Растущая изолированность двора. Пуританство. Экономическая подкладка борьбы короля и парламента. Место театра в этой борьбе. Гуманистический натурализм. Бен Джонсон273 и его школа.

14. Перемены в составе зрительного зала. Четвертый период английского театра. Возрожденная романтика и декадентство. Бомонт и Флетчер274, Форд, Марстон, Тернер275.

15. Упадок театральной жизни. Новые формы литературного выражения. Мильтон276. Билль о закрытии театров. Крушение экономического строя государства Тюдоров. Конец театра Английского Возрождения.

16. Реставрационные попытки. Причины их неудач. Растворение особенностей английского театра в общеевропейской драматургии.

ТЕЗИСЫ ДОКЛАДОВ В ГАХНЕ277

1. Тезисы доклада «Тематический анализ драматической композиции и тематика шекспировского Гамлета». (Группа Иностранного театра Театральной секции, совмещенной с группой Актера. 18 декабря 1927 года)278

1. Временная композиция сложного действия образуется последовательным сопоставлением и разработкой отдельных сюжетных тем.

2. Драматическая композиция в противоположность музыкальной допускает 93 сопоставление тем, не приведенных к одной тональности.

3. Драматическая разработка трехсюжетной композиции елизаветинского театра у Шекспира подвергалась попыткам объединения композиции.

4. Объединительные композиционные задачи Шекспира доведены до конца лишь в немногих драмах (Тимон279, Кориолан280).

5. Многопланность Гамлета может являться либо следствием незаконченности композиционной практики драматурга, либо результатом сценической корректуры драматического текста.

6. Недостатки драматических композиций трехплановой драмы у Шекспира: выбор второстепенного характера для объединения композиции трех планов и последующее нарушение драматической перспективы (Шейлок, Бенедикт и Беатриче281).

7. Попытки свести к единству драматическое изложение Гамлета неизбежно терпит неудачу. Показателен пример изложения Вольтером282.

8. Основной темой хроникального источника является родовая месть. Гамлет задуман в плане трагедии мести.

9. Техника драматического действия Гамлета полностью совпадает с каноном драмы мести.

10. Причины сложности композиции Гамлета — в трехплановой композиции и попытках ее повествовательного объединения автором.

11. Тройная драма родовой мести или проблема родовой мести, трактуемая на трех наглядных примерах.

12. Драматический материал распределен в драме крайне неравномерно: очевидно, купюры. Широкая разработка драмы Фортинбраса283 выдается обилием материала о нем в экспозиции трагедии. Значение Фортинбраса в развязке трагедии.

13. Тройное отношение к феодальному долгу родовой мести: Лаэрт, Гамлет и Фортинбрас284.

14. Образная защита автором тезиса: «Каждый за себя, а бог за всех».

15. Классовая типичность этого тезиса делает нелепым все попытки приписать авторство Гамлета любому из феодалов тех времен.

16. Идеализация борьбы с феодальной моралью и признание заслуг феодальной морали — принадлежность деклассированного дворянина.

2. Тезисы доклада «Сценометрическое значение монолога и длинного рассказа в английской драме». (Группа западноевропейского театра Театральной секции. 8 апреля 1928 года)285

1. Монолог, как часть материального оформления сценического действия.

94 2. Сценометрия английской сцены в области твердых тел и твердых соединений звукового материала.

3. Определение монолога. Условное допущение изолированности монологиста.

4. Монолог, [пропуск в машинописи] и рассказ.

5. Композиционные места монолога и длинного рассказа в елизаветинской драме.

6. Сценометрия монолога. Кинетические моменты декламации. Сентенция. Переходы.

7. Сценометрия длинного286 рассказа.

8. Современные попытки возрождения монолога и их судьба.

9. Социальная база популярности монолога в елизаветинской драме.

10. Сценометрия современного [монолога] и длинного рассказа в жизни.

11. Социальная база возрождения монолога и причины неуспешности их попыток.

12. Причины технической отсталости современного театрального стиля.

3. Тезисы доклада «Индивидуалистическая эстетика елизаветинских драматургов, ее развитие, кризис и судьба. (Гуманизм елизаветинской драмы)». (Пленум театральной секции. Тезисы к докладу. 19 февраля 1929 года)287

1. Елизаветинский театр возник на почве развития частной земельной собственности и «мании огораживания».

2. Репертуар Елизаветинского театра создавался деклассированными писателями английского Возрождения.

3. Отражая основные тенденции эпохи формирования идеологии нового-класса, елизаветинская трагедия в центре своего интереса поставила вопрос о ценности отдельной человеческой личности, действующей по собственным законам.

4. Индивидуалистическая тема требует индивидуальной трактовки.

5. Многообразие елизаветинской драмы есть следствие такой трактовки.

6. Различные формы оправдания человеческой личности и защита ее автономии. Тезис Хейвуда: театральность человеческих поступков. Способность человеческой личности быть ценнее своих проявлений.

7. Тезис Деккера: нестойкость понятия характера. Человеческая личность не поддается окончательной характеристике.

8. Тезис Бомонта-Флетчера: все поступки человека равноценны как материал для создания художественных ценностей.

9. Тезис Шекспира: ценность человеческой личности в гармоническом 95 ее равновесии. Средства для создания этого равновесия могут быть как угодно жестки и оправдываются достигнутым результатом.

10. Развитие классового расслоения ставит вопрос о неизбежности классовой борьбы и о ценности личности в этой борьбе. Тезис Бен Джонсона: человеческая личность приобретает ценность только в подчинении себя государству, независимо от совершенства его устройства. Бен Джонсон критикует понятия государства и его критика подрывает его тезис. Невозможность для деклассированного писателя оценить силы вновь организующегося класса. Театр вступает в конфликт с классовой идеологией организующейся буржуазии.

11. Тезис Вебстера: невозможность окончательного суждения о достоинстве человека, пока он жив. Смерть как единственный критерий ценности человеческой личности.

12. Тезис Форда: полное проявление человеческой личности делает прекрасным все человеческие поступки. Единственной моралью может быть только эстетический анархизм.

13. Тезис Тернера: человеческая личность может развиваться двумя путями: агрессивным и пассивным. Оба равноценны и равноправны с точки зрения справедливости. Материальнее выгодней путь пассивный — непротивление злу.

14. Эстетическое самодовление личности как признак отпадения елизаветинской трагедии от первоначального задания, идейно организующего центра новой идеологии. Оно совпадает с материальным упадком театра. Новые пути английского гуманизма.

15. Пуританство, в роли ненавистника театра. Мильтон — ученик елизаветинской драмы. Сатана, как собирательный тип героя елизаветинской трагедии.

4. Тезисы доклада «Испанская трагедия» Томаса Кидда288, как драматический образец трагедии о «Гамлете принце Датском». (Совм<естное> зас<едание> группы Иностранного театра Театральной секции и п<од>с<екции> Всеобщей литературы. 23 мая 1929 года)289

1. Распространенность мнения о непосредственном влиянии «Испанской трагедии» на разработку сюжета шекспировской трагедии обязывает к внимательному отношению.

2. История текста «Испанской трагедии», вопрос о критическом толковании свободных включений в него. Автором дополнений необходимо признать Бен Джонсона. Этим ограничивается его участие в данной трагедии.

3. Причины успеха трагедии Кидда. Неизменная ее популярность. Ее 96 роль в создании канона драмы мести.

4. Успех «Испанской трагедии» побуждает Кидда к ее дополнению трагедией о Старом Иеронимо. Судьба этой экстраполяции. Кидд повторяет испанскую трагедию в образовании темы. Вместо отца за смерть сына, мстит сын за смерть отца. Киддовская трагедия «Месть Гамлета».

5. Бен Джонсон издевается над трагедией Кидда, но продолжает дополнять Испанскую Трагедию. Шекспир берет на себя переработку «Мести Гамлета».

6. «Гамлет, принц Датский» в издании 1596 года является результатом этой работы.

7. Династические перемены, выяснившиеся к 1602 году, побуждают Шекспира к переработке трагедии на датский сюжет.

8. Общая схема исторической трагедии Шекспира. Развязка в смерти династии. Симметрия «Макбета» (установление династии Стюартов) и «Гамлета» (установление династии, от которой могла произойти жена короля Якова).

9. Третья редакция «Гамлета» в 1604 году, через год после коронации Якоба Первого подтверждает эту гипотезу.

10. Описание трагедии Кидда. Сюжетная трактовка и идеология драмы трактуется Шекспиром пародически.

11. Шекспир свободно воспроизводит канон драмы мести, данный Киддом, тем не менее, все же воспроизводит его.

12. Успех Шекспировской трагедии не упразднил симпатий к трагедии Кидда. Отсталому зрителю совершенно была чужда проблема родовой мести, и в трагедии Кидда он усматривал только борьбу человека, несправедливо обиженного двором.

13. Канон Кидда и трагедия Шекспира находились в конкурирующих отношениях. Дальнейшее развитие драмы мести осталось верным канону Кидда, приняв от Шекспира только некоторые технические поправки.

14. Канон Кидда не являлся для Шекспира препятствием и служил материалом. Фабула мести Гамлета то же, в виду пародийности задания Шекспира. Препятствием композиционного характера могла быть только разработка готовой киддовской интриги.

15. Непосредственного влияния «Испанская трагедия» в существенных частях шекспировского «Гамлета» не имела. Ее влияние не распространяется дальше установленной ею композиционно абстрактной трагедии.

97 ПОЭЗИЯ

98 НЕУВАЖИТЕЛЬНЫЕ ОСНОВАНИЯ290

Живописцу А. А. Экстер

 

Природа, почему дала ты форму львам?
Помимо льва, кто съел бы дорогую,
Что есть, нет! Нет: была прекраснейшей из дам,
Чьи ласки, ловкость, лик, любовь — лелеял векую?

 

Тут умер, тут, тут, тут! (Закалывается)
Вот я — убит
Душа летит
К небесному шатру
Язык — погас
Луна — отпалась (Уходит Луна)
Ну, мру, мру, мру (Умирает)

В. Шекспир

 

Каденца из прошлого

Кенотаф

 

Прощенью общих мест — луной
Подчеркнутые насажденья
И отнесенные за зной
Влюбленные предубежденья.

 

Напрасно! — Буйственный уход
Сомнет придуманные клумбы
И только поминальный код
Облыжно истолкует румбы.

 

Неперевоплотимых снов
Для неосуществимой тризны
О потрясении основ
Безотносительной отчизны.
Смиренно постигая,
Что и тень тупа,
99 Жестокий посетитель
Трамвая «А», —
Он угрюмо удлиняется
Переулки — и дни…

С. Бобров

 

I

По несмятой скатерти
Раскатывались
Мятные ликеры месяца:
Было так сладко, что хотелось повеситься.
Разверчивая путь коленчатый,
Дважды или вшестеро
Ad libitum291 перекрещивала
Лыжи
Разговор искренно-лживый —
От роду ему лет восемь с перерывами…
Вашими молитвами!

От прошлой истерики стеклярус льдинок
Схоронил временно жестянки сардинок
И прочие памятники летние,
Вот отчего перевелись лешие.

                              Слева — пня тень,
                              Справа — трещит наст,
                              Слева — сейчас мель.
                              Счастье?
                              Переменим координаты:
                              Уходи ухабами, сухняк зубчатый.
                              Не надо бы радоваться
                              Подобранной раковине

                              Подобные шалости
                              Кому диковина;
                              Да и бросаться оттуда мокрым нечего —
                              Не осталось ума человеческого —
                              И мост отупел,
                              И товар убрел,
                              И остановил
                              Город нагорный сорных миганий улей
                               «Пищит ребеночек:
                              Косточки хрустят».
                              100 Можно и поговорить
                              Во всю однолета прыть
                              В воздухе пяти вечера мая…

Только даром почему столько добра пропадает? —
Ежедневно включают на куполе непонятные рекламы,
Не глядят на них ни мужья, ни дамы,
Ни обоюдные их поклонники
Воробьи окончательно занялись колокольнями,
А энтропия то, можно сказать, возрастает.
К чему такая трата мира?
Я ведь не скаред
Но всему есть мера —
Есть она и нашему терпению:
Это ведь не проволочное терние —
То по всем садам
(Виноват Адам)
Произрастает
                    В изобилии…
                    Косая птиц стая
                    Как шприц прямая
                    Через верхнюю яму.
                    Не довольно ли одной рекламы —
. . . . . . . . . . . . . . . . . . —
Ведь мог бы открыть со своей высоты,
Отчего это собственно
Фоксам рубят хвосты,
А у нас курносится прошлое?
И только антракты полиочные
Смолоду маки балкончатые…
                    И паки и паки
                    Нотные следы
                    Уводи…
                    Ешьте меня — собаки.

II

До последней запятой не брошу
И ни скобки!
Сохни,
Единственный стенной урожай —
Гуттаперчивый
Боб обойного огорода!
Наверстывай, моя отрада,
101 Смертоносное благо,
Трансформированных i

Клинки,
Верниссируя восклицательными блоками.
А за всем — железное клепанье
Двуопора;
Уничтожение невылазного семишопота,
Плавнем светового сифона,
Пронзительные
Тюльпаны
Парным
Клэр дел гонщикам
Бензовыми,
Расплющенными
Выхлестами…
Еще и еще стоаниц бы мне!

                              Алло?
                              Участье?
                              В обиде?
                              Он распался на четыре части —
                              Добился конечного вида!
                              Все равно не услышу выстрела.
                              Предупредительность, ничем не вызванная,
                              Со стороны гаража.

Чище первой пороши,
Ход по халве
Меховой голове
К страху, магнитами выкроенному…
                    Над домами, над домами, над домами
                    Телефона нити сини, иней
                    Сити, сети,
                    Цимбальный
                    Склон.
                    Сом
                     (Скользкий, коричневый).
                    Сон (лиловый, безлиственный)
                    Стой!
                              Не дадут лифта мне!..

Вертикально вырастающая игра в кубики
Светит во тьме:
102 Хижины Дяди Тома…
Отцвела кабинка,
На подушку из мрака.
Родной верещит безысходней
Семидесятипятилетнего франта;
Горизонталятся мои надежнейшие
Посмертные сувениры:
Промежутки — тошные
Телеграммы из Балтиморы.
Полупомолвленные,
Колокола каленые.
Колючие, скорлупные,
Коломенскими скрупулами,
Колами закулемканы,
Отточено катучие,

Ракетами рогатые,
На молоко богатые,
Забодаю но —…
Готово — дверь не заперта.
Глубина.
Окна не удавлены шелковыми,
Да, на улице электричество отморозило себе головы.
Брысь, стук стула! Выплюнь, лампы, расцветку, гаже
Горе то горе —
Чем самого непозволительного Якулова
Обложка.
Всуе Вы
Отстаивали право на безвкусье…
Туфель то, туфель. Точно Вы вовсе сороконожка…
А под веками визитная карточка
Ваша — легендарный шахматист.
Злая! Вы не узнаете знакомого галстуха?
Мученица мистики
Кокетливой веры,
В роды и роды назидательно:
Стали Вы натюрмортом
(Что, впрочем, весьма сомнительно)
Примимирясь с небом и миром
В священодействии педикюра
Пьета.

103 III

Мюнхен
Вырвать слова!

Но Неизбежен, непобедим Ярлык
Совершенно извращенного всеобщим вниманием каучука
N
N
N
Так что 31=81.
Случайно ли дополнение чека?
Или это ответ?
                    Надо бы.
                              Только
Что же,
          Когда каждому шагу ответ — бетон
          И откажет родник — фонтан
          Может ли,
          Согнутый
          На своем, на своем поле
          Отмахнуть семикожный
          Чернофигурный щит?

Еще один свисток и смеркнется
          Ноль —
                    Разведи еще перекресток в заострении
                     (Давний, давний спектр многоафишных щитов:
                    Падайте, падайте, росказни лоскута)

                    НЕИЗБЕЖЕН
          Коленом
          Притиснутый к пальмету,
          Растерянный,
          Ощеренный,
          Разверенный
          Эриманфийский страх.

                              И ЭТИ АПОТРОПИЧЕСКИЕ РУКИ
ТАЙ!
                    Безграалие на горе,
                              Что до двойной провинциальности
                    Безграалие на горе,
                                        Ci-devant292 столицы
                    Безграалие на горе,
                              Все это лопающаяся пластика
                                        Хлюпающего зонтика —
                                        104 Сверлит смрад систематики
                                        Селезенчатых готиков

          ОТЧЕго НЕ мЕДнОе оТВОРЯТь?

                    Где это сердятся турники?
                              Сколько морщин в этой улыбке!
                              А башенные науки
                              Шевелят робко
                              Меловой милый лунь для луны
Проявлять ли теперь этот негатив?

          НЕИЗБЕЖНО!

          Потому что только воздух была песня
                     (Несмотря на совершенно невыносимую манеру отельной
                    прислуги отворять в отсутствии, окна на улицу)
Нет! Нет! Нет! Не поздно
И весть еще дрожит
И не будет тебе никакого сахара
Пока не уберут, не утолкут трут
Растоптанные войной над землей озими
Жалооконное

                    О горестной доле,
                    О канифоле,
                    О каприфоле
                              Безграалие на горе
          И не видно ни краю, ни отдыха
          Ах! Не хватило краски вина
          Кто, г-спода, видел многоуважаемого архитриклина?
          Ясно разваливается голова на апельсинные доли;
То говорун дал отбой:
                    Под тучей ключ перевинчен
                    И когда падают деньги —
                                                            звонок
                    Когда падает палка —
                                                            стук
                    Когда падает…
                                                  НЕТ!

          Пегая поляна
                    Палево бела
                    Плакала былая
                    Плавная пила.
                                        Кириллицей укрыть
                                        105 Кукуя видел?
                    НЕИЗБЕЖНО
          И перебросился день
          День?
Так!
          Угарали коралловые сумерки
          Вспомните меня
          Сумерки умерли
          В многоледяной бридж
                    И

PAL MAL BAL

Увял
          Платок
          Плакат
                    На ток
                    Окол-
                              до-
                              вавший УНОСИМЫЙ газ.

Уносись НЕИЗБЕЖНО в ярлык

Со скоростью
Превосходящей все последние изобретения в этой области.
                                        Благодетели! Зовите пожарных:
                                                  Начинается мировая скорбь.

Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?
                                                                   Февраль 1914 года

L’églantine est a la rose

Ce que le cerf est à l’etang,

Oyez la méthamorphose

D’un serf en prince charmant,

Oyez la méthamorphose

D’un ourse en ecuyer bleu

La rose a vainqu la rose

Le buisson blanc est amour.

(Max Jacob)293

1
Перчатка, щетка и подсвечник

                                                             (Перед зеркалом)

Ветер очень долго рулил по озеру, и умер. —
Оттого оно осеннего листа,
106 Над стерней берега
И разсеменилось много, много корешкой.
Раковина ли, купавка ли, туча или, прости Господи,
                                                                                земская камера
Никак не прибьется от севера;
Может быть, исходя будущим огнем хвороста —
Хвойно вершинит фитиль огарка,
Сквозь прозрачный рюш обведенных золотом
                                                                      облаков.

От воды к небу, от неба к воде не мерно.
Ветер долго ломал песок, холмик над останками
                                                                      третичного перламутра;
Озеро выросло в лодку и, обгоняя стрекозиные отражения, ищет знакомые причальные места

Много борозд по песку строчено, мерено;
Отвори мне двери, ради всех богов.

2

В тяжести вся опора
В скорости — высота:
Города погода
Дернулась, перевернулась — была.
Расчеркивайтесь же, прокалыванья —
Все переплелось в лицо;
Пришло; стало; поняли: притворяешься,
Пристальное колесо!
Только ровнее
Томный рему:
Тростники залетные,
Проволочная корма,
Милости не по адресу —
Перемешали, верно, в трубе.
Мольбища огненные, безследные, пасочные.
Восковые…
Сколько жалости
В этом больном кулаке.
«Радовался же
Горизонту над тополем?»
Непереубедимая моль.
Соображай, расклинивайся,
Свертывающийся толь.
Запомни: ветер нашлет надежду на траур
Дождь — бисер
107 И некчему заставлять себя завтракать,
Мыши, — кот на крыше.

3
Курильщик

Папирус очень сомнительной пустыни Египта
Обручения (два) — оазисы ли?
Одно видимое желание золотого слитка,
Другое на молнию претензии.
Не найти лощеней базальта на Ниле
И где полагается кварцевый обелиск.
Замкнутые медленно, но верно, сблизятся,
Одно ни причем — нет никаких улик,
За другим — только видимость,
Как заведено — мертвая и очень непрочная.
Мало ли ее такой славили?
И над этим полночным отчаяньем
В бескорыстии недосягаемом
Жертвенник Авеля.
Неизменно поворачивается вопрос «очень умный».
«Каин, где твой брат?»
Но и ответ, так же давно зазубрен,
Как и весь исторический шеколад.
Происходящее в том отдаленном лаке
Ноет о потопе,
Кое чьем гневе
И т. д., попался и света не видать тебе,
Если не сделаешь ничтожного движенья.

4

Предрассудки брошены, ими не пугаюсь:
Подчиниться им возможна стала роскошь.
Через улицу, стаканы, стайкой
Перебегают зайчики, —
Не застрянут, не застынут, в джин —
Это ли охота?
Где обещан сбор?
Только около стального сота
Пара, как один,
Горят и говорят о том, что день был сыт 
          108 Вовсе выжат
          Вовсе выжить
          И 
Если бы не заставлять, то не взошел бы на востоке в кровь
          Опять. — Опять
          И не найти конца
          Глазастой гусенице злой вокруг сосны.
          А удержи дыханье — перестанешь быть
          И это все почти что на вине.
Но не про это жук
Жует из Жьювизи:
«Можно удержать и без ужимки нить:
Жарко жаловаться».
Все равно — рассчитываться
Или еще налить,
Пренебрегая возрастанием за салфетками бархата
И полтора пера.
Заклеиваться марками
До другого дня.

5

Не надо ни боксировать, ни фехтовать, ни плавать.
(Ах! Если бы можно было и думать и думать, и радоваться и плакать!)
Надо смотреть на доску, на рамочника, на пламя,
Проводя на бумаге мягкие буквы, уводящие память.

6

          Снова славится вечер властный
          Неукоснительный амулет
          На разочарованный и атласный
          Небу индукционный след.
А и непредусмотрительными видами
Те, воображающие, не осуществя, вину. —
          Пыльно водам,
          Пробежавшему огню в саду
          Через пепельницу.
Уходящие ко взрывам птицы.
На застывшем
Устарелый знак последних откровений —
Голова готова спрятаться под снег — крыло,
Да еще она видна от брызог.
Перепряжа.
О увядшем шуме и вольтаже ламп.
109 Умершем до жизни
И неизлечимом дне:
Коротко замкнулся и прославился книжно,
Совместно
Заплетенный, замоленный свет.
Причина неизвестна.

7

Засыпая в трухлом такси я думаю о небе перерезанном прожектором;
Этот сходящийся рельс повторялся колеями осенних дорог.
С тех пор я навсегда ушел от любви-геометрии.
Знаю только: ничего не имею против своей смерти.
Однако, я несомненно живу, потому что ношу монокль.

Vedesti al mio parere ogni valore,

E tutto gioco e quanto bene uom sente,

Se fosti in pruova del signer valente,

Che signoreggia il mondo dell’onore;

 

Poi vive in parte dove moia muore,

E tien ragion nella pietosa mente:

Si va soave ne’sonm alia gente,

Che I cor ne porta sanza far dolore.

(Quido Cavalcanti)294.

1
Диалог (Второе лицо без речей)

В бумагу высох, на тебя шуршу.
Я целый день словами порошу,
Что далее, то чаще да сырей
И злей, чем разстригаемый ерей,
Зрачков оберегу колючий лак
И страх, играющий скулою, как…
— Упрека ли боишься по весне?
          А если бы и да? — он вовсе не
          Острей, чем твой незаменимый шприц. —
                    Под вечер остывает щекот птиц,
          А только расседаются в ночи
          Противные сороки да грачи.
          Скрипя, что не даешь себя обуть
          И отложить презлющий «добрый путь». —
110 — Хоть ихний храп и не совсем неправ,
          Не говорю: перемените нрав,
          Но… — Этот камень унеси с собой:
          В нем трещина, а все он голубой.
          И что внизу я нацарапал вам
          И не на память, и не по глазам,
          Которым не навязываю спор. —
— Кармин и пудра невеликий сбор
                    А времени то много у тебя. —
— Цените выдержку, не теребя
          Прошу: не поцелуете на чай?
— А оглянуться то же некогда, поди, —
                                                  Прощай!

2
Меркаба

В Женеву малоезжий путь
          Светлей пути в Дамаск
Его огней не отпугнуть
          Многолеорду295 каск.

Мне, будто, восемнадцать лет,
          Меня не проведут:
Я вижу полосатый плед,
          И надоконный прут.

Через пятьдесят пять минут,
          Не изменяя курс,
Пересекать не преминут
          Нагорный город Курск.

Но (не определю) разъезд
          Или, размыв пути,
На выключенье ранних звезд
          Настаивал идти.

Там непомерною звездой
          Горела медь свистка,
Над отуманенной водой
          Светающе легка.

Так больше не цвела сирень
          А золотой жасмин
С тех пор не обращал плетень
          111 В глазурный каолин,

Всего же волшебства острей
          Был чуткий паровоз,
Сквознейший балерин кисеи
          И тени от стрекоз;

От рельса золотой росы
          За облака ввинтясь.
Святые осенял часы
          Земленебесный князь.

Им кто то, видимый едва,
          Кому то говорил,
Я и не разбирал слова,
          Но голос звонкий был.

Припомню паровик,
          Пожалуй потому —
Что с этого в любви привык
          Не верить ничему.

Всеосияиней луч косой
          Застраховал меня
Неслышней поступи босой
          Прозрачнее огня.
                    12 августа 1915 года на Буге, ночью, когда было страшно.

3
Диагноз

Из благоустроенной пасеки трут навсегда изгоняется,
И не надо, подруги, никакой идеализации…
Такси было расхлябанное,
Карбид вонючий:
Векрнулся усталый, но не раскаянный;
Залюбовался ее ключицей —
Освешение? — Закат за спиной колдовал. Тишина
За стеной промышляла охрипших ступенек…
А необходимо сказать, что она целый день была чрезвычайно нежна:
Подготавливалась экстракция денег.
И подкатывался щитовидный вопрос,
Конфузом: догадался — не догадался?
112 Притаился в ней от каблука до плачевно сожженных волос,
До гусиной улыбки, неоценимей семнадцатилетних признаний,
Что, что?.. Король собирался на подвиги —
Снарядился он на беду:
В поход трубили о вторнике
В среду объявился в плену.

… As ravens, screch — owls, bulls, and bears,
We’ll bell, and bawl our parts,
Till irksome noise have cloyed your ears.
And corrosived your hearts.

At lost, when a sour quire wants breath,
Our bodies being blest,
We’ll sing, line swans, to welcome death
And die in love and rest.

(IWebster)296.

1

На щуплой бумажной ленте спешили слова от Мальты, Оттавы, Посьета,
Уржумки, Дублина, Стокгольма, Тимбукту, Уайна, Сингапура.
Повторились правильно, только, сразу, предел 2 сантиметра —
Два города стали: это солнце весны расцвело во Владивостоке
И разорвался закат, ионизуя осенний прилив Сен Луи Патози.

22
Mars 1914. Paris297

На улице муниципальная машина
Вертится и размешивает грязь —
Свет не разведет своего клина:
Солнечный свет не газ.

Ну! Как эта канава раскапывалась —
Не упоминаем мы —
Где то многоэтажными шляпами
Direction Etoile-Italie298.
На улице проблески обыкновенного бензина
Муниципальный велосипедист;
Машина всяческого значения и смысла,
Вертится день между крыш.
Размешивает, но не рассмешит
113 Необутые ветки лип
Необузданный ветер липкий:
Неопознанная вещей лепкой
Статуя просто грязь.
Нами же создан свет.
Не нам только мост разведет
Лай своего пролета.
Что убедительней рычага и клина?
Что смелей, чем стремительный солнечный кран?
Свет! Свет! Свет! — бесконечно делимый —
Не газ, не фонтан,
А вот эта вот, необгоняемая улица
За огнем фонари и ацетилен
Окно, пол, лимонный соус, курица —
Маклореновский ряд дилемм.

3

Сколько бы я не крестил зулусов,
На пари — они меня съедят
В утверждение трансцендентальных вкусов
Той страны, где зреет кокотаж.
Право! — Отслужившего билета
Легче, отвалился день
Не подставили ему корзины,
Полируя регулярный стаж.
Прочерчиваюсь без перспективы.
Даже свистать — загадится
Корней угольного отложения —
Оттого — стыжусь, забыв ея заглавьице,
Не могу еще простить — оглавления
И немногочисленных листов икры.
Напрасны усилья белой печати:
Далек зеленоптичий край,
Не переставая громоздили дни,
Выкормленных, выпоенных считая
По неокаемляемому говоруну, свет, мигни.
Ты погас, мокрый звон
Не окликай меня
В этом неперпендикулярном воздухе
Где, обеззолотя тополя ЭКЛИПСЪ —
Зияющий подсолнух ветра,
Заглядываю на него мельком,
Да не надо и ответа мне —
За трамвайными тэтами
114 Расплетаются возможности всех цветов —
Электричество погушено,
Тучи густы
И еще не зажигали газ.

4

Милые мои друзья! — Облака, облака в улице:
Мало ли дразнить обломками состояний?
Обмылкамти поезда (кто его видел?) обдало.
Молимся радостью ропота в дали, дали, дали…

5

Отваля волненье разъезжее.
Миновать семафоры можно:
Радость разбежится еще кромешнее —
Волноломы ли у нас не мощные?
Устоять!
                    Или он опять завертится,
Уравнитель, стачивающий свой эксцентрицитет
И, не уберегаясь от мерзости
Обезоруживающих цитат,
Подкошусь в ореол лазоревый —
Широкоувеличивающий окуляр
В метаэротическом лепрозории
Безапелляционных карт?
Наплевать!
                    Мы давно повенчаны.
Я и этот распыляющий распев гудков
В затухании беспыльно ветренном
Просыхающих прощай — платков.

6
La tour Eiffel299

I

Не превозмозгла свое сиянье,
Дня полуотцвеченный разлив
Все еще ежеминутным садом
Завивая вялый перегиб.
Вот оно и все — Но только
115 Сколько, сколько звонкого просыпалось
Град ли? Велосипедные шарики? Вряд ли все-таки смех;
Но переключенье вспыхнуло
Безоглядным, неприятной, предотлетных стай
Раскатистою выходкой —
В опрокинутом стакане,
В белизне перил,
В окончательном расколе
Обещанья. Прям
Был еще последний вызов
И не отведен заход:
Свейся ея ветрило —
Турбина, эссенция, Нот.
Кто меня «любит не любит»,
Кого разлюбил — равно
Замерзнут и ресницы и слюни
На М (m - n + 2) оборот!
Смейтесь же над неудачей,
Сморкаясь по мере сил:
Только тогда заплатим
За перерыв пути
Если… «Берегитесь молодого»
«А старик Ваш никого не устрашит»
«Ожидайте, но не дольше года»

Уноси Ты, мое горе, уноси.

II

Я хочу задремать на том,
Что заклепано высотою
Покрываемые и дол и дом.
Отбуксовывают холостою,
Что до слабых вершин Монсо
Котелков распустили четки,
Что ловлю на лету серсо
Радиотелеграфной трещетки,
Что, холодный обведя валер
Обозначающий помост
Я на тебя накину флер —
Чужих и собственная подлость.
Неотменимый поворот
Извечно тянущая хорда —
Вот он, параллелизма и проблеск:
Изоляторы в звании непреходящих ioт,
Напрасная гордость!
116 Порхая крыльями рваного зонтика
Осень капелью осмеет
Периодический, лампа за лампой
На зеркальных асфальтах
Лакированный хоровод,
А зима в карнавальной заутрени,
Голубея в глубину, голубей
Благословя на Верленовой лысине,
Разведет метель конфетти.
И зашелестит бумажной радугой
На амвон, где застыли парные
Рубины туманов,
Где прессуется ожидание
Среди фарфоровых труб и слов,
Где сервируют научно препарированный поезд
На операционный стол,
Юркнула крыса в граммофонный рупор.
Звезды подземные.
Молчание караульных шагов.
Задумчивая грубость.
Но ведь это, все же, не та
Окончательная бесполезность —
Сна расклепанная высота
Иль-де Франсовая окрестность.

«ЭЙФЕЛЕИ»300
2 книга стихов

Эйфелея I

Этот воздух, дымящий рассветом долин,
          Занесенных домами,
Потрясенный игрой беспечальных турбин
          И густыми низами
Полированных и отвлеченных метро —
          В нем играют не феи,
Не обезнадеживает в нем серебро
          Щекота Лорелеи
И пробьет его не знамени крик,
          Не рыданье ракеты,
Не передадут ему свой тик
          Жеванные эстеты:
117 С ними давно покончен процесс
          Его фонари помнят,
Не даром они ощетинили свой лес
          На ночной допинг.
Не даром рос обелиск, где пила
          Дистиллированную кровь площадь
Белая пена — согласие их помела,
          Как фонтаны полощат.
Но всегда и о чем бы ни захоаеть.
          В этих бережно — серых
Берегах — отразится живая сеть
          На былого примерах.
По снам отвесна, — в века полет
          Мировая антена
Ничего не спрося, все возьмет
          Из любого безмена,
Собирая в себя, как в ороенный сот,
          Мед веселья и стона
Эхоически примет, что ей принесет
          С Торонта до Сайгана
Этот воздух, пронизанный в пенье треск
          Тайной старого Герца
Воздух, кого ни один не оцарапал крест,
          Кровь планетного сердца,
Дай в последний раз втянуть тебя
          Мыслью с этой бумаги,
Опаленные годы вдали клубя,
          Сталью секундной шпаги.

Эйфелея II

Как Пушкин был верен М. Н. Раевской,
На пространстве пятнадцати лет,
Как Дант между парой штанов и курток детских
В сундуке терял решетки своих терцет
О несущественной Портинари,
Чтоб она проводила в рай,
Так Ты на планетном пожаре
Оду мне наиграй.
Ты будешь струнами странствия,
Ты станешь огня смычком,
Ты станешь ароматом пространственным
Ты будишь сна вином.
И качаясь головой запрокинутой,
В зрительном пиру,
118 Не перестанет дрожать мой, не оттиснутый
Ни на ком поцелуй,
Разбивающийся на ритмы и строки,
Прорезающий меридианы верст,
Скручивающий времена и сроки,
Быстрее миганья звезд.

Эйфелея III

Ты знаешь мой любимый зов,
          Ты знаешь как во мне
Гудит перекликанье сов
          При лаковой луне

На поле пепельных небес
          Браслет моей руки
И поцелуй за всех невест
          И прямы тростники,

Но ты, я вижу не со мной,
          В твоих глазах песок,
Ты смотришь, как на белый зной
          На мой тупой носок,

За множеством зеленых верст
          И бледно синих миль
Ты слушаешь как ревмя ржет
          Твой злой автомобиль

Твои улыбки не со мной,
          Твое пытанье — пыж
Летящий над земной корой
          Погаснуть на Париж;

Но если даже твой ответ
          Одно прости — прощай,
Смелей, заклинивая, свет
          Туши, но отвечай.

— Моя печаль, не плачь, не плачь,
          Машину не брони,
И я не обещал калач
          И Ты им не мани:

Авто мой нов, моя печаль,
          119 Но слушай, разве тут
Душиста не морская даль —
          Акании цветут

И если лес тебе видать
          Сквозь сердца моего
Что им успеешь удержать?
          Да равно ничего

Оно желаний вялых сеть
          И пьявками сосут,
Приятно ли тебе смотреть,
          На этакий сосуд?

Вот, надо этот переплет
          В железо превратить
И крашеный металомет
          Над гарью водрузить

Чтоб у героя на тулье
          Не траура перо,
А плещется на много лье
          Белей чем серебро

Прожектора прозрачный луч
          В неопалимом дне
Всецветен, ласков и колюч
          Тобою обо мне

И будет он гореть, гореть,
          Гореть, пока жива
Во мне твоя живая медь
          И есть во мне слова.

Эйфелея IV

Девсвеннейшая страна.
Хирургическая роскошь.
Умывается в облаках
Твоя железная легкость.
А подержанный антука
Раскосого полушарья
Сильно побился по швам
И видать каркас.
Если то только тень обелиска
120 Не фонарный ли ты эпизод?
Нет.
— Но блестит, несется, хлещет
Невозвратным стремлением всегда к высоте
Крайний «всего земного шара»
Один непадучий фонтан.
Что ж, что ночью не вечно знамя,
Что созвездный дрожит почет:
Шаркая по небу правит
Прожектурного луча весло.
Кабачьи огни осыпятся,
Но бессонней, чем биржевой телеграф
Или тень того полководца.
Увидишь, как доскребаясь,
Петух выплюнет солнце
Счастья сквозь сон, в золотых бубенцах пробежит
Цветы зарежут набережную
И пушечной сальвой тебя поздравят
Железные жалюзи.

Эйфелея V

Бьется львом, теплым мхом
                    Ветер в морях асфальта,
Прутья грызет, тычется лбом
                    Зеркала злая свалка —
Да не оставишь меня, зараженного пеплом дней
Посреди многообещающих но ни от чего не помогающих,
Поминально окрашенных, каламитных пней.
Так, потому что пора, и Тот, Чья власть
Поставила горы, Кто повелел свет, положил магниту север
юг
          Чьи Одного Сила. Слава, Престолы, Господства,
Тот лишь…
                                        — Сверни хвост индюк.
Боже мой. Дался им мой несчастный хвост,
Будто он хуже лицемерных к небу глаз или чем потрясаемая рука.
Господи, да не сам ли Ты возложил крест на ишачку и на ишака.
Видел Ты меня в бане, видел меня пьяным, видел во всех видах и даже
Не под смоковницей, а в гостинице Эрмитаже.
Дай же мне петь как достоит, втягивая до отказа воздух, задыхаясь своей монограммой И А и да прославится Твоя высота
Судорожным подпрыгиванием моего, их смущающего хвоста.
Долгий путь мне еще топтать до окончательного поворота,
Вот, один, без седока, вхожу в прошлые, городские ворота:

121 Некому и петь то тебя — сценками отраженные, авто-сирены путь заметут
И неоконченная тема четвертого рожка напророчит горчишники очередных простуд;
Но пока пульс твой бьется, прочно, как львом охраняется верея и придумывает не на розах тумпаковоцветный, спектро-пернатый ацтек
Теплый оклич пароли перекрестков: дисковые маяки аптек,
Все-таки я иду и неслышны шаги мои, точно подбитые мхом —
Вечер зашился телефонными проводами и подкатывается под ноги мохнатым комком
И сердце прядает, точно песня перепела, как оно впрыгивало на тот двусмысленный (до сих пор не разобрался) не то благословенный не то чрезвычайно проклятый час,
Им же небо стекало с вечернего вертела,
Розовый фонарь задыхался, а лиловый чихнул и погас.
Помню, день тогда был большой резвости, в мыле, запален и рыж —
Да провалится нос и небо мое, если забуду тебя, Париж:
Если забуду реверберы, ощетинившиеся темными лучами веток на трамо-проводах врагов, румпели переулков и тьму, вывалившуюся из каждого проема и трещины, тысячами взбесившихся утюгов,
Со дна асфальтововых морей, водорослями произрастающие Булонские ветки,
Признания, виражи и прочее, совершаемое с легкостью газетной заметки,
На площади толпу, наслоившуюся в совершенно небывалую луковицу,
С чрезмерно-пылкого корсажа полуночи, отскочившую, по дуге, самовозгорающуюся пуговицу
И Тебя, неоглядную, взмах твоего рукова по куполу кульминации, вышеупомянутого часа,
Жест, подчинивший Тебе вращение Медведицы и Вополаса —
Выгоревшие предохранители зорь на гниль лесов облокачивающиеся
Да разве заменят они эти кессоны воздуха, гексаедры на трапеции ночи покачивающиеся.
Я сейчас опустил бинокль и вижу все золото на которое способно человечество,
Сколько абонементов, осенним кленом осыпающиеся кинэ, этим обеспечивается.
Сколько раз на платформе Твоей опускали в гадательную (почти написал молитвенную) машину, непахнущий билет преславные и великолепные…
Сколько их у нас полегло-полегло, высоко вынося евхаристические клади.
Это ведь не вы эстетические постройки, сюперфин, которых разъел merulius lacrimans301, добродетели паразит
Истинно говорю, не вам войти сквозь оранжевый экравит
Да и пахнут не безмятежностью свеже вывернутые кишки и иные.
Священные брашна302.
122 Радуйся прибежище наше, высь наша, ласкание наше; радуйся столп и утверждение наше, самая высокая на всем Земном шаре, из крестового железа склепанная, радуйся публичная башня.
Да ведь это, собственно-то говоря, еще не известно, кто сопутствует Христу при втором пришествии, а когда был приход первый
Записано единогласно, что любимым обществом Его были портовые моряки, земские стражники и святые стервы
И из каждого креста крестовины Твоей, пригвожденной над асфальтовым морем призм
Освещается достояние Твое — благорастворенная жизнь.
Которая даже выше твоего луча, при вклинении одного, необходимо достаточного условия, жизнь сугубая, о, воздушная мель,
Чтобы она антэной цвела, чтобы ее каждый волосной интервал разбить мог, как вот эту, геть, — по небу за аэроплан раскупоренную шрапнель.
                    Домна Ойтуза.

Эйфелея VI

Кривые солнечных пятен, магнитных

бурь и солнечных дней совпадают.

А. Секки

Если кругом завивается
Метель Круксовых волн
Если «под Дохлым Зайцем»
Отель — утверждения — столп
Охоты, а препровождение
Любимое рвать себе
Сердце и сеять весело
Этакое конфетти на столбе
Решетчатом — решение
Если приветствуете это вы
Похваливая месиво
Для вольной головы:
Сделайте одолжение —
(Сконапель истуар303)
Душа наша с умилением
Делает тротуар:
Проела метаморфозы
Консерва крыса-гурман
На новые занозы
Фотосферных ран;
Чтоб летом было жарко
Чтоб полным горлом петь
Чтоб жизненная старка
123 Науськивала плеть
И что ни взмах — то зарево
Что ни жест — полоса
Флаг бело-сине-красный
Поднебесье ласкать.
Любуйтесь же сограждане
На вольности свои
И да будут дороги каждому
Интересы страны,
И мы у вас отпросимся:
Свободы трезвый тост,
Мы на небо возносимся
Через Кузнецкий мост.
                              8 апреля 1917 года Бырлад

Эйфелей VII304

Зачем свой неупругий позвоночник
Я захотел перед Тобой склонить?
Уже залились: «Отыскал источник
Кому, как “футуристу” не чудить!»

Но если не избегну объясненья,
Не им его намереваюсь дать:
Мне тени, те — кому пустая тень я,
Кто спит и видит парную кровать.

Прийми его: я уверяю, Ты не
Останешься к поэту холодна,
Где зеркалом из яшмы на пустыне
Подвешена промерзлая луна;

Отправлен свет последнего трамвая
Кармин улыбки даже не солжет,
Дневная продается даром вайя305,
Прокисли тени у тупых ворот.

И окрыляется былого заметь,
Пуранами бурана запросить:
Кто это сердце не умел изранить?
Кого оно успело не простить?

Ты, Ты одна. Светопылящей щеткой,
Щетиной неземного серебра,
124 Порхающим листом своей трещетки,
Уклоном ветробойного ребра —

Все замела, слила. В тебе изжитой
Из глубины взываю: усыновь
Последнюю, что вижу не убитой,
К своим стихам постылую любовь.

Эйфелея VIII

Не в иглу, колдовать на канве,
Крест на крест налагая жесты,
Не оркестра в росной траве
Увядать, как слеза челесты,
Не в порхание мотылька,
Не в преблагословение лилий,
Не в застенчивость василька,
Не в лиловый плач глициний,
Не в ванилевый солнцецвет,
Раз в году одурительный кактус,
Не в огнекудрявость комет
И не в жизнеспасающий артос:
Если мне выбирать, Насон,
Предмет моей метаморфозы
Я не оскоплю твой сон
И мольбой — «обратиться в розы».
Нет. Только в тот ветровой апаш,
Что скользит не глядя спиралью,
Через шестисотметровый третьяж.
Над его теневой скрижалью,
Чьи бесчисленные письмена,
Повторяя кресты Андрея
Сетью закинуты на
Город, что не найти острее,
Как на тот, незадачливый борт
Ловли, в полночь, Генисарета…
И по-прежнему этот жест простерт
Над злобой всякого поэта.
Значит в том числе и моей,
Чтобы ей перервать все препоны
И пучком неучитываемых огней
Вырваться в разлетающиеся ионы;
Далеко и прямым путем,
Вплоть до приисканья Америк,

125 Петь с лучом и шуметь с дождем
Вольно ото всех истерик,
Да земной завивать наплыв
В голубые прорывы робы
Неба, навсегда перезабыв
Кучевые страстей сугробы.

Эйфелея IX

Ты была первой, кого я увидел.
Только Тебя я не разлюбил.

Кровью ли расклеивается мой пыл,
Магнитного океана житель?

Не о ней шелестите ль,
Под ревом своим, перекошенные решетом сил,
Хрустально звездящие тыл,
Окованный верками литер?

Все прозрачные или непромакаемые зонты вер
Ветру Твоему общелкнутый кливер,

Чтоб вымела, переплетя
Пустоши прозрачной воли моей, как
Несут кричащее дитя
В кокосовый гамак.

Эйфелея X

Пусть я черпнул бортом и иду ко дну, оглушенный ураганной световой пальбой,
Пусть на каждом шагу я выдаю себя головой,

Пусть тупее меня только провозоспособный интеллигентский состав, забитый в тупик, мумией мазанный без меловой пометы о срочности возврата
Вам сутенеры анархии и альфонсы пролетариата.
Пусть в моей местности одно слышно, хныканье, да как зубы на сторону съезжают, да как группируются, перекатываются, кооптируются взаимо заменяемые, что два гроша
Мы честный и благородный «ум» и проституированная «дума».
Что ж, если коромыслом, слоистый, трубочный, из самого сердца дым
Вытянулся железометом, многокрестно перевитым?
Если на меду настоянные и давно отпрессованные страсти
Вырвались вверх броском и притягивают на себя микрокосм, точно он 126 нижний блок в полиспасте
Пока не вывернется из него, как выдергивают из непробудной земли, добросовестно укоренившуюся морковь
Чувство, чище даже чем ненависть и славнейшее без сравнения, чем самая хваленая любовь?
И оно, это самое, не вписывается в гранки общесентиментального кода,
А понимать его начинают при первом (при втором забывают?) шаге по стране тезиса: равенство, братство, свобода,
Или еще задумав топиться в швейцарской зелени самых шлифованных шартрез-озер,
Знает его проваливаясь в первый и последний раз в провинции Гамлет-позер
Или при наблюдении быстро уменьшающихся числом и возрастающих в размере предметов земли,
Когда тряпками болтаются под рукой, скорость потерявшие рули;
Да вот, когда гладко шоссе, как стекло, под уклон, перекашивается в темноте гроза
И бренчат на лету авто, оборвавшиеся тормоза,
А навстречу ему выносится неоспоримый билль,
Пропастью, которую не опровергнет всеми своими № HP самый блистательный автомобиль;
Ибо над ней не властны ни сот радиатора, ни зеркальный щит, ни последнее слово ступицы,
Ни тревожно пробующие пространство опережения и пропуска улиткины щупальцы.
Да вот разве еще, когда судорога захлестывает горло и пересыхает наиболее соответствующий поднимаемому баккара спич,
Чем неопровержимо свидетельствует, что вот, у семафора стоит и сигнализирует он самый голубчик — прогрессивный паралич.
Или если кто подумает о суточном числе объятий
Или о том сколько на башне совершено распятий.
Распятий энергии связывающей и тайно образующей металла молекулы,
Херувимы звенящие системы неразрывной крепости,
Да мечом ражения филистимлян отвей полувекового посева
Вся в излучениях мировой грозы, красуется железная дева.
Нет мне иного палладиума, кроме Тебя — публичная,
Нет мне иного откровения, кроме чести Твоей открытости
Ты велела достаточным основанием своих четырех корней
Петь, петь, петь Тебя впредь и до устья дней.
Предал ли я Тебя? Разве не стрелкой буссоли?
Оды мои устремляются к решетчатой Твоей консоли?
Или не помешан я для них на Тебе?
Разве не Ты мой сумасшедший дом?
Скажи, разве не Твой фонарь служит мне отрезвляющим льдом?
Научи меня железной легкости Твоей, туманами обтекаемой фермы,
127 И пусть шелестит надо мной не тройного тканья непромокаемый флаг, а фражильнейшее306 морской звезды или малого берца.
Мое рекордное, трижды за один сезон разбитое сердце.
Чувства мне, как видите, не занимать стать, да что мне его жалко что ли?
Вот оно плещется ящером, пролетающим лес, поле
С пастухом и домашней птицей, порт и вечное ухмылянье морских зыбей —
Лизнул и полнеба съел, что те балладный змей.
Весело скажите? Помилуйте, благодетели, да разве и мне не хочется петь
Аккорд розовых на закатном фоне азалий,
Счастье первого взгляда на предпоследнем вокзале
О перебоях и ожиданьице,
Видя в окно, что почтальон понур,
При отсутствующем лязге дверной шестянницы,
За портьерой крапо307 мор д’амур?
О плачевном бедствии подобного рода лягушки
И как явствуют белые долгоносые утки в пруду,
Всякие редкости: например в декабре веснушки
Штампить всю потребительскую бурду?
Да ко мне долилась моя родина,
Что-то слишком слышна,
Перекрывая пролет переводина
Скрипит: ни покрышки, ни дна.
Мать. Твои груди в ранах.
Тварь, ты опять блудишь?
Слов мне скажи желанных.
Э, мать, да ты хрипишь.
Ты лишь сама пред собой испуганная,
Пух алым гробам,
Ты, всеми друзьями поруганная,
Отпустившая всем врагам,
Будь мне по-старому ласковой,
Искрами вертящихся над пожарами твоих турманов-голубей
Со всякого полета стаскивая,
Радостные окури, закрути, опеки — убей.
                                                  Апрель 1917 год, Текучино

Эйфелея XI

До чего же людей доводит
Этот самый деспотизм.

С. П. Бобров

Ласково нас увлекает
128 В пене объявись душе
Юных золотистых заед
Волнопевное туше.
Плеск и блеск и восхищенья
Окружают ломкий трон,
Как винтовые круженья
Белят ровный Ахерон.
Потому ль, что мотобота
Не знавали пляжи кар,
Оттого ль что я деспота
Жестом уведен в Тенар,
Но обломок не весельный,
А веселья смертных дней
Правит правдой колыбельной
В бурунах базальтных пней
И ускоря равномерно
К роковой воронке плав,
Упоительно и скверно.
Жертва лучевых облав —
Счастие. Оно трепещет
Отступившим бытием
И далеко рукоплещет
Не донявшее мытьем
Да и катаньем. А строгой
Мачтою мечты пловца
Светоносною острогой
И эфирного гонца
Пристанью, не насмеется
Мой палладиум сквозной
Шахта вышнего колодца
И учитель ледяной:
«Рано пташечка запела —
Так не потерять себя
До поддонного предела
Не доходят разлюбя. —»
                              19 июня 1918 года, Ижевский завод

Эйфелея XII308

Как сейчас вижу себя на верхней платформе
С двумя истерическими, никуда не годными женщинами…
(Оне, конечно, будут говорить, что это я был никуда не годен.
Но у меня имеются доказательства противного. Веские.)
129 Сквозь рваное небесное трико,
Барахтаясь, вываливалась луна.
Не умирал Парижа гул
Было сыро, было тепло.
Была весна
И разбегалась, вдоль черных ул-
Иц чепцовыми, зелеными лентами.
Этим, надеюсь, все сказано.
                              Прибавить нечего.

Эйфелея ХIII

Свивая веселья
Не своей площади
Невиданного новоселья
Приворот пощади.
Мы всем эфритам раскололи бутылки,
Мы взорвали все корабли,
Мы всем чувствиям продавили затылки
И теперь вопим горю: «Пли».
Выспръ. Выспрь. Махинация
Сортового ковья
Вечная иллюминация
И дворец без жилья.
Не квартировать в чем построили,
Сквозь себя пролетим в пылу
Карфагены под ноги. Троили.
И гарь. (Гарь) в тылу.
Так прославим Тебя, о лилия,
Вырощенная из грозы желез,
Вознесенных сердец идиллия,
И Твой электролощенный обрез.
Пусть и взяли, и встретим сталь мы:
Пустяки — из-за всех застав
Тебе наши пальмы,
Наш кенотаф.

Эйфелея XIV

Я не забуду этой высоты
Жестокого железа треугольник,
Покрывший труб ея поклонник309.
И как же мне не прославлять ее
130 Над корешком разбитого романа,
Когда находит на копье копье310,
А циферблата чуть белеет рана
И время в непрощающих путях
Неуклоняемым дыханьем дует
На пряжу трех присноблаженных прях?
И неопровержимо повествует
Вся эта даль еще святей о злом,
Какое мог когда нибудь представить.
Еще немей, чем ни одним веслом
Не взмыленная мельничная заводь,
Где тайно тают белые цветы,
Над пурпурной изнанкой ровных листьев,
Где распускаются души бинты
И ни один не раздается выстрел.

Эйфелея XV

Со мной веселое воспоминанье…
Воспоминанье ли. Пожалуй время
Играет старые, сухие шутки
Охрипшим выкрикам гнилой кукушки
Не выносящей ни моих стихов,
Ни дикции моей, ни зорких глаз
Слушательниц. О Время, Время, Время.
Не благодарная, беда-стихия;
Неблагодарная, как все признанья
Принявшие с прикрытым удовольствием
И явно кислосладкою улыбкой.
Ты право: знаешь как тебя люблю,
Я виноват: давненько проболтался
Про свой огонь. Но ты теперь ошиблось
Ты ошибаешься: я порываю,
Я попираю наши отношенья,
Я покажу зимующего рака.
И если напишу я снова: «Ты»,
Не вздумая и воображать поклон
Себе: одна, одна любима мной —
Железная и пламенная дева,
Дочурка Эйфеля, Парижа стержень
И (здесь необходимо примечанье)
Зачем нам время, если есть причинность?
Гори, гортанным грохотом огромность
Раскрашенного изгарью гиганта;
Игрой скрипичным грифом в горизонте,
131 Горячим, раскаляемым проклятьем,
Гримуаром311 бренных драк и спешной бойни
Где замерло дыханье корсиканских
Ублюдков ароматом керосина
Святого. Прям горбатый, как стрела.
А не бунтуй. Но было все напрасно
И дорого пришлось платить Курбэ
За статую и бронзу на столбе.
Тот вал не спал и плавно лавируя
За шустро зашептавшей тишиной
Распрыгался пакетами фаналов312
Полез на стены дыбами наклеек
И прободая всякие дефанс313
Клыками белых букв изъерзал стекла.
Тай, золотой по серому финал
Топтанья дня, интрада шалой ночи,
Парад произрастанья фонарей
С эподом дискоблещущих каштанов,
С чеканной сихомифией решеток,
С агоном Лувра и часов Киклопа,
И климаксом светолегящих шифров:
Все это просит слов и словарей.
Как часто в этот час на неподвижной
И запертой пустыне позабытого
Пустого Сен-Луи я караулил
Тот вздох огня, неудержимой своре
Свист доезжачего: я сам был зайцем
И я не знал, каким святым молиться
По незнакомству с заячьей религией
И зная только ихнюю капусту.
Глаза открылись. Сердце оборвись.
Да, Ты пойдешь по каждому желанью
Ударишь по всему, что наслаждающимся
В шампанской углекислоте пришипилось
И пьяной пеной оснежает пальцы
В игре ночных камей и звезд суставных.

Ты — всех сердец пурпуровый прибой,
Из будущего нагнетенный ветер,
Волна всех четырех материков.
Так обвала ровно и свирепо
Вне шума, им служившего составом
Все слизывая, в счастье утонувших314,
Но процвели огнем, огнем холодным
И пламенным веков тройным заветом
132 Где холод неба, жар желаний жадных
А между них — безжалостный жемчуг:
Соцветье спектра и венец бурунный.
И если посмотрю на твой пилон,
Если поглажу пальцем запыленный
Борт лифта твоего и безнадежно
Пойду платить тщедушный телескоп:
Вся выльется росой отбойной боль,
Вся вспыхнет и ухлопнется ракетой
Трусость, — Тебе отбелится любовь
Моя. Она не малое количество.
Не отвергай ее, Твое Величество.

Эйфелея XVI

Тебя одну живописал Делонэ
          Он не портретист царей —
В Твоем стегне, не в Троянском коне
          Ждал своих богатырей.

Хотя он не один, раньше, изобразил собор,
          Но, ангажировав харит,
Только Твой простор, Твой убор
          Взял — за ними стоит.
И конечно не безбожье сказалось в том,
           (Куда мне о том болтать)
Но каким же венком, каким листом,
          Воскороновать их рать?

Только Ты, в лад богинь неземным шагам,
          Упруга, земна, легка
Кованый вигвам, дева — линагм
          Целуй, в грудь, облака.

И благодарить, и превозносить маневр
          Всеслышащей Твоей головы
Повинен всей силой нерв, до разрыва плевр
          Вассал Девы-Совы.

Эйфелея XVII

О. Д. Форш

Я таскался в жару по холерным торцам города
          Который от крови полгода пьян
133 Завалился и дрыхнет, трубой, так что из за гранитного ворота
          Его пророс бурьян.
И от этой непроходимой гнусности я вспомнил пророчества
          Ну а если впрямь над Сеной волкам завыть?
Доведет нас до этого, злостного оборончества
          Неизлечивающийся мыт.

Ну, да что я? Разве над Сеной шпили
          Золотые обныряет стриж?
Разве тем зевоту куранты били?
          Разве не защитишь Париж

Ты, всеозирающая платформа,
          Небесная из желез земля,
Житница соловьиного корма.
          Любвей наших. О, конопля,

Где настаиваются миров наркозы
          Чей бесстрастного гнева жест
Разлущит, проще мертвой розы,
          Осквернителей твоих мест.

Эйфелея XVIII

С. П. Боброву

Я собственно, не слагал песни
Я не пробегал регистров
Бланк диатон, чернь хроматизма
И не моей рукой жужелились струны.
Это Ты на себе наиграла знак
Это Ты для себя глядишь вниз
Это Ты не увидав нас
Методически минируешь визг,
Дрожа от фарфоровой почки изолятора
          К другой такой же
           (Они Тебе ниже пояса
          А я у каблука)
          Но все ли перемелется и будет ли мука?
Продовольственный вопрос стоит очень остро
Вот что наделала любовь к остроте,
Но это теперь, а тогда Твои астры
Приготовляли гаданья царские
И надежд пехота
Парадировала без присмотра
Только, вели мне кто, я бы на них не смотрел.
134 Тебе знать почему —
Я Твой менестрель
Ищу
Твою слабую струну
Дринь дру.

Эйфелея XIX

                    Она
С-сы лаешься на вечные побеги,
Цвет легковейный, неподвижный прах,
Непреходимость альфы и омеги,
Уток неразделимой тройки прях?

                    Поэт
Нет! Угнела огоренных лига,
Но о беспеременном затая
Вечерний пыл, разрозненного ига
Избавиться бессилен мата я.

                    Она
Удар ударом издавна исправлен,
Определишь, куда его ронять?

                    Поэт
Пожалуй, поднимаю камень Савлин,
На горизонты занеся печать?

                    Она
Кто запаял крутые горизонты?

                    Поэт
Земная! Прорываешься в зенит.

                    Она
Остановясь

                    Поэт
Нерасплавной закон Ты.

                    Она
Рази!

                    Поэт
Виновный?

                    Она
Ты!

(Поэт, пользуясь цезурой ударяется головой о Ея пилон, производит звук, по поводу которого, ходят дешевые остроты).

                    Оба
Стихом звенит.

135 Эйфелея XX
(поэтика)

I

Прорывающийся

Покой

1. Воде нести радужные пятна

взмылен пегий небесный конь

2. свертываться спиралью улитки

дать себя прорыть кроту,

3. неисчислимые мысли — весом

центробежной силе само-

сливки

храненье юлит

4. поглощать доблесть небесного

расплавленным рвать горы гор

золота

 

5. и пустота пресного покоя

самоцвет самоцветов, руда руд

6. западный ветер заливает

душа кудри его пурпура

набережную

 

II

Тоскующие

Толчки

1. Аорта расчленяется волосинками

улица дождь чужая лампа

кабеля

 

2. короткое включение слезы металла

гадай тенью отшиневшего

 

сплава

3. взброшенное — голубь земного

солнцем выстрелены все лучи

центра

 

4. и сжатие отбрасывает заводную

залп вспышки — удар поршней

ручку

 

5. о, осень желтых зерен

о, бесцветный гроб зеленей.

6. Д — зззз, х — хххх ветреют листья

внезапный фонарь заплакал

 

дождем

III

Раскровенное

Рожденье

1. лиственной зари тигровая поступь

отравой воззрившихся

 

сладких рос

2. сноп жерла бессемеровой реторты

гибкость в бьющемся

3. писк отвечающий срезанному реву

теплом осаженный

 

камелии расцвет

4. скальпирующийся скорлупой

павлин считающий глазки

сесстин (сонетов)

хвоста

5. непроходимых степей перекипающие

снежат ветром лепестки

горизонты

слив

6. нетерпеливо капнет яблоко

кровавый золотой

отравленное

фиалковой радугой

136 IV

Безнадежная

Борьба

1. Всякий пульс убивает сердце

нагнетающая его любовь поет

2. поднимающийся шаг строит

пересчитывает свои капли

ступени

водомет

3. поверженные тени заглушают

слышен только шахмат стук

дыханье

 

4. своеручно извлекаться из болота

дыша тяготения сохранять

 

учет

5. на синь причитания чаек

натянуть железа строгий уток

6. населяя безбрежный эфир

тогда полетит снежный аист

межзвездности

 

V

Храбрый

Холод

1. поэт горы стань огнеедом

пустота попрана потухшим

 

чугуном

2. подножье туч лава самогасителя

облака завивают пудру высот

3. ощипи гаданье Додонского леса

подлинно дерево станка зимы

4. сумерки свертывают снежную

гора выдула раструб луны

полость

 

5. рука сжимает месяца бебут

кровь тучам свету смерть

6. ярчайший день скрипучего снега

лыжа крылата слезы лед.

VI

Молитвенный

Металл

1. Стих меча вражьим мечом

песня колокола от железа

2. вековому зеркалу юных взглядов

светлый кречет чистого ветра

3. неуставаемые цветы собой

До Тебя Простительница

распускать

вырубиться

4. слуху облича мировой станок

кованный горизонт подметая

 

светом

5. прорастать тучи, облетая орб

неподвижными ярусами

 

беготни сумасшедшей

6. встречными взлетами Твоими

протянуть руку полярной

Башня

звезде

Эйфелея XXI

Летите нефтяные кони
137 Дельфиновой чешуи,
Скоростью, какой нет в каноне,
Ниспадающей водяной струи
И пусть ваш автомедон, как проклятый
Распускает мысль по ветру:
Оседлав воздух вылетят ямы, повороты, переезды и пропасти
Мысль уцелеет одна:
«Встречного в порошок сотру».
А мое дело смеяться,
Спину вогну в капитонаж —
Многих к тому обстоятельств
Выкопался дренаж.
Да и что мне иное прочее,
Какому еще огню пожру —
Давно по счетам уплочено,
Щеткой стер всю игру.
Но не потому прямо на выстрелы
Царственно клубящейся новизны
Еду. Не потому что пути немыслимей нет.
Не потому, что грязны
Стали все патентованные краски,
Протух анилин,
Пафос в могилу уволок Херасков,
А Роллина — сплин:
Исполняю Твое приказание
День электрических зорь —
Тобой поднят венец состязаний,
Небесная корь.
И когда неизвестного цвета пеною
Я, собой, опылю пассат,
Твой во мне, самосветной вербеною
Выгнется повергаюший взгляд.

Эйфелея XXII

Аспидом мансарды, рустами их зданий,
Оплетаешь Милой поющие токи
Дымчатый вершитель моих назиданий
                    Многоок далекий.

Сняв со счет лет двести; бурбонских историй
Знамена по ветру, летает там пудра,
Где ныне прославен одной из факторий
                    Руконог премудро.

138 А в месте почета, шелками облитый
Смотрел как проносят эслантон и банник
Подбородком острым, рвя линии свиты
                    Риторист посланник.

Определив тесно в небо выспрь улета
Перенапрягая лук словесных радуг
Незаконоломно буднего намета
                    Цифровых укладок

Устраивал тайну. Перевоплощений
Отвергнуты нами буддистские басни
Но не отрицаем иных прощений:
                    Кто простит прекрасней.

Башни среброкудрой, ввысь бьющей гнев слова?
«Завет, данный Нами, все таки чтите ль?»
Спрашивает строго с подзвездного крова
                    Кантемир-учитель

Эйфелея XXIII

Плыл дым и тлели тихие афиши
Заглядывая в зеркала неслышных машин
Фыркавших елками нежных шин,
А лентам их краснели крыши
Из за жестяных, суставчатых
Труб. Так славили заключительную кадриль…
И вечер прыгнул, сусальный
И испуганный эквилибрист.
Бедный верил в трапецию
И душеспасительную сеть,
Несчастный — ждал местную милицию,
Думая не навек висеть,
Нет, дескать, будет, дудки:
Сыграл и с круга снят,
Да чужим ли считать у меня в желудке —
Сейчас все честные люди спят.
Плыл дым и тлели тихие афиши,
Мигая в зеркала занавешенных машин
И хлюпала грусть все тише,
В саду, где цвел бензин.
И на крышах распяленный вечер,
Связки в крике сгубив,
Изверился даже в Беккер
139 Истязующяй музыкальный миф.
Сбесился и плеваться стал
Куда ни на есть,
Рассыпаясь сумрака пастами
И растрачиваясь на пустую месть.
Ни я, ни мы не замечали
И, ручаюсь, не найдется там гражданин,
Услышавший те печали
В быстрых, летучих звездах небесных равнин
Лишь Ты, сама звезда и звезда земная
Людям из маяка, тьму
Назвала, разрубила все и хрусталем тысячегранным
Смерть предложила315 ему.
Взял. Был и сплыл: сумасшедшей мыши
Зарылся в первый зарешеченный магазин:
Пал первый час и кисли мертвые афиши
Вспыхивая в лучах машин.

Эйфелея XXIV

Париж протянулся шлейфом
Расшитым светляками бирюзой реки —
Твоим, красавица Эйфелева,
Отправляемым лаской невидимой руки.
И дни и ночи
Послушные скрипу Твоих пульсирующих скреп
(Времени скат по-прежнему и неизменно свиреп)
Пестрят его зернами человеческих многоточий.
А ветер,
Чист и прозрачен, впору Твоему лучу,
Облаками играет в мячик
Или пляшет качучу.
Путая утро и вечер.
Ветер!
Когда же
Из сажи
Ежедневных жертвенников аборигена
Вынесешь сургучную печать декрета о преодолении плена?
Тебе, Любимая, к лицу летучий мак.
Очаруй, не скромничай, очаруй всех, заломив фригийский колпак
Наш красный флаг на весь свет.

Эйфелея XXV

                    Вертелось колесо
140 Топали и гудели ради праздника.
                    Весна хихикала пестро,
Рубинами загорался метро,
Волокли в участок безобразника.
И закат вылетал раскаленной полосой
Из-под вальца прокатного.
Мятой лаской распученных камер
Двойственностью аллегро сонатного
День звякнул и замер.
Тогда все, что плясало и грело,
Все что было умно, хитро или неумело,
Лопнуло, растворилось и брызнуло
В единственно-свободный угол
В небесную призму,
На плафон сутулый.
С золотыми гвоздиками созвездий
Это Ты тогда засветилась одна за всех —
Милый светляк одна,
Прости наш невольный грех:
На миру и смерть красна.

Эйфелея XXVI

Я не знал какая Ты страшная
Пока не стих у ног Твоих,
Все таки спрашивая,
Что может убивать мой стих.
Неисчислимый гнет опоры
Одной, а всю Тебя не охватить,
Давит злей, чем Андов горы,
Чем детонущий пикрит.
Так, отступая и слабея,
Под смех голубо-рдяных искр,
Не мог ввериться Тебе я
И стук метро не казался мне быстр,
Пока огнистую игрою
Большой фарфоровой трубы
Меридиан не выдал рою
Гуляющих беглого. Из гурьбы
Домов и шляп, и мягких фетров,
Где то у Porte dOrlean316.
Что то рвало отвесным ветром
Парижский мартовый туман.
Туман сама, лучами стали
Из серо-аспидной коры
141 Твои движенья вырастали
Столбом толкучей мошкары
И вертелась вокруг Тебя столица,
Вернее. Ты вертела ей,
А каждая улица была спицей
Строчащей Зингерки Твоей.
Так Ты со мной играла в швейку,
На расстоянии держа
И, полуостров, к перешейку
Любви я приникал дрожа.

Эйфелея XXVII

Небо было серое
Сена — зеленая
Грустно или весело
Не к чему вспоминать.
Вечера и утра
Межи перепутаны
Торцы отполированы
И оковы каштанов звенели;
Фонтанов сантинели
Пенились и подковы
Печатали счастье
В Булонском лесу!
Это растенье многодольной семьи,
От пяти до семи.
Вечером и утром всегда обнаруживались кражи;
Башня тоже была все та же.
Мил и светел был
Этот бег на месте,
Рев машинных кобыл
В несчетном заезде.
Хлюпала вода
Хлюпала вода.
И виснули провода.
Вот бал,
Кто не спал
Себя веселил
Брызгами чернил.
У у! Как шлепает дождь, сквозь антену в крышу:
Трешишь, Милая, Тебя слышу.

142 Эйфелея XXVIII

К. А. Большакову

Неумолимо стройны канелюры
Органного Парфенона,
Пестрят пляски молящихся,
Играют с пчелами в песне их
Амуры
Анакреона.
Но выше и пламенней
Железный скелет с мускулами прессованного бетона
Семидесятиэтажные факелы
Лонг-Эйленда, Чикаго или Бостона
И снующие в колодцах машины,
В колодцах не знавших плесени,
Подымающие крик львиный
Сияющие полярней льдины,
На площадях авеню и скверах предместий.
Когда тени ультрамариновы,
А гребни марины забрызганы апельсином,
Когда мечутся горластые афиши,
Когда всюду протискивается газет петит
И на всякую страсти пищу
Раскрывает пустыней пасть
Волчий аппетит;
Тогда слово взрезывает сутолоки массу,
Как со лба уходящий, безукоризненый пробор,
Тогда свалка слогов низлагает слух
И качается стих над невиданнейшей из флор:
Царственно всем излетающий, худой и чуткий бамбук.
Но, вроде взглядов с набережной Палоса
Провожавших архаический парус
Прищурено много узколучных штор,
У которых стихает шторм.
Есть и ревность за ребрами лаковых жалюзи
И не один крематорий впереди…
Так налей же, ночь, огней вина,
Чтоб его поцелуи были, как наши ритмы едки,
И нам, как треугольнику Эйфеля,
Всю тебя вплести в свои клетки.

Эйфелея XXIX

Как над изголовьем больного
Перекрещиваясь стрекочат спицы,
143 Как птицы,
Испуганные ружьем со стоном
Несчетных крыльев
Взметываются, переломанным столбом,
Как быстрейшие фильмы
Пробивают время лбом,
Возвращая нам жесты покойников,
Так Ты, неутомимейшая и непреклоннейшая
Не перестаешь строить себя
Вязать миру плащ,
Роняя на Сенские берега
Пламени своего бьющийся мяч.
Прыгнул и стал осколком,
Ударился в мириады искр,
Пропастями ухает и звенит щелками,
Покоряя всякий регистр.
Но работа твоя недреманная:
Игла на иглу легла,
Пока мира обкормленного
Желтуха317 не прошла.
Только тогда узкий угол своего вязанья
Свернешь на клубок,
Воткнув последней спицей сверкающей
Красному шелку флагшток.

Эйфелея XXX

Час ночи. На потухший город Твой опять зажужжит чужая эскадрилья.
Цветут световые датуры318 ночных, таких неизменных и всегда перехватывающих вздох сражений.
И, как они по небу, по сердцу своему тянусь, через тьмы тем своих поражений.
Вся предо мной пролитая кровь, из под каждого дыма туч растравляется, в каждой неупраздненной и неупраздняемой заре.
Каждое заколоченное из 19 000 000 в сердец, сердце стукает в каждом мор-цовом «точка-тире».
И каждый барьерный камень, уводящий шоссе, в разъедаемые теперь кнутом места.
Каждый из них подмена березового беженеческого креста.
Пыль, запряженная ветром, пыль, колония бактерий, пыль слепящая, заста вляющая чихать и отплевываться, благополучно загаживающих тротуар людей —
Пепел мне, в урне сафировой, прах дедов, отцов, женщин и детей, детей, без конца детей.
Умер я в них давно, как умирали они от меня на расстоянии четырех аршин,
144 Но смерть их чем она мне? Слабая седина виска и даже у бровей не видать морщин.
Но проклятье, проклятье, проклятье, зацветает стихом во мне.
И в железе каждого красного моего шарика скручивается, как береста на огне
Все наши силы — бессилие; вся наша честь — позор; все наши в ветре шумевшие надежды, радуга движений и декоративность поз —
Безмятежное благоуханье, которое оставляет за собой ассенизационный обоз.
Вот поэтому на все это необходимо плюнуть да рваным сапогом растереть
И огнем, огнем переплавить растленную победными перезвонами медь,
А по всей планете, если и впредь будет к журчанию кровяной своей Ниагары глуха
Пустить Петрова знакомого — красного петуха
И в поганейшие минуты, себе я — спичка, для которой недостижим бензин,
Вожделеннейшей цистерны и горе мое от этого хуже Вашего Вифсаида и Хоразин.
Вот тогда я зову Тебя, из звонких полос нетленного бессмертья скелет
Твой силуэт мне светится, сквозь копоть, ошпаренных вонючими газами лет.
Ты, вросшее восстание, Ты побега счисления гений,
Ты, созданная криком одного из вековых поражений.
Прийди ко мне. Тихо, тихо (далеко и трудно, только все останется между нами)
Прийди и на грудь мою наступи всеми своими четырьмя ногами
Чтоб я ожил в Тебе, чтобы огнем стала моей боли зарница,
Чтоб я умер всему, чтобы вот это, перестало пойманным зябликом биться.
И тогда только отпущу Тебя с миром, и в напутствие пожелаю всяческих благ,
Когда стану — сталь и загорюсь тем, чем держится за Тебя Твой непромокаемый ветер флаг.
Да о чем это я? Ты сама это делаешь. Вот почему засвистела по мне такая боль.
Вот почему, в этом явном сне, я прохожу через термически абсолютный ноль,
Вот оно почему я себя чувствую чучелом барсука, без имени и без отчества —
Это, матушка, Твоя шахта — колодец моего одиночества.
Глубина ввысь, прославляемая во всех дымовых (нет дыма без и т. д.) путеводных столпах.
Ты самая переливчатая изо всех певучих щитов черепах,
Всех надежд, криков, воль — собиратель, всякого призыва — мишень,
Мощная, высишься Ты среди своих современников, как Сы-Кун-Ту-Бяо-Шань
И хоть сердце давно и безнадежно сорвал, прошлой манерой живу, но Тебе каждый толчок его посылаю — Ты, Ты, Ты
Одна, резонатор былого, а не пристяжная — луна, зеркало пустоты
Ведь сама пришла, пресуешь все скопы недель, дней и часов (о, каких еще) растирая в ракетную пороховую мякоть
Все фокусы — покусы счастья, всех обид священнейшие образа —
Этого не дано мне Тобой, но если бы даже я и умел когда-нибудь плакать
145 Теперь, друг за другом, из рогатки выстрелил бы соблазняющие глаза.
Вот он Твой абрис, он уплыл плакальщицей слоистых
Облаков безветренных зорь.
                    Я не признаю аллегорий.
Не вижу на свою печаль, выспренных светил чернобархатный бисер:
Твой многозвенный, многоколокольный приход ветром все выстрочал, вытер
И могу больше не видать Тебя, до самого окошечка очереди, куда возвращают использованную карточку дней
И нет мне дела до тех, кто теперь не знал Тебя, кто не молится Тебе, кто не верит в Тебя, кто меня бедней.
Правильно. Я не хуже прежнего помню с кем и как «мы давно повенчаны»
Все это так, всеми цветными чернилами преревизовал подсчет
И сальдо заверено — ухожу исключительно кентером
Не оглядываясь через плечо.
                                                                                          Питер, октябрь 1918 года

* * *319

Стакан освещен без блика
Рюмка и алый ликер
И кругом заплелась повелика
Разных болтовни и вер
Но разве понедельники, пятницы,
И вообще недели не сон
Почтительного товарища Пятницы,
Когда его изловил Робинзон?
Так на обитаемом острове
Среди необитаемых дней.
Мы состязаемся тостами
У непогасших огней
Центра всего вдохновения
Неугасающих глаз костра
И, запалом Ньютонова тяготенья
Крепла наша Москва.
Пусть образцово свирепствует
Киевский пылесос
Мы здесь, в невидимой крепости,
Где умер всякий «вопрос».
                                        29/XI <19>18 года. И. Аксенов

146 Изменчиво320

С. П. Боброву

Набор упал из очень клетчатых касс.
Мы знаем вероятность Иллиады
И песен Ариоста. Нас
Ничем не испугать.
Рады или не рады,
Любим или не любим,
Но за мигом миг
В свинцовые призмы
Просчитывая ногтем приймем.
Ах. Эти парами в небе чувства
И каменное солнце лета,
И грусть голубую пунша распевая
Гортанными изогнутыми густо…
Все видеть, и многоокий арифмометр,
Мигая треском под лучами пальцев
Молотит жатву пущенного по ветру,
Пойманного пестрого воробья…
Все видеть и на привязи держать увиденное:
Зрение шлифовано в чечевицах,
Озерно мигающих кострам папиросы
И заячьей садке на лицах.
Известняк волны волн, кадильные росы
Крыма и каблук Марии Николаевны Раевской
На оплаканном бурей песке321 —
Все это чистыми числами вычеканется,
Пышнее партии Стейница…
Но числом не опрокинуть случай:
Лоб горит и в котором ухе звон?
Вот он, Кама, коршуном гнездится,
Вот он голубой гроздью опушен.
И упал клекочущий на ягоды
Клюв кривой; брызжет Сомы сок,
Вышивая по граниту пагоды,
Обгоняя когтистый, полосатый скок.
Растрепать ибисом ирисы,
Магнолии щекотать бархатом ахмелиным
И непроходимые запалить папирусы
Крыльями панического фламинго;
Бьющимся над Гренландией, Вайгачем,
147 Над девственной лавой террор,
Падающими пилонами света зодиакального
В край Кордильерских озер;
Чтоб лучи, пойманные чечевицами,
Пружинными, на стальной цепочке, не обманули глаз:
Потому что праздно чему то дивиться,
Рассыпанному по шахматным полям касс.
                                                            АХ [1919]

Темп вальса322

Давно ли мои чувства разграблены
           (Кажется и твои),
Но не трещины, а царапины
          По нашим сердцам прошли.
А тучи, теплы и быстры,
          Не закрывают звездную рябь,
Комнате, занавес пестрый
          Распустивший, парус — корабль.
В ней вином о красе графина
          Шелестит налетевшая грусть,
И искали слова не слышно,
          Первых разомкнувшихся губ.
Но не слова, не зова, не ласки,
          Не полупризнанья, не лжи
Мы ждали, потому что внятно
          Нам колокольчики всех дорог цвели
И их лиловые, и их кривые,
          Завивающиеся лепестки —
Волны, волны слезной стихии,
          Не нашей: времени любви
Пусть за стеклами, по асфальтовой
          Палубе, жемчужную пыльцу секунд
Осыпает дождь, и каждой
          Каплей новый зеленый лист раздут —
Мы, не плача, из тех же лоций
          Пролетаем туман — тропой,
Мыслью к мысли, локоть с локтем,
          Плечо о плечо, о щеку щекой,
Расцветать при весенних росах,
          Позабыв о нас, о себе,
На взошедших дуговых колесах,
          В горящем из туч серпе.
                                                  30 апреля 1920 года

148 Довольно быстро323

В дни горячего гама,
В годы горбатых боев,
Челюстей, стиснутых упрямо,
Запрокинутых на отлет голов,
Что звенит мне, что лучится на зорях,
В плещущей обо всех росе,
Чей вздох вобрал все
Криви, все прыжки истории?
И Леды плечем круглясь,
Облаков далекие лебеди,
Кем посланы в тихо вошедшем небе,
Опустить свою тень на нас?
Нет, никто не обманывает, даже
Если б и мог обмануть:
Никогда не расплескивался глаже
Предо мной горизонтов путь,
Никогда беспощадней клича,
Не сходила к нам Дева-Месть,
Никогда воронью добыча
Не умела пышней расцвесть!
Но кровавые крылья, пеной
Уплыли в закат с глаз,
И колокол о старые стены,
Заводит бесконечный рассказ.
Начало ушло за мерю,
За срубы скитских боров,
Только ветер по были мерит,
По прошлому пыли верит
И давним сказкам готов
Прививать новые повести:
Как дороги люди те,
Кто в печи, раскаленной дочиста,
Нежны, как дождь на листе,
Весной распускающейся зелени,
Говорят: цвети цветам324,
Костром не закатной прелести
И звенеть у шпилей стрижам.
                                        20 апреля 1920 года

149 Serenade
Серенада
325

В сияньи моего пожара
          Вплоть до утра
Тари ра ри, моя гитара
Тра ри ра ра

О, сердце, нервы и так дале
          Глуша виски
Зачем отсутствуют педали?
          Держись, полки!

Твое окно: окно, конечно,
          А мой призыв
Мне надоел бесчеловечно
          Но не фальшив.

Поток помой в мои объятья
          Ты пролила
Но помни, что, помимо платья
          Ты всем гола,

Что ревности моей Сахара
          Сестра костра!
Тари ра ри, моя гитара
Тра ри ра Ра.

Как плачет бедуин, пустынник
          Свой оазис,
Как прибежит газель на финик
          Взойди, явись.

Да будет рай! Но к черту гурий:
          Лишь ты, одна —
Тебе вручаю разум курий,
          Моя луна

И жертвуя любви азарту,
          На тройке пик
Взношу тебя на страсти карту,
          Мой Мозамбик,

150 А на поверхность небосферы,
          Во слез толпе,
Твои неданные размеры
          Кассиопэ

Что б их молить, сквозь нимбы пара,
          Из под шатра…
Тари ра ри, моя гитара
Тра ри ра Ра.

Но поучают кузов полный
          И круглый гриф
Жестокостью, кастильской школы:
          Любовь есть тиф.

По откровенности окошка
          Мне все видать:
И почему упала брошка
          И где кровать.

Ах, кара раны янычара
          Не так быстра!
Тари ра ри, моя гитара
Тра ри ра ра.

Муж уволок свою зевоту
          Он, (с нами Бог)
Он спит, он увидал охоту,
          Он трубит в рог

Зажженный тобой любовник
          Еще свежей,
Тот уронил на подоконник
          Тень от ушей.

Сопровождает серенада
          Его исход.
К тебе шмыгнул, твоя отрада
          Твой новый кот.

Нет! Я не перенес удара:
          Об этот стык
Фонарный, разлетись, гитара —
          Кулдык, кулдык!

151 Все, кажется, достигли цели
          Мой кроткий друг,
Какие струны подебеле
          И где тут крюк?

Ты, на прощанье, из постели
          Венцу обид
Напомнишь: мы не разглядели
          На чем висит.

Но будет в пеньи самовара
          Звенеть игра:
Тари ра ри, моя гитара
Тра ри ра ра.
                                        Мастрчув

* * *326

Пожаром дрожавший праздник
Еще отгорал в звездах,
Чтоб ночью рост его важный
Раскинутый, не зачах.

Мой сон уходил и плавал
Под резонатор всех, трепетавших днем
Воль и своим, неуемным,
Полночь окропил огнем.

А хрустя, хрусталем созвездий
С башен звеня стекал
Извиняющимся курантом
Колокольный Интернационал.

Я же все, что слезы достойно,
Чем дыханье было полно,
В эти звезды забросил горстью
Устрицу на морское дно:

Та радость и боль не тщетно
Дробилась, взлетя, в тебе,
Небесной пустыней, светлой
Песнь о последней борьбе.

152 * * *327

1

Не забудь меня взять в свою
Улыбку далеких губ,
Не забудь потушить зарю,
Облаками укутать грудь.

Жесткие не к тебе пути
И знаю, что сердце мое,
Полное тобою, не донести
Сквозь болью обгорелое жнивье.

Я умру на нем. И для всех.
И тучами буду рад летать,
Чтоб себя уронить в твой смех
И туманом ночь укрывать.

2

Что нести вам, курлыкая, журавли,
Над отавами, на памятный юг
От сожженной нашей земли?
Унесите любовь мою.

Гуси-гоголи, из чугунных туч
Гордо, о жемчуговых зобах,
Угоните от вьюг поцелуй,
Что прогорк на тугих губах.

А вы, зигзаги ласточек, синий визг,
Извивающие на Занильский лад,
Увезите, пронзивший эту жизнь,
Сизый, капризный взгляд.

Мокрая осень облетит в окно
Золотыми сердцами лип.
И в снега… И на шесте будет только алеть мое,
Улыбкой скулы улик.
                                                                      1921

153 * * *328

Б. Лапину

Если в сердце махровом
Загорелась труба,
Если сгорбленным словом
Ворковала гурьба
Дней, угробленных в атом,
Что распятясь угас:
Vanitas vanitatum
Et omnia vanitas!329
                    Не уйти нам посуды
                    Под сиденьем небес,
                    Как по веснам — простуды,
                    Как Сусаннам — повес;
                    А кольчугам — булатов,
                    А любовникам — глаз:
                    Vanitas vanitatum
                    Et omnia vanitas!
Можно бегать стихами,
Поцелуем, пером,
Нежностью и цепями,
Целясь и напролом,
Вдоль долин и по скатам:
Даже дальний Дарваз —
Vanitas vanitatum
Et omnia vanitas!
                    Только тот исцеляет
                    На лодке дыбы лет,
                    Кто молитвы обреет
                    О беды амулет,
                    Кто засветит в щербатом
                    Своде, звезд пустоте:
                    Vanitas vanitatum
                    Liberté! Liberté!330
                                                  1924

Валерию Брюсову331

Стихотворение, читанное в Большом академическом театре

Пятьдесят лет. У Скинии Завета
Гремели трубы и Первосвященник
154 Благославлял собравших лет избыток
На радость и на отдых годовой.
          Нет отдыха поэту!
                    Есть избыток:
Он собран жизнью полной стройных песен
О счастье, о тоске, о строгой страсти,
О городе, о мире, о восстанья,
О правой мести, о былых веках,
О будущем великом совершеньи
Но это нам, а новый труд — поэту.
Еще дрожал пальбою этот юрод,
Еще дымились баррикады Пресни,
Еще мычали чьи то поздравленья,
О наступавшем правовом порядке,
Когда Валерий Брюсов крикнул: «Нет!»
                     «Нет мне не надо травоядной жвачки,
                    Я не войду в парламентский загон,
                    Я срам пред ликом будущих веков
                    Другим представлю. Дети молний,
                    Кующие восстанье! Дети дня
                    Искусственного, под крепленьем шахт —
                    Разбейте эту жизнь и с ней меня!»

То было восемнадцать лет назад.
Поэт, Вы помните «довольных малым?»
Их небывалый смерчь отбросил в смерть,
Не видно даже пыли их паденья,
А Вы?
Напрасно-ль в шахтах нашей речи
Вы вырубали пламенной киркою
Базальты слов и образов трахиты?
Напрасно ли Вы каждое страданье,
Каждую радость отливали в формы
Закрытые в придавленную жизнь?
Напрасно ли Вы ели хлеб насмешки,
Напрасно ли Вы пили желчь вражды,
Замешенную в уксусе клевет
И впитанную губкой лицемерья?
          Но я скажу:
                    Республики труда
Вам отвечают. Многих вод паденье —
Их голос. Эти лампы слабый призрак
Тех глаз, которые хотят увидеть
Сегодня Ваше торжество и праздник
Неуклонимой, бешеной работы.
И голос мой теряется среди
155 Приветствий, кем взволнованный далеко,
Воздух Страны Всемирного Восстанья
Сегодня полон.
                              Это Вам награда
Желанной Вечности, которой Вам не надо.

* * *332

О, ночи пурпура, Сусанна,
О, дочь моя!
Поведай мне, какого стана
Наездник я?

Цикады в звездах Требизонда;
Звенит копер.
Покрыт заветом горизонта,
Грозит костер.

Ал ойя лейте, аманаты
На мой, земной,
Яд, упоенный в ароматы,
Над злой золой.

То племя — пламя василиска —
Убит фарис —
То лепет ветки тамариска:
О, воротись!

«Ко рта изогнутой арене,
Кудрям Медей,
В пурпурно парусной карене
Крепись и рдей».

«Иль древней кривды Хоросана
Красны края…»
О, ночи пурпура, Сусанна,
О, дочь моя!

156 I
Широко
333

День свернулся в заморском облаке,
Этот злой, полосатый кот
И прорезывает гаснущие проволоки
Бархатистый бесшумный крот,
Приносящий за собой свое логово
И невидимую зубастую пасть,
Куда (знаю схватит ловко)
Всею грудью тянет упасть.
Знаю, в улице бесфонарной
Только по полосам тента
Опознавать переулки и тротуарный
Вал. По которому шла
И ушла, и устлала стуком,
Сухим стуком, днем преувеличенного каблука
Балкон, прикинувшийся виадуком,
Где долго на периле скучала моя рука.
Что ж. Доволен и благодарен:
Спасибо и за этот шаг,
За день, что зарей распарен,
За морем душистый мрак,
За праздное поджиданье,
За праздничную от угла пальбу,
За мой поклон, за мое молчанье,
За росу на усталом лбу. —
Все, что было когда нибудь ранено,
Здесь, навсегда, сейчас…
И дрожит из рестниц развалины
Левкоя лиловых глаз.

II
В восточном роде
334

Никогда не любил луны,
Этой серной спички по бархату, —
Лучше, когда перепонки мышиных крыл
В сумасшедшем сумраке шаркали.
                    Но свежо распускались во мне
                    Радость увяданья разлуки,
                    157 Когда на пепельном дне,
                    Сквозь сухие деревьев руки
Открывал холодный и злой
Серп серебряно золотистый,
Собиравший огнем иглой,
Звезд рассыпанное монисто.
                    То была не улыбка, не лесть,
                    Не любовь, не стыд, не жалость,
                    Не предупрежденья фольга, не состраданья жесть,
                    Не разочарованная усталость.
Строгий рог и металл луча
Говорили: «Да пламя будет.
                    Полночь полночью излеча,
                    Взрежет все и за всех рассудит».
Пробди и меня кривым,
Обращенным к заре кинжалом,
Чтобы крови поспешной дым
Взмыл восходом небесно алым.

Неопубликованные стихи разных лет

* * *335

Любовь ли, укор ли, ненависть ли,
(Стоит ли узнавать?) вплела
В эту безлунную, перистую
Ночь два огненных ствола.

К ним, грудью, несу, ими запертый,
Переулок сухой травы,
Роняя сегодняшне завтрашний
Час упрямейшей головы,

Поднимавшей клубы и молнии
Черногрудых, грозовых облаков
В путь, где светит твой лет долгий:
Ненависть ли, укор, любовь.

* * *336

Твоим желаньям ли обо мне,
Крылатым ли ревности заботам
158 Кружить по звонкой темноте
Над сердца моею сотом?

Слышу, но не разобрать,
Счастье ли это, грусть ли?
Горюет ли горе мать?
Или роняют гусли?

Нет, сам я к тебе в эти пустые дни
Час посылал, бой за боем.
И вот — вернулись они
Гудящим до уза роем.

ХОР337

Родимый берег отделяют
Холодные туманы,
А впереди нас ожидают
Пути, бои и раны.

Гори костер, дыми синее
Зелеными дровами:
Кому то завтра сломят шеи —
Судьба не за горами.

Забудем свет, любовь и горе,
Забудем жизнь и время,
Как забывают волны моря
Судов разбитых бремя.

Так пей же пиво полным рогом
И пой пока поется,
Не рассуждая по дорогам,
Когда и кто вернется.

                                        Аксенов
                                        Будем в гробу с открытым лицом. Пиши338

159 ПРОЗА

160 БЛАГОРОДНЫЙ МЕТАЛЛ339

В городе этом340, от благородного прошлого, кроме славных воспоминаний ганзейской героики и пышных операций довоенного времени осталась железная поросль гавани и традиция ежедневного дождя. Казалось облачный купол, защищавший именитое скопище складов, верфей и пакгаузов на период их консервации (жители со свойственной их народу упрямостью были убеждены, что это именно консервация, хотя, пожалуй, и долговременная), облачный колпак, проливал тихие и меланхолические слезы над отшумевшей славой, умершим шумом и отзвеневшим колокольчиком биржи.

Ганзеец оживал только осенью, быстро отцветавшей деятельностью операций Экспортхлеба. Месяца на два воспоминания становились действительностью, потом глохли, глухая крапива безделья затягивала собой ячейки торговли и небо, которое только что плакало от умиленья, теперь возвращалось к исполнению своих прямых обязанностей, оплакиванию разбитых надежд, невозродимого прошлого.

Затихала и жизнь Советского Консульства, где молодой инвалид Гражданской войны, искупал свое упорное непослушание врачам, жизнью, спокойствие которой, для него было принципиально нестерпимо341. Он не жаловался, потому что жаловаться было не на что: в его годы такое назначение было слишком почетно. Он не пытался просить перемещения: попытки вернуться к темпу СССР неизменно кончались клинической койкой на разные сроки с последующим поражением в правах того или иного внутреннего органа. Он считал себя пребывающим в консервации и бессознательно отмечал карандашом гранки «Известий», доводившие до его отдаленного сведения торжества по восстановлению производства на том или ином заводе, участь которого еще недавно была похожа на его состояние.

Город к нему не приставал, как вода к маслу или зерно к элеватору. Дождь не казался традицией и, за домоседством, воспринимался им только в порядке многоголосого хитросплетения, никак не доводившегося до всеразрешающей стретты342. Консул когда-то собирался стать композитором, но потоки времени смыли это обстоятельство его биографии. От прошлого осталось только пристрастие к звуковым впечатлениям и построению по кругу. Голос собеседника отличался музыкальной вкрадчивостью, было начало лета, бумаги в папке даже не перекладывались, а дождь подражал регулярности пасторской проповеди.

Тоненькая полоска золота, обведенная вокруг пальца руки, лежавшей на столе, была гравирована в виде змейки, бессильной проглотить собственный хвост, а разговор, повторенный неоднократно в последние два месяца, вновь завершал свой круг, возвращаясь в исходное положение и перерождался в чистый монолог просителя, чему (консул это знал до зевоты) судьбой было предопределено обратиться в 161 исповедь.

Он сделал попытку отклонить от себя пасторские обязанности.

— Это у вас такое обручальное кольцо. Какая странная мысль.

— Змейка? Нет. Вы думаете, что оно обручальное, потому, что не продано.

— В нем слишком мало весу для этого. Да и отыскалось недавно, хотя завелось давно. Во времена моей антропософии. Когда я был мальчиком-москвичом и членом Общества Свободной Эстетики. Золото тем хорошо, что может ни с чем не соединяться, знаете. Лежит сколько хотите в земле и ни с чем не дает реакции. Его ценят за это. Я такой же, господин консул. То есть я всегда хотел быть таким, а если Вы мне поможете в моем деле, то таким и буду. Я знаю, что сейчас последнее слова за Вами. Я не хочу Вас обманывать. Я всегда говорил Вам правду. Я знаю, что Вы навели справки и знаете, что это так. А если Вы еще не все знаете, то я сам скажу…

Никто не входил, никто не звонил и исповедь оказалась неотвратимой.

1

В Университете его любили все коллеги. Он от природы умел быть приятным. Он не поражал ничем и никого не трогал. Он легко воспринимал, что от него хотели бы слышать, и говорил именно это. Без намека, он угадывал, какой его поступок будет приятен окружающим, и поступал именно так. Он ничего не хотел для себя — всего у него было довольно, ему было приятно знать, что он ни от кого не зависит и никому ничем не обязан, а все считают его очень хорошим человеком.

На войну он пошел не добровольцем, а по призыву. В кавалерийском полку, где его устроили, он сделался всеобщим баловнем и скоро пошел по ступеням штабной иерархии. Революция застала его уже в одной из канцелярий штаба фронта343. Канцелярские солдаты именно его избрали своим делегатом. В комитете было тоже хорошо. Старое начальство, то есть генералы и полковники с мальтийскими крестами Пажеского Корпуса, кажется, были чем-то недовольны, но он скоро перестал их замечать; они уже не имели для него значения.

По Университету он помнил названия политических партий и кое-что из их программы. Приходившая на фронт литература обновила его познания. Он защищал точку зрения большинства своих слушателей и ни в какую партию не записывался, чтобы ни с кем не ссориться. Он был беспартийным и все его считали своим.

Только один делегат не поддавался общему чувству. Ремонтной мастерской автобазы344. Он не отводил и не дискредитировал. Даже не спорил. Только смотрел на него особенными глазами. Молча. Даже нельзя было понять, что это выражало. Только становилось очень неловко и с этим солдатом сговариваться бесполезно. Странно, что когда выбирали на Демократическое Совещание, делегат Ремонтной Мастерской голосовал с остальными. Постановление было единогласное и он подошел его благодарить, потому что, по правде сказать, он думал, что этот будет против его кандидатуры. Подошел, тот опять посмотрел и никакого разговора не вышло.

162 В Петрограде оказались влиятельные знакомые. Устроили от фронта. Войны уже не было и это было прилично. На родину. В Москве. Там было страшно и хорошо. Он был молод тогда и, вообще тогда все позволялось. Впрочем и при всяких иных обстоятельствах он любил бы только ее и женился бы только на ней. Он знает, что и в мирное время никто не попрекнул бы его, что она маленькая балерина, даже первая от воды345, даже так. Впрочем ему было все равно. Все было — все равно.

Конечно, был и в комитете. Всем надо было быть в комитетах. Его выбирали. И опять все было очень спокойно, душевно и хорошо. Но опять, опять был один человек, который смотрел на него темп самыми твердыми и непонятными глазами. Он пробовал выяснить. Невозможно. А потом Октябрь.

Он был в сущности даже не нейтрален. Он сидел в комитете. Он даже готов был идти драться и не за юнкеров, конечно. Ждал только слова. Ему не сказали. Ушли без него. Навязываться было нетактично и потом… Но это вероятно была нервная мнительность. Ему показалось одно время, что все его товарищи по комитету смотрят на него этим взглядом, которого он до сих пор не понимает, хотя… Только потом этого не было. Все стало почти по старому. Но жить как-то стало уже труднее.

Квартира сократилась до одной комнаты. Вещи убывали в числе с большой скоростью. Он думал только об одной кушетке. На ней, как Робинзон на острове прошлого, обитала его милая, маленькая жена. Он все силы клал, чтобы сохранить этот клочок твердой почвы. Он не боится лишений — как никак, а год в боях, да год в Пинских окопах… Но она. Чужое страданье всегда чувствуется острее. Особенно такого человека. И потом — он видел, как на его глазах менялись люди. Быстро. Он не менялся. Не смейтесь — как золото или благородный газ — гелий. Она тоже. Но для нее была опасность, а этого он не хотел. Она не должна была меняться, терять себя. Он был ответственен за это. Его нельзя осуждать. Многие это делали и теперь у них все хорошо. Он поехал за продуктами для учреждения. На Украину. Он, конечно, выполнил поручение и все было доставлено в Москву. Но сам остался. Это никому не вредило, а для них имело огромное значение. Ведь и в Раде были свои люди, а он юрист, к тому же, хотя коммерческое образование не получил, но коммерсантом оказался не из плохих. Это известно и господину Консулу. Наследственность, должно быть.

Вернуть жену к тому, что было в Москве он не мог. Да и она, при одной мысли об этом… Короче говоря, когда Раде пришлось уходить он уехал в Варшаву. Там было почти то же, что в Киеве — разница в том, что в эту столицу он приехал уже с положением и с фондами. Оказалось, однако, что старые национальные грехи имеют живучие воспоминания. Его обеспокоили.

Все можно было бы объяснить и оправдать. Комитеты? — хорошо; кто в них не был. Он — беспартийный. Даже вопрос — за кого он, не так страшен. На всякий вопрос можно ответить так, чтобы это было правдой. Но у спрашивавшего были те самые глаза, которые выгнали из Москвы. Они не изменили своего выражения даже 163 когда он сделал все, что от него требовали. В чем это выражение? Трудно объяснить такие вещи.

Он не скрывает, что он беспартийный346. Что он, вообще независимый человек. Морально независимый — физически все от чего-нибудь зависят, хоть бы от этого бесконечного дождя, например. Независимость — достоинство. Она ценится в золоте и прочем. А эти… фанатики… именно фанатики ее видят и отвергают. Независимость не исключает того, что я хочу быть в мире со всеми. Я всем хочу сделать хорошее. А те не хотят. Те не верят. Те даже не приказывают, а принуждают, потому, что считают, будто я всем изменю, всех предам — обязательно. Я не выношу этого, потому что это оскорбляет человека, который им ничего дурного еще не сделал, да не доказано, что вообще сделает.

Я не мог не подчиниться. Я был в их руках. Но я приложил все усилия, чтобы моя деятельность, вернее их деятельность, исполняемая мной, не имела дурных последствий. Кажется, мне удалось это почти во всем, Если даже, что и произошло, то я ведь был только орудием, палкой, деревяшкой, моей воли, моего сочувствия или старания не было. Механика, закон инерции и сложения сил. Я так же виноват, как тот карниз, что вчера обвалился из-за дождя и отбил лапу собаке нотариуса.

В общем, совершенно естественно, что он покинул тот город, когда дела приобрели решительный оборот. Так естественно, что никто и не возражал. Он был совершенно счастлив, когда соскакивал на платформу вокзала в другой столице. Представительный господин в штатском, подойдя к нему, отвернул лацкан своего пальто и показал значок. Если приезжий, о котором известно, желает иметь право поселиться в этом городе, то он должен…

Разговаривать не приходилось. Опять то же самое. Три года. Правда, отношение было человеческое, то есть профессиональное. Исполняй, что велено. Может быть потому, что ему не мешали, впрочем и он преуспевал в делах, это стало его тяготить, а вернее потому, что однажды он обнаружил исчезновение одного из прикосновенных к тому же принудительному занятию человека. Труп нашли в угольной яме маленькой станции, где останавливались только товарные поезда. Голова была проломана в двух местах, почему соответственная экспертиза составила акт о самоубийстве. Потом, пропал и другой такой же знакомый. Этого уже и совсем не нашли. Даже в газетах ничего не было. По-видимому слишком долго работать там не полагалось.

Он заявил о переутомлении и т. д. К крайнему удивлению его оставили в покое. Два года он уже может жить, как ему угодно. В чем же дело тогда? Он не может поручиться за будущее. В любой момент может явиться человек, способный отвернуть лацкан своего пальто, показать значок и т. д. Он этого больше не хочет. К тому же он здесь слишком оторван. Это прошлое заставило его жить все время настороже. Он потерял самое дорогое в себе. Возможность спокойно относиться к людям, входить с ними в соприкосновение, заслуживать их приязнь, оставаясь самим собой 164 и зная свою независимость. Он думает, что это возможно восстановить только дома. Может быть тоска по родине? Возможно, хотя это и сентиментально. Ей тоже не хорошо. Он заметил у нее кое-что. Она не говорит и это понятно. Это ценно — она не хочет его огорчать, но тоскует. Это, конечно, то же самое чувство.

Поэтому он и поставил вопрос о своей посылке в Москву. Фирма, где он, как известно, играет не последнюю скрипку, только рада. Он надоел Консулу, но это не его вина. Теперь все сказано, все известно — он ничего не скрыл. Это было несчастьем, из которого он вырвался, Не в его интересах, чтобы оно повторилось, Господин консул видит, что исполнение просьбы будет полезно всячески. Но даже вне порядка убеждения, он вынужден был бы рассказать все, что он рассказал. Если это ему повредило — тем хуже. Сказанное было неожиданным для господина Консула?

2

Считаю излишним скрывать от вас, что это для меня не было новостью.

— Неужели — известно?

— Как видите: возможность не исключена.

— Но тогда?

— Вы получите визу.

— Как это понимать?

— Поскольку Ваши прошлые дела кончены, а Ваше заявление показывает, что Вы, по-видимому их кончили, мешать Вашей законной торговле нет оснований.

— Нет: это формула. А попросту — можно ли ехать и работать спокойно?

— Это зависит от Вас. За старое приниматься не будете — хорошо. Нет — не взыщите.

— И жену потом можно будет выписать?

— Отчего же?

Запасы дождя были неисчерпаемы и некий невидимый бесхозяйственник, решивший испытать устойчивость рынка стал выбрасывать на припрятанный город такое количество водяных струй, что случись это в Австралии, население ее могло бы считать себя обеспеченным влагою по крайней мере на четыре вегетационных периода.

3

Но когда чемоданы были уже уложены, аккредитивы пересмотрены, порядок бумаг не оставлял ни малейшего сомнения, а паспорт был украшен всей коллекцией лимитрофных виз347, осталось только звонить в гараж и целоваться с женой, только тогда он понял размеры своего счастья.

Оно не оставляло его в отделении вагона, которое постепенно светлело по мере выхода из зоны дождя. Скоро стало совсем светло. Дождь оборвался и оборвалась неопределенная радость о конченной истории. Стало почему то неловко. Он сделал усилие. Это был вздор и следствие напряженности положения. В глазах у консула 165 этого не было. Так показалось только на одну сороковую секунды. Несчастная мнительность. И он поднял глава к солнечному окну.

Его глаза встретились с глазами соседа по сизому дивану. Взгляд этот, был, правда, очень жесток, неуклоним и в нем было приказание, но все это не имело ничего общего с тем, что было так невыносимо. Тем не менее и это было ужасно, ужасом проклятой, но неизбежной неожиданности.

— О. Вы?

— О. Я. Несомненно и все в порядке.

— Вам необходимо убедиться в моем отъезде?

— Он убедителен сам по себе. О, нет. Я сейчас Вас покину. Но не Вам мне объяснять, что держался в курсе Ваших переговоров. Сделайте одолжение. Мы имели это в виду и знали, что этим кончится. Возьмите это и прочитайте. До границы времени достаточно — успеете, но откладывать все же не следует, потому что подобные письма через границу не провозятся, а если зажечь сразу — проводник прибежит на пожар. Ваша супруга, как известно, осталась. Имейте это ввиду и не думайте, что семьдесят мостов, которые Вы проедете, лишают нас права на Вашу память Будьте здоровы.

Он только поэтому узнал, что поезд, остановился, но уже не заметил, как поезд тронулся и понимание происшедшего стало для него действительностью только после того, как последний обрывок спрятанного в конверте и самого конверта, деловито обратились в черный прах на дне бронзовой откидной пепельницы, о которую дробно стучала тонкая змейка узкого кольца, неподвижного, на внезапно отекшей руке.

Потом, он понял, что, в сущности, могло быть гораздо хуже. Даже все поручение, по-настоящему, его ни к чему не обязывало. Он понял, это окончательно, когда выходил от того человека в Москве, которому отвез чемодан, оставленный в его сетке, предусмотренным между Столбцами и Минском пассажиром, столь же незамечательным, как и забытый чемодан, который тем не менее служил явкой и не мог быть доверен носильщику, так не терпел грубого обращения, ввиду деликатности вмещаемого.

Человек не сказал ему ничего особенного и не обнаружил ни оживления, ни любопытства. Это еще упростило положение. Он исполнял дорожную услугу и только. Ему предстояло еще зайти на следующий день, взять справку для отсылки через фирму, чем и должна была исчерпаться вся процедура. И все.

Он еще не вполне отдавал себе отчет в своем счастье, но оно уже тихим, теплым, вечерним дождем опускалось на его сознание и телеграмма, которую он сдал для отправки своей жене, — была, вероятно, самой нежной темой, прошедшей краткую клавиатуру аппарата Бодэ.

Только закрыв за собой белую дверь номера, он почувствовал все разбегающиеся горизонты своей радости, не приминавшей даже тонкий ковер, довоенного рисунка, не отсвечивавшей на голубой масляной краске стен и белого дуба мебели, стиля 166 девятидесятых348 годов.

Он был в городе, где родился и вырос, в городе, где он любил и в первый и в последний раз, в городе, от которого бежал в ужасе и в котором, наконец, сжигал все прошедшее за время этой разлуки с точностью, и заботливостью, которая сопровождала сожжение письма в вагоне. Он не знал даже золы этого прошлого. Ветер, взмахнувший занавеской окна против серого Госиздата349, вероятно, унес эту пыль в бледное, как голубые глаза, московское небо.

Он понял, что он уже в Москве и только, поняв — увидел ее.

4

Это было встречей с живым и дорогим существом, последние слова которого продолжают звучать в памяти на все годы разлуки. Может быть даже не последние по времени слова, а то, какие особенно вспомнились. Они могут быть и не радостными, и не слишком значительными, постороннему они мало что объяснят, но для разлученного они, тот ключ в тоне, которого он будет ожидать свою встречу и в тоне, которого он начнет говорить. И слишком часто этот тон, за переменами, происшедшими во времени, оказывается неуместным, и, накладываясь на тональность ответа, дает жестокую фальшь.

В данном случае опасности этой как будто не предвиделось. Он нес свои чувства в себе и сам мог отвечать себе от лица города. Москва не так уже изменилась за эти десять лет. Прибавилось немного автомобилей, появились автобусы, но извозчики, существование которых становится преданием в западных столицах, были прежние. Зеленая трава прорастала края переулочных тротуаров, голуби летали над Страстной площадью, и никто не протестовал против княжеского титула торговцев старыми вещами350.

Эти архаизмы и даже постыдная для столицы булыжная мостовая не казались ему хорошими, он предпочел бы иные городские удобства, но это создавало впечатление настоящего, подлинно ему принадлежащего, вызывало точный и легкий ответ его чувств и поэтому слагалось в длинное и сложное ощущение тихого благополучия, счастливого разрешения всех пройденных неуверенностей и тягостных превратностей.

Он ходил по Москве не для того, чтобы разыскивать знакомых людей. Он даже не вспомнил, были ли у него такие вообще в этом городе. Он ходил смотреть на улицы, узнавать знакомые здания, выступы переулков и угольные достопримечательности. Кое-кого не было. Маленький белый домик в переулочке, носившем тоже прилагательное — «малый» — исчез. Место оставалось незастроенным и отделялось от тротуара колючей проволокой настолько ржавой, что она оставалась невидимой. За проволокой процветали высокие подсолнечники, салат и серела капуста. Три серые курицы посильно портили грядки под наблюдением радужного петуха. Это было место давнего и пламенного счастья, довоенного счастья восемнадцати лет и мокрого от прохлады рассвета. Он не возражал.

167 По пути его ежедневных прогулок из дома, где он родился и вырос, на вымостке тротуара был очень любопытный камень. С пятого класса гимназии он считал его аммонитом351 и все собирался вывернуть, принести домой разбить и гордиться находкой допотопной раковины. Но в гимназию нельзя было опоздать, а идя домой, он неизменно пропускал камень, обещая себе обязательно вывернуть его в следующий раз. Так прошла жизнь. Булыжник на улице меняют изредка, а на тротуарных вымостках никогда. Он был уверен, что на этот раз, круглая конкреция от него не уйдет. На минуту ему даже представилось, что и весь путь, пройденный им за эти годы, полусознательно загибался в сторону этого завершения детской задачи, без ответа на которую пустела его юношеская жизнь и затуманивалась пора странствия.

Он вошел в переулок, как входят в развалины Дельфийского Оракула, окруженный памятью самодельной легенды и надежды услыхать то, чего никогда не было. Не замедляя шага, он поднял голову. Сероглазое московское небо несло две растрепанные эгретки352 перистого облака и моторный шум. По привычке бойца, ставшей рефлексом он автоматически повернул лицо под нужным углом и узнал очертанья Дорнье Комет353. Воздушных линий в его времени не было. Он знал о них, но сегодня предпочел бы не думать. Опущенная голова вернула его к прошлой действительности.

Камни тротуарного откоса пережили все политические превратности десятилетия, они пережили много надежд, трепетавших в беспроволочном телеграфе очередных хвостов, загибавшихся в переулок от крайнего магазина, где когда-то выдавался керосин вместо мяса и табак вместо муки, из расчета равновеликого количества калорий. Теперь тротуар был пуст на всем протяжении и украшен древнейшим вариантом игры в котлы354. Кабошоны355 кремней и кварца образовывали прежний переход от асфальта к булыге. Те самые.

Аммонит был на другой стороне. Надо было перейти улицу и не терять из виду вымостки до десятого дома. Он так и не поднял головы. Да камни так именно лежали во все времена, именно так и именно на этой стороне. Ему незачем было оглядываться на дома и сверяться с их номерами: по смене гальки он уже узнавал, где идет, где его начинал утомлять ранец учебников и что восьмой дом уже пройден.

Асфальт грязно оборвался деревянным помостом. Неряшливо сбитый забор выставил ребро, глядя на которое ощущаешь полдюжины заноз в руке, и овладел тротуаром. Заглянув за это сооружение, искатель аммонита обнаружил, что все пространство, подлежавшее некогда номерам 10 – 14, подверглось разрушительным раскопкам, бесследно уничтожившим петрографию данного участка искусственной надстройки земной поверхности. Голая земля в городе всегда неприлична. Он никогда не замечал этой непристойности с такой силой, как теперь, подглядывая в Щели дощатой ограждения за рыжим песком, взметанным ломовыми ободьями с интенсивной культурой пустых бочонков цемента и битого матового стекла, в качестве сорняка неизвестного происхождения.

Он разочарованно поднял голову. Еще не покосившаяся вывеска объясняла, что 168 одна кодовая лигатура356 производит постройку для другой такой же. Размеры букв этих имен ничего не поясняли, но ясно было одно: в этом переулке ничего не осталось, ничего не найти и то, о чем долго думалось с детства, над чем можно было смеяться и то про себя, потому, что это было слишком нелепо для рассказа другим, но что стало вдруг и на полчаса, занимающие всю жизнь данного вздоха, самым важным и циклопически <…>357.

5

Повинуясь чужому движению, он перемещался нечувствительно. Мысли его продол жали нечувствительно же развивать последнее впечатление. Оно было не из тех, которые вызывают по доброй воле, но и не из тех, от которых легко отделаться, раз им заблагорассудилось возникнуть в сознании.

Ему казалось и это имело склонность стать уверенностью, что говоря с консулом и объясняя значение того взгляда, который гнал его и гнался за ним, он допустил серьезную ошибку. Взгляд не выражал недоверия (его можно бы было заслужить), и не выражал принуждения (его можно было бы удовлетворить), выражал нечто худшее, назвать которое сейчас не было ни возможности, ни сил. Но к необходимости сделать это вели все тропы его жизни, оно находилось в их конечном скрещении, вероятно было их концом и, он не хотел додумывать, но чувствовал, что додумать придется, — тем концом жизни, который называют: смерть. Обойти ту никому не удавалось, не удавалось и ему: к решению вопроса он приблизился с точностью прямой линии параллельных рустов гранитной облицовки большого дома, казалось перенесенного в Москву с одной из улиц Флоренции.

Он знал этот дом. В свое время он разделял сочувствие архитектору, получившему премию за этот фасад и удовлетворенно прочел латинскую легенду, протянувшую вдоль первоэтажного фриза, извещение прохожим, что Гаврила такой то «фецит»358 здание в таком то римском году. Он помнил и самого Гаврилу, молодого богача-армянина, застрелившегося в этом самом палаццо, ради опоздания телефонного звонка от возлюбленной, которую соединили на две минуты после установленного астрономического срока, помнил и то, как застрелилась эта возлюбленная, узнав о роковом последствии шалостей коммутатора, в ту минуту, когда ее рысак, серый в яблоках грудью, прорывал контрольную нитку на ристалище, унаследованном Москвою непосредственно от Византии.

Толпа к тому времени прекратилась и он продолжал движение по инерции. Небольшая группа народа была отделена от него куском асфальта. Он покрыл этот интервал, может быть под влиянием мысли о рысаке. Дальше начиналась преграда какой-то непомерно широкой спины, от которой весьма острыми углами отходили линии, ограничивавшие талию пешехода. Этот силуэт был настолько характерен, что сразу напомнил о возможности существования в Москве сверстников, гимназических и университетских товарищей. Мысль была приятна до такой степени, что стало страшно потерять ее. Обладатель спины и виновник радости заговорил с соседом. 169 Как это часто бывает у очень высоких и плотных людей, голос его был высок и резок. Он был голосом знакомого. Атлет говорил с той фальшивой интонацией и акцентированным искажением открытых гласных, которые были шиком у армейских кавалеристов, а в военное время усвоились сотрудниками земского союза, равно, как и прапорщиками, выпуска 17 года.

— Вы как думаете, насчет приговора?

— Да что ж думать то? Дело ясное. Завтра узнаем.

— По-моему придавят.

— Кого как.

— Я бы признаться возиться не стал. Шпионил, гадил, подсиживал — к стенке мерзавцев. Какие разговоры.

— Со стороны говорить изволите.

— Как со стороны? Видал я эту рвань. Верьте мне, своими руками, если надо будет, стукать их готов. Честное слово.

Такого роста, таких плеч, и такого голоса дважды собрать природе не удается. Это был тот… да, да тат самый. Университет и теннис. Потом… Потом, весной восемнадцатого года этот спортсмен звал его в Архангельск, куда и сбежал, не добившись согласия. Артиллерист. Дрался против красных. Он считался расстрелянным по сдаче, не то замерзшим в лесу. Он ли? Предмет наблюдения стал переходить улицу, и сомневаться никакой возможности не оставалось. Действительно он. Противоречие слов и воспоминания было настолько сильно, что, заставило остановиться и оглядеться.

Серое флорентийское палаццо господствовало над скромной улицей, из-за своего угла давало видеть круглую Эмблему советских печатей и вывеску Верховного Суда, приговору которого радовался старый собутыльник, переменной удачи соперник волокитства и бывший вербовщик добрармии359.

Внезапно стало ясно, что идти не к кому и Москва вымерла. Поколение это стер то, как стирается губкой дежурного по классу меловое объяснение задачи, результат которой дважды подчеркнут преподавателем, списан отличниками и прозеван «Камчаткой». Меловая отметка на [заборе] заставила его вздрогнуть. Вековой обычай краткой непристойности казался ему ключом в прошлое. Он подошел ближе. Непристойность была: чья-то торопливая дерзость нарисовала свастику. В этом городе изменилась и манера хулиганить. Пустыня спускалась вокруг и сумерки просили искусственного освещения.

Оно уже горело на площади. На маленькой площади, какие нанизаны на садовое кольцо, круглые при своем создании и позднейшими архитектурными упражнениями обращенные в неправильные многоугольники. Эта не составляла исключения, кроме того, что одна из ее сторон открывалась в пустырь отгороженный решеткой, не допускавшей к извилистым деревьям за ней расположенным.

Вечер был жаркий и тихий. Пыль, поднятая дневной сутолокой, делала небо дымчато-синим и протягивала пленку, которая так характерна для западных городов, 170 переполненных бензинной копотью. В такие вечера Москва, неведомо чем, до боли напоминает Париж тем, кто скучает разлукой с этой столицей, хотя похожего нет ничего. Цветочный запах поднимался облаком из середины площади, длинные цветы табака обременяли стебли и шевелились в воздухе, неподвижность которого не нарушалась падением воды пышного белого фонтана; фонтан существовал всегда, но прежде его никогда не видели в действии.

Он помнил это и ему казалось, что площадь перестроили, хотя все дома были прежние. Может быть это от цветов, которые раньше здесь не разводились? Или от людей, которые одеты не по старому? Может быть. Это были преимущественно женщины, в белых платьях с узорами, которые он видел в витринах. Голосов было почти не слышно. Отдыхали молча или говорили по комнатному. Это была странная порода людей. Сумерки скрадывали лица и только иной профиль в лучах скромной лампы фонаря напоминал старые этнические особенности москвичей. Он подумал о большом количестве выходцев из Азии, костюмы которых его взволновали сегодня. Цвет кожи женщин у фонтана был столь же чужд его воспоминаниям. Ему показалось, что из сочувствия угнетенности колониальных народов они отреклись от принадлежности к белой расе и позаботились стать цветными. Волосы, выгоревшие на солнце, казались еще светлее по контрасту с цветом лиц, ими окружаемых и создавали экзотическое впечатление белокурого мулатства. Со стороны невидимого бульвара кто-то запел маршеобразную мелодию, ему неизвестную.

Он повернулся, пытаясь осмыслить впечатление песни на этом постороннем ему фоне. Певец был невидим, как и бульвар, потому, что между площадью и бульваром помещалось здание стиля модерн. Здание было то же. Оно только обновило побелку. Тем не менее это был тот дом, из которого он уехал. Тот дом, где во все уменьшавшейся квартире осталась последняя кушетка, островок счастья, где укрывалась от жизненной грозы его маленькая жена, свернувшись клубочком под грохот жести вывесок, срываемых с фасадов. Девять лет разлуки прошли. Он стоит у дверей своего дома. Ему остается только войти в него. Дверь была в том же внешнем проезде, как прежде открывалась на улицу. Ничего не изменилось на лестнице и ему не надо было считать площадок. Ноги сами донесли наверх. На последнем этаже он остановился передохнуть. Он был против двери своей квартиры. Не объясняя себе причины жеста, он снял перчатку, чтобы позвонить и тут вспомнил, что квартира давно не его, что ему не к кому идти, да и незачем. Рука его опустилась на перила, змейка золотого кольца сухо ударилась о дерево поручня и, на мгновенье, на верхней площадке стало тихо. Стало тихо, настолько что сначала он слышал только часы, неуклонно отсчитывавшие шаги наступления смерти, сквозь карман жилета, расположенный против сердца. Потом его слух стал различать голоса за дверью. Очевидно, кому то стало жарко и открыли дверь в переднюю Кто-то с кем-то спорил и кто-то кого-то уговаривал и стыдил.

— Да и врет он все. Никакого Госплана360 завтра нет.

— Ну нет Госплана, значит будет конъюнктура361.

171 — Врешь, ее летом не соберешь.

— Чудак ты человек, по твоему цесеу362 летом не существует?

— Ну существует. Существует. У меня тоже рабкрин363 существует. Батюшки… Сомнения были неуместны, но он сомневался и сила его сомнения сдавливала все крепче поручень, все сильнее и до боли врезая узкую змейку благородного металла в его нечувствительную руку. Изо всех чувств у него оставался слух.

Тогда поднялся глубокий голос контральто и с патетикой, в профессиональности которой не требовалось доказательства, видимо указывая на происшедшее в невидимой комнате (той самой) прочел:

— «… самая гнусная и злостная гадина оползла свой цикл и на положенном ей месте преткнулась и…»

— «Актерка» — пронеслось у него в голове соображение немедленно затертое взрывом смешанных уговоров и протестов и собственного приговора тем более неотвратимого, что он был произнесен им самим в верховном суде собственного сознание.

Сомнения не было и поручни площадки не удержали действительности. Так говорить могли только в Москве, хотя слова и были чужие. Так могли говорить только москвичи перед рюмкой водки, люди, для которых спокойное ее опрокидывание является островом блаженных, отгороженным от всех бурь и напастей сознанием спокойного и неизменного бытия друзей, пусть краткосрочных, но им подобных, ничем не обремененных, и ни от чего не угнанных и ничем не преследуемых. И как тому шотландскому феодалу, убившему сон, ему с неменьшей ясной неотвратимостью стало очевидно, что нигде, никак, никогда, никогда ему не пить водки в своей компании.

Это открытие смотрело на него со знакомой неумолимостью и в этой неумолимости он начинал подозревать смысл, до которого оставалось сделать всего один логический шаг, который он хотел сделать, и удержаться от которого ему помогли шаги за дверью.

Он успел принять выражение достоинства и случайного присутствия, чтобы встретить выходящего. Тот шел на него, видимо наслаждаясь неожиданной твердостью своей походки и ощущением прямолинейности равномерного движения. Безмолвное присутствие перед единственной квартирой налагало обязательства. Он объяснился:

— Я приезжий. Это была когда-то моя квартира. Не можете ли сказать, чья она теперь?

Выходец из квартиры замедлил свое поступательное движение и, глядя на спросившего, отвечал голосом, в котором чувствовалось, что хозяин его доволен легкостью и плавностью своей речи:

— Вы имеете в виду, очевидно, ответственного съемщика… Не могу Вам сказать — не знаю. На двери написано — прочтите.

На минуту глаза проходившего мимо остановились в глазах того, кого он оставлял 172 за собой, потом площадка кончилась и прохожий стал погружаться в проем лестничной клетки, срезался до половины, потом скрылась готова, не повернувшись, потом оставался только ровный звук обуви без каблука, потом хлопнула пружинная дверь, металлически ответили перила и все стало тихо.

В глазах прохожего не было ни подозрения, ни неудовольствия, ни враждебности, ни любопытства, ни подчеркнутого равнодушия и тем не менее тот, кто принял его взгляд готов был бы отдать половину оставшейся ему жизни за что-либо подобное тому, что он в них не увидал, потому что увиденное было тем, что он до сих пор не понимал и чего понимать не хотел ценой всей своей жизни. Он долго еще стоял на своей высокой площадке. Трамваи перестали шуметь под домом и только изредка шаркали шаги на далеком тротуаре. Он стоял и все глубже чувствовал ужас происшедшего. На всей земле не было места, где бы он мог стать рядом с людьми, равный с равными, не озираясь и не оглядываясь. Перчатка упала из его руки — он не думал ее поднимать, равнодушно глядя на резкие буквы ее кнопки, говорившие о последней моде Парижа. Воля покинула его и все его усилия распустились, как складка, наживленная булавкой, когда ему булавку вынули.

6

Это вернулось под утро, когда прошла самая незапамятная ночь его жизни и рассвет застал его на берегу реки, куда он пришел неизвестными путями и с неизвестным намерением, может быть попробовать утопиться. Последнее никогда еще не возникало в его уме и подумав о возможности таких чувств он почти улыбнулся.

Пар переставал подниматься от воды, покрытой тенью набережной, мост был еще пустынным, лампы на Кремлевской стене еще не были включены. Он стоял у самой воды, на сходе. Две пустые лодки бледно желтели в рассеянном свете, точно лодки перевозчика в царство мертвых. Погибшее деревце стояло рядом с ним, печальное, как ивы реки Вавилонской и сухое, как смоковница над головой двенадцатого апостола. Одинокий колокол задребезжал и смолк; звонарь по-видимому раздумал работать в такую рань. Небольшой камень просвистел у его головы. Оборванный мальчишка у решетки пробовал устроить рикошет по воде, но не умел.

Он поднял камень и пустил его вровень с водой. Галька подпрыгнула раз шесть, дала, брызги веером и затонула. Мальчишка наверху молча харкнул и плюнул, не целясь в жестяную урну, потом, поймав себя на невольном соблюдении порядка, яростно лягнул жестяное приспособление ногой и, вихляясь, побежал вдоль решетки. Взгляды обоих беспризорных ничего нового не сказали друг другу.

Теперь, когда он знал, в чем дело, и нашел полное объяснение, все чем он дорожил в себе, было возмущено и требовало борьбы, хотя бы ценой полного пересмотра своей правоты. Он будет бороться за свое место у стола и право простой жизни. Потому что не могло быть справедливым и просто возможным, что бы такой человек, каким он себя знал, оказался вычеркнутым за полной ненадобностью. А это, ни что иное, как это, говорилось, преследующим взглядом. Те глаза говорили не о презрении, 173 а о полной ничем неисправимой ненужности существа, которое они видели насквозь и которого не удостаивали даже отвращением. Он угождал и подчинялся: это было неудачно — он берег себя для себя: это было ошибкой. Теперь он покажет, что… На этом месте план борьбы обрывался.

Участники матча менее подробно разбираются в своих шансах и недостатках, чем делал он, вглядываясь в медленные и мутные воды городской речки. Последовательно отпадали ряды возможностей, пока не осталась одна — использование своего слабейшего места. Консул не исключал возможности, то есть прямо утверждал ее. Знают. Тем лучше. Если встреча неизбежна, то пусть она произойдет по его собственной инициативе. Он не станет ожидать приглашения человека со значком — он найдет тех, кто такого посылает. Невыгодной стороной дела было то, что оно начиналось поздно. Он поторопился с передачей чемодана. Его надо было бы свести не туда. Для начала, во всяком случае. Теперь еще возможно и исправить оплошность, но исправлять вообще нежелательно. Он заметил, что нечувствительно поднялся уже на вымостку набережной. Это не мешало дальнейшему рассуждению.

Чемодан могли заменить. Сведения о его адресате, но они были ничтожны. Потребуется дополнение. Практика прошлого подсказывала, что и как в таких случаях говорится… Нет, он будет нужен, без него на этот раз не обойдутся, и еще посмотрим, кто как на кого будет смотреть.

Теперь он шел уже по улице, твердо упираясь в тротуар и помахивая рукой, свободной от потерянной перчатки. Шаг его был ровен и размерен, как на параде, но голова опущена. Последнее могло происходить и от сосредоточенности рассуждения: времени у него оставалось немного, но вытекало также и из других обстоятельств. Он не хотел пока смотреть на город, обманувший его ожидания, он не хотел видеть людей, которые не переставали быть ему чуждыми, дома, которые притворялись ему знакомыми, вывески, остававшиеся ему непонятными, всю ту печать отчуждения и собственной им ненужности, которую надлежало сорвать, сбросить и закинуть, как тот камень в реке или плевок беспризорника в продавленную урну.

Пока адресат чемодана еще не ушел по делам — его надо застать. Он сумеет разговорить этого человека: мало он в этом упражнялся? У него будут имена, адреса… вообще придет не с пустыми руками. Спокойствие, выдержка. Он заметил, что почтя перебегает улицу, где сразу оказалось очень много народа с свертками и портфелями. Служебный день начинал проявлять свою власть над Москвой.

В свою гостиницу он не пошел — потеря времени. Сберегая его, он не стал разыскивать извозчика и обнаруживать такси. Часы, которые остановились и которые потребовали исключительно продолжительного завода показали ему, что он еще не опоздал, когда приблизился к хорошо запомнившемуся подъезду. Лестница быстро опускалась под его шагами и звонок отыскался сам. Дверная табличка предупредила о числе нажимов на кнопку364, половинка двери отвалилась, голос из темного коридора спросил к кому и, удовлетворенный ответом вопроситель посторонился.

Воспоминания последних впечатлений перед разлукой всегда бывают сильны, 174 особенно когда, волнение торопит реакцию. Он прикинул мерку впечатления 1918 года к обстановке коридора и не обнаружил странности в том, что вопрос был задан вооруженным военным; во времена его отъезда все были в военном и добрая половина была вооружена.

Сам по себе коридор был темен и пуст. В квартире царила тишина клиники перед серьезной операцией, видимо все разошлись по службам, и он опоздал, хотя по времени этого не должно было ожидать. Дверь, нужная ему нашлась сразу, и он, волнуясь возможностью отсутствия хозяина попробовал ручку. Комната была не заперта, дверь отворилась и он уже вошел, когда успел вспомнить, что вежливость требовала постучать.

Чемодана в комнате не было — первое, что он в ней заметил, следующим наблюдением была перемена в обстановке. Собственно говоря, настоящих изменений комната не претерпела. Все в ней осталось в том же количестве, как было в час первого посещения. Скрипач Баллесгриериевского Бетховена365 по прежнему в рамке красного дерева поворачивал спину Острову Мертвых в зеленом дубе366, но это были, кажется, единственные два предмета, сохранившие неприкосновенность. Все остальные вещи, хотя и старались казаться не потревоженными, имели вид, чуждый прошлому своему расположению, общий распорядок которого они тщились воспроизвести. Как будто в этом им содействовала рука человека не знавшего привычек квартиры и восстановившего нарушенную кем-то планировку, без точного понимания назначения того или иного поворота мебели. Все было почти на своем месте, ошибка для каждого предмета составляла не больше вершка, если не части его, то сумма ошибок слагалась в новый ансамбль, вносивший тревожную неупорядоченность и ощущение нежилого существования комнаты.

За письменным столом, стоявшим по прежнему одной из боковых колонок к окну сидел человек, ростом, кажется, с хозяина и повернутое к вошедшему лицо было в тени. Вошедший не вызвал других признаков внимания к себе. Помня вчерашний прием и сегодняшнее намерение, он со спокойствием знакомого опустился в кресло против письменного стола, оперся на лакированную доску, на которой теперь не лежало ни одной бумаги, манжетами руки в перчатке и руки без перчатки, потом опустил эту руку, плашмя, на гладкую поверхность, покорно отразившую маленькую змеиную головку, закусившую хвост и поднял лицо, готовя приветствие.

Человек за столом был в военной форме, но сочетание оливковых петлиц и оранжевого канта ничего не говорило приезжему, он помнил вчерашнего знакомца в штатском и штатским. Военный поворотился к будущему собеседнику. Это был не вчерашней человек. А если это другой, то значит…

Мысль остановилась не потому что надо было уже говорить или слушать и не потому еще, что происшедшее доказывало, что он опоздал и опоздал — быть может опасно: глаза его встретились все с тем же взглядом, который был ему слишком знаком, который он подозревал только до сих пор, только подозревал, сейчас это было неопровержимо и который сейчас только вперился в него со всей своей настоящей 175 отчетливостью. В нем, в этом взгляде, он еще раз, и на этот раз с окончательной бесповоротностью, прочел не чувства, которые он надеялся возбудить, как бы они унизительны и угрожающи не были, в последний и обжалованию не подлежащий раз он увидел в них, что он не нужен, что все его усилия быть расцененным и установленным в жизни смотревшего, падают в пустоту без сопротивления, что его отводит, не затрагивая непонятное ему начало, как благородный металл не принимает на себя ржавчину.

Быстротой, которая не учитывается во времени, как желтый огонек, вспыхивающий в подрывном патроне, перед тем как вырваться черному дыму ртутного капсуля, подлежащему смене зелеными клубами английского мелинита367, блеснула в нем длинная и быстрая сеть дождевых спиц, бахрома кушетки и на ней маленькая и капризная женщина; загорелась, потухла и унесла остатки того, что он считал возможной жизнью. Оставшееся для него до самого конца было простой формальностью.

7

— Простая формальность, господин консул. Да, простая формальность, но от нее зависит моя жизнь и не только моя. Конечно, после его телеграммы из Москвы две недели, как нет никаких известий и мы знаем, что это значит. Конечно, частные справки наведены и говорят, что он уже расстрелян. Бог его простит и не мне судить его ошибки, за которые он уже расплатился. Можете, мне поверить, я не знала ничего о его намерениях и если одобряла его отъезд, то сами теперь поймете, почему. Справьтесь по телефону и дайте мне официальное подтверждение смерти мужа. Без этого здесь отказываются венчать, а в моем положения каждый день дорог, потому что мой жених мог пользоваться моей поддержкой при жизни того, но сейчас его отношения в свете этого не допускают. Да, да. Он сейчас правда не у дел и его известность не соответствует его заслугам. Война, к сожалению, кончилась слишком скоро, продлись она еще года два, он был бы знаменитее всех. Ведь он вышел в поход из академии, а к перемирию он уже был… понимаете был… генерал.

176 ГЕРКУЛЕСОВЫ СТОЛПЫ368

Часть I
ПАМЯТЬ ДЕВИЧЬЯ

Глава 1
Золотые горы

Il faut lui rendre justice, il m’a beaucoup crétinisé. Que n’aurait-il pas fait s’il eut pu vivre davantage369

C-te de Lautréamont370

 

Общая убежденность в том, что время имеет только одно измерение, сильно поколеблена последними размышлениями некоторых бездельников, уверяющих почтенную публику, будто, они, бездельники, любят мудрость, а не издательский гонорар или аплодисменты своих пышношляпных слушательниц. Последние, естественно, радуются провозглашению величества памяти — вещи для них весьма ценной, как в виду редкости личного ею обладания, так в виду и несомненного их пристрастия, пристрастия профессионального, к заселению собой чужой (преимущественно, если не исключительно мужской) памяти. Вы не сердитесь на них, читатели? Не сердитесь на меня, читательницы: если вы уже сейчас недовольны, то что же будет с моей книгой впоследствии? Я прощаюсь с вами на пороге ее — простите, простите… прости. Не поминай лихом.

Память! Добродетель атлантов! Ключ Мнемосины! Место прохладное. Вечное успокоение праведных, обличительница грешников! Молния в полуночи! Книга, тщетно перелистываемая бледным и величественным банкиром, в поисках заведомо несуществующей записи, где спасение бронированного девственным крахмалом сердца. Рот скривился и слюна уже капнула на манжет. Невидимая на растресканной коре бабочка раскрыла пожар цветов и опять захлопнулась: ты — память. Но чаще ты представляешься мне длинной, длинной полосой хирургически отшлифованного рельса — двойной вблизи — одним серебром у снежного горизонта; или длинной, длинной пятерной линейкой по небу, с аккордами изоляторов, 177 мелодией ласточек и паузами ущемленных за мочальные хвосты змеев; или неслышными, гибкими, белыми по белому, пушистыми, милыми следами лыж без начала, ощутимого у какого-нибудь поворота, и с веселыми голосами отдыхающих в конце, среди бамбуковых палок, серебряного инея, золотого смеха, золотого солнца, морозного румянца и неизбежных мешочков, предпосылки бытия женщины любого возраста, всех времен и народов. Не, я сбиваюсь с дороги, эти следы сейчас повернут. Вот, так и есть, еще сидят, но только двое и сейчас молчали: поэтому я их не сразу нашел. Не подходите, читатель, и не спрашивайте — они вас не увидят и не ответят: они — прошлое. Он — этот молодой человек (что достаточно старит его), Флавий Николаевич Болтарзин и в те времена не увидал бы вас (вы о нем еще не то узнаете, не торопитесь) — слишком он смотрит на Зинаиду Павловну Ленц. Слишком, читательница? Ведь «ничего особенного» — только глаза фиолетовые при волосах темнее собольей шапочки (любила светлые соболя и светлые рубины) и зубы блестят на фоне меха (у, кокетка! — не сердитесь, читательница: увидите, чем это кончится). Что же они говорят? Вопрос праздный. Говорят то, что положено говорить в таких случаях и что они сами вряд ли представляли себе в подробностях. Говорили, чтобы не молчать, чтобы слушать чужой, милый (?), да, что греха таить, и свой, особенно милый и совершенно незаменимый голос. Что поделаете, я не встречал еще ни одного человека, переживающего собственную кончину, а смерть самых дорогих существ переживалась, обыкновенно, благополучно. Деловая часть остановки и уединения заканчивалась тоже благополучно. Кстати, это были слишком благонравные молодые люди, чтобы им объясняться в любви при такой обстановке (Боже упаси!), алюминиевое приспособление девичьей лыжи было исправлено («Я говорил, что…») и, в сущности, можно было идти к [горке] — кататься под нее и прыгать. Но горел четвертый час января.

Был тот час, когда солнце, без видимой причины, вспыхивает ракетой, на высшей точке восходящей ветви своей кривой; час, когда лучи бегут параллельно земле и зажигают золотом кругло замерзшие колонны сосен, когда небо само не знает, что оно: голубое или желтое, снег обращается в зернистую икру пентаграмм света и счастья, глаза горят, щеки вспыхивают ярче рубина, полночных семафоров и, все таки, ничего не видят — ресницы то длинные, и на них иней, тоже блестящий. Но и это золото ржавеет, как дружба: краснеют стволы — пора, пора… «Но у меня нет брата, а так все шутишь, трещишь — мало этого. Могу ли я быть уверена, что если когда-нибудь… Боже, что там?» Потому что тишина проснулась и лопнула одним, а там и другим, третьим и т. д. криком. Кричали на горке, там катались, там несчастье, туда и бежать. Поступлено в соответствии, да так и оказалось. Отбежав положенное по данному направлению расстояние, 178 увидели, что несчастье действительно произошло: все лыжники друзья стояли копной, а копна махала черными руками (много) и кричала; с горки же скатилась одна лыжа, явно смущенная собственной ненадобностью, и торчала одна палка, а другая зарылась в снег, вверх колесом и находилась в мечтательном отдалении от этой пары. Умница один такой уверял, что у луковицы нет ничего, кроме слоев шелухи — в том-то и дело, что внутри есть росточек — стрелка, она потом цвести будет. Вот такой именно стрелкой многорядного скопления лыжного и был добрейший кузен Зинаиды Павловны — Петя. Он возился (кончал возиться) с ногой — какой ужас, — кровь на снегу: барышне чуть дурно не сделалось. Посмотрел на кущину и сказал: «это все листики — цветочки будут впереди». И Зинаида Павловна подумала, что он прав, что тетя — да, тетя сердитая и вообще не одобряет, что Пете будут ягодки и семечки, да что вообще, вероятно, с лыжами и ей придется проститься. А так как последняя мысль самая яркая (по времени своего возникновения, конечно, а не по характеру), то Зинаиде Павловне сделалось грустно и затруднительно, а когда ей делалось затруднительно, она говорила: «Флавий Николаевич». В данном случае этот общеполезный человек предложил перевезти Петю в лабораторию, переменить сапог, разорванный железным наконечником, а потом Пете со всеми домой; шуметь; а у Пети будут зубы и он пойдет спать, бедный мальчик. Дня два все успокоится и заживет. Принято без возражений и единогласно. А на обратном пути наши друзья молчали; т. е. говорить, ясное дело, хотели, но подняться на ту горку, на какую только что взвились — народ мешал, да и движения, дыхание и т. д., потом вот еще… но этого они не знали. Бежит ток по проволоке, вбегает в лампу, кружит по звонкому лабиринту серых волосинок, они краснеют, краснеют и светятся, ровно и бело, а ток бежит по другой меди, в шелковом платье, рядом с прежней. Но если можно, если шелк истерся где-нигде, лентяю не расчет бежать в лампу на предмет культурно-просветительской деятельности, предпочтительно юркнуть на медный паркет соседнего шелкового коридора; миг и дуга, яркая до ослепительности. Предохранитель перегорает, во всей квартире темно: «№ 477 – 129». «Да, что угодно?» — «Монтера, пожалуйста — короткое замыкание, предохранитель, скорее, пожалуйста». Что, хорошо, скажете? Нет, конечно. Так берегите же себя, а то и с вами это случится, дорогие читательницы и уважаемые товарищи. Все это я говорю к тому, что с нашими молодыми друзьями произошло именно это самое, и, хотя в душе и посвечивало еще солнце, ослепившее путника и видимое им и при закрытых глазах, но ночь несомненно обнимала свет, который в такой тьме не светит иначе, как ревнивым и не греющим (зависть всех осветителей) огоньком светляка, приманкой порхающей любви. Поэтому бывает грустно хорошей, небольшой, сумеречной грустью 179 белого, скрипящего под лыжей снега, сначала покойной в движении глаз: от земли к соответственным глазам и обратно потом переходящей в движенье, непрерывное (до остановки), прямолинейное (по возможности) и равномерное (смотря по обстоятельствам).

Но всякое движенье сопровождается непроизводительной тратой энергии, переходящей в тепло и рассеивающейся таким образом в мировом пространстве без возврата. Ах, без возврата. Поэтому-то все, что имеет начало, имеет и конец. Тем не менее, легкомысленно было бы заключить из этого, что сумма калорий тепла, рассеянного движеньем прямолинейных и равномерных лыжников образовала высокую температуру Петиной лаборатории. Просто, печку хорошо натопили и вьюшку во время захлопнули; печка была не герметическая, значит, действие происходит в Москве, если вы еще не догадались об этом. Перед дверью компания рассеялась по частям и в розницу, кто куда и с кем по дороге, но некоторый малый остаток, впрочем, уцелел и проник в помещение, где произошло разочарование. Потому что комната была, как комната, и пустая при том, только без дельно длинная и в конце дырка в стене, порядочная. Дырка была заделана витринным стеклом, перед этим стеклом стоял стол и еще был стол, посреди комнаты, под электричеством (кое-кто утешился немного тем, что доска у стола была стеклянная), пол паркетный, четыре шкафа (стекла рубчатые — ничего не видно), справа тоже и дверь, куда ушел переодеваться Петя, нелюбезный хозяин этого учреждения, где, очевидно, производились не опыты с микробами (очень интересными), а разводилась самая настоящая скука. Господи, да когда же все это кончится? И Флавий Николаевич исчез с Петей. Тот понятно, зачем — из-за него ведь все. И на руках посменно до города его тащили, пусть возится; ну, а этот, что сунулся? В дальнейшем мелкобуржуазные соображения о собственности не получили развития, так как произошел шум. Какое-то пальто вырвало с мысом свою вешалку, повалилось на пол и на поверженном гадко пуговицы щелкнули. Выяснилось, что лыжники (у, невыволока… — Это что за слово? Да это кучер Иван Новиков. Тогда лошадям хвосты остригали, шоры надели, его обрили и устроили англичанина; совсем было хорошо, даже на Джона отзывался и вдруг: «у, невыволока» и вместо бича кнутишку вытащил из-под козел. Полный провал. Ну да, это было в деревне и уезжали с имения поздно; все вышли на балкон. А что на мне было?..) Опять. Это невозможные люди. Что они здесь делают? Выяснилось, говорю, что лыжники, томимые зноем, поснимали пальто и шапки, да нагромоздили их на стеклянные столы Пелионом на Оссе371 и так как на единственном стуле сидела, как оказывается, строгая Зинаида Павловна, то публике приходилось топтаться, выделывая сморгоньские па372, в ограниченном пространстве, между столами и шкапами, что повлекло… В общем 180 они не смущались (пожалуйста, пожалуйста), им вполне было достаточно собственного общества (сделайте одолжение), решительно все равно, что кругом делается (и на здоровье, очень нужно, тоже подумаешь), хоть весь мир провались (пускай, пускай, пускай). «Петя, ты вообще думаешь домой идти?» «А ты подъжди, подъжди, подъжди». «Негодяй». «Ай, бедного больного и такими словами, грех, грех какой». «Поганый». «Вот тебя Бог накажет». Невозможно, положительно, да и неприлично, наконец, среди этой молодежи одной; где эти все Маши, Нины, Кати? Оказывается тут же и им еще весело. Интересно знать, с чего бы это? Пойти к ним теперь уже поздно: «наконец надумала» — ни за что. Положение становилось затруднительным, а когда у Зинаиды Павловны бывало затруднение… Но обычным порядком оно на этот раз не разрешилось, от чего становилось прямо безвыходным, а ликвидировалось выходом исправленного Пети. Пети, дополненного двумя приятелями. Появление было приветствуемо бурными выражениями радости сограждан. Один из спутников бедного, милого, слава Богу, целого Пети, деловито сообщил Зинаиде Павловне, чем дворнику, велено доставить извозчиков и что теперь все будет очень скоро. «Спасибо, Петя, ведь мы с тобой?» — «Как хочешь, мисс Психея Зенобия373». Такое согласие осталось без протеста, ибо Зинаиде Павловне теперь все было ясно и она твердо знала, кто виноват во всем. Да он и сам только притворялся, что не догадывается, понимал отлично. Чего там еще? «Петя, тебе не больно?» — «Нет, да там пустяк, и зубной комедии не надо». «А где у тебя все это, трубки с твоими бациллами, микроскопы и еще, что у тебя там есть?» — «А в шкафу заперто». — «А зачем?» «А чтоб кто-нибудь не полизал или не утащил — ядовитые ведь звери». «А кролики, свинки?» «Внизу в клетках» «Эти-то почему?» «Вонючие они. Стой, извозчик. Господа, извлеките меня, пожалуйста». «Нет, не беспокойтесь, я сама». И передняя достаточно давно, но прочно окрашенного особняка заполнялась народом, а соседние дворники загадочно мыслили, растворясь в созерцании саней, вооруженных отвесными лыжами и фантастическими в ночи колесными палками, материалу которых никогда не снилось такое предна