5 ПИСЬМА СТАНИСЛАВСКОГО
Силуэт судьбы

1

Три тома эпистолярного наследия завершают второе Собрание сочинений Станиславского. Напомним, что прежнее издание писем вышло в свет более тридцати лет тому назад. Легче легкого было бы сейчас перечеркнуть ту работу, указав на ее действительные и мнимые недостатки, объяснимые духом времени и теми границами, в которых работали тогда исследователи. Не соблазнимся такой поживой. Напротив, хотелось бы с благодарностью вспомнить «первоиздателей», всех тех, кто сохранил, собрал и прокомментировал письма Станиславского. Многое из того, что можно было сделать в тех условиях, было сделано добросовестно.

Время открыло новые перспективы. Прежде всего появилась реальная возможность если и не издать «полного» Станиславского, то по крайней мере не утаить ничего из мало-мальски Существенного, что на этот день известно исследователям. Надо было отказаться от предварительного «моделирования» художественного и человеческого облика основателя МХТ. Важно было предоставить голосу Станиславского звучать так, как он звучал в реальности, во всей полноте той духовной жизни, что нашла отражение в его письмах.

Человеческая биография есть беспрерывное самоопределение и выбор. Станиславский этот выбор не раз совершал. Он прожил фантастически насыщенную жизнь, которая расположилась в разных веках и культурах, противостоящих или даже враждебных друг другу. Если представить себе тысячи писем как многоактную драму, в которой спрессована жизнь, то пьесу эту, повинуясь системе, стоило бы разбить на «большие» и «малые» куски, определить задачи этих кусков, а потом 6 и сквозную линию «трудов и дней» Станиславского. Как это сделать? Как прочертить причудливую кривую от верующего молодого человека Кокоси, пишущего сентиментально-восторженные письма своей невесте, воспитательнице Екатерининского института благородных девиц, к седовласому старцу и затворнику, на склоне лет благодарящего вождя народов за очередной советский орден?

Вл. И. Немирович-Данченко едва успел на похороны Станиславского. В короткой и сбивчивой траурной речи, среди хора казенных голосов он обмолвился одной, на первый взгляд, странной фразой. Он сказал тогда о том, что не знает «глубинных миросозерцаний»1* Станиславского. Странность в том, что это признание принадлежит человеку, который проработал со Станиславским сорок лет, понимал его, казалось бы, до донышка, знал его тем беспощадным и острым знанием, которое дается не просто соратнику, но многолетнему страстному оппоненту, к тому же обладавшему огромным аналитическим даром. Тем не менее Немирович-Данченко сказал это — и стоит ему поверить.

Стоит ему поверить особенно сейчас, когда мы имеем возможность прочитать множество новых писем Станиславского. Они не дают разгадки последних тайн, но приближают нас к самой проблеме артистической личности Станиславского, его отношения к Богу, смерти, бессмертию, женщине, искусству, природе, то есть всему тому, что вкладывали в понятие «миросозерцание» люди той культуры, к которой по воспитанию принадлежали основатели МХТ.

Такого рода миросозерцание полнее всего выражается, конечно, в искусстве. Письма не дают последних ответов на последние вопросы, но они подводят вплотную к тем внутренним источникам, из которых питается душа артиста. Они передают причудливую кардиограмму души, которую еще предстоит разгадывать. Множество пиков и провисаний, уходов в сторону и назад. Много противоречий и неясностей. Но так дышит любая творческая ткань. Соблазнительная прямая, как известно, означает смерть: в медицинской кардиограмме так же, как и в искусстве.

7 2

Нет необходимости представлять ту часть писем Станиславского, которая была уже опубликована и многократно служила предметом театроведческих штудий. В пределах вступительной статьи есть смысл акцентировать те новые материалы и эпистолярные линии, которые дополняют, уточняют или меняют известный облик Станиславского. Это лишь силуэт судьбы, штрихи к будущему объемному портрету, который предстоит создать российскому театроведению.

Прежде всего — переписка с Немировичем-Данченко. Вокруг этой переписки роились многие годы слухи и домыслы. Публикация части этих писем в начале 60-х годов привела к скандалу и стала одной из причин закрытия журнала «Исторический архив». Как и всегда бывает в подобных случаях, запретительская политика приводит к тяжелым предубеждениям и «противоположным общим местам», которые потом очень трудно преодолеть. Считалось, что в музее МХАТ под крепкими замками хранится особой важности тайна, которая может «разоблачить» всю подноготную мхатовской жизни, связанную с взаимоотношениями двух руководителей театра. Чем сильнее действовал запрет, тем с большей уверенностью предполагали, что «там что-то есть».

Теперь можно сказать с полной ответственностью, что «там» нет ничего, кроме двух высоких и в конце концов покалеченных судеб, истраченных на создание великого русского театра. Читатель может сам в этом убедиться, так как на этот раз представлены практически все важные письма, адресованные Станиславским своему сподвижнику по делу Художественного театра (к сожалению, далеко не все документы сохранились), а в комментариях приведены необходимые тексты из опубликованных и неопубликованных писем Немировича-Данченко.

Письма к Немировичу резко выделяются в эпистолярии Станиславского. Можно сказать, что это настоящие театральные письма. Тут, как нигде, истинный голос создателя театра нашего века звучит в полную силу, дышит настоящая страсть и обнаруживаются сокровенные убеждения. В этом смысле они не идут ни в какое сравнение ни с письмами к драматургам, в том числе к Чехову и Горькому, ни с письмами к актерам, ни даже с письмами к жене или детям. Впрочем, это вполне понятно, если вспомнить, чем был Художественный театр и 8 для Станиславского, и для Немировича-Данченко. Их сложнейшие отношения отразили в себе историю взлета и крушения Художественного театра. Тут была драма людей и идей, которая совершенно не вмещается в привычные клише, господствующие в театральном мире. Тут нет сюжета Моцарта и Сальери, здесь нет конфликта художника и гениального администратора и уж тем более здесь не пахнет конфликтом Пушкина и Булгарина (как иронически пророчил сам Немирович, размышляя о будущих биографах, своих и Станиславского). К сожалению, его пророчество отчасти оправдалось: если не в России, то на Западе практически все биографы Станиславского отводят Немировичу роль «злого гения», унижая этим и самого Станиславского.

Тайна этого союза останется, вероятно, одной из загадок мирового театра. Художественная и человеческая разность доводила их не раз до ненависти, до невозможности не только работать, но даже просто общаться, когда любое слово одного вызывало в другом заведомую «дрожь протеста» (по слову Немировича).

И было отчего взяться этой «дрожи». «Волна и камень, лед и пламень не столь различны меж собой» — это и к ним приложимо. Москвич, богач, русак (с примесью галльской крови), от рождения получивший неограниченные возможности духовного роста. И тифлисский обедневший дворянин, вынужденный покорять Москву и оправдываться перед своим соперником даже в том, что он не грузин, а наполовину армянин («а армяне никогда не были ленивы»). «Человек-красавец», похожий на самого себя, рано сложившийся и цельный при всех своих художественных метаниях, и человек, который, по его собственному признанию, «завоевывал право быть собой — кусками»2*. Семьянин, чуждый каких-либо страстей, кроме творческих, сублимировавший в идею театра всю свою энергию, и азартный игрок, знавший толк и в картах, и в женщинах (до самой глубокой старости!). Артист, склонный к драматическому, если не катастрофическому восприятию жизни («караул!!!» — одна из его привычных театральных интонаций), и литератор, обладавший непреклонной волей к покорению «предлагаемых обстоятельств» («сегодня должно быть лучше, чем вчера, а завтра должно быть 9 лучше, чем сегодня» — одна из его коронных формул). Художник, чувствовавший по всей жизни неприязнь к идеологии, открывавший пьесу как жизнь, и мастер идеологии, открывавший жизнь как новую пьесу, — это лишь самые очевидные крайности, сошедшиеся в этом союзе. Для Немировича-Данченко результат и успех — вещь первостепенная, для Станиславского — первостепенен и самоценен исключительно поиск («театр исканий» — так до революции часто именовали МХТ). Для одного театр — инструмент для выражения автора, который объединяет все разнонаправленные воли, участвующие в коллективном творчестве. Для другого душа сцены и ее жрец — актер, транслирующий через себя некую высшую силу. Один обладал гением сиюминутного, злободневного, современного. Другой владел чувством завтрашнего дня («я непрактичен — для данного сезона, — в сердцах опровергал Станиславский ярлык “гениального путаника”, который прочно закрепился за ним в МХТ, — и очень практичен для будущего доходного дела»).

Тайна в том, каким образом эти столь разно заряженные люди держали постройку уникального учреждения, которое именуется старым Художественным театром. На память приходит пример Леонардо (излюбленный Михаилом Чеховым). Равновесие арки держится на двух равно «слабых» частях: каждая из этих частей «падает», но другая часть противится этому и две слабости превращаются в одну силу.

Две «слабости» под именем Станиславский и Немирович-Данченко, «упираясь» друг в друга, превращались не раз в могучую силу, которая не давала упасть «арке» Художественного театра (при том, что театр чуть ли не ежегодно преодолевал ту или иную критическую «точку падения»). Все крупнейшие вопросы в истории Художественного театра — и переписка тому свидетельство — решались всегда как бы с двух концов. Тут существовал заведомый (и очень важный!) объем, который создавал само содержание того, что мы называем феноменом Художественного театра. Содержательны в письмах не только поводы для конфликтов, весь тот вечный «сор», без которого театр не живет, — от проблем репертуара до темы «царства женщин», которая была актуальна и для МХТ. Поражает другое: чувство исторической ответственности, которое владело ими, заставляло подниматься над сором театрального быта и в последний момент удерживало дело от разрушения.

10 «Культурнейшее учреждение России», как часто именовал МХТ Немирович-Данченко, конфликтовало с «мастерской Станиславского», с его «самодурством» или художественным «капризом», которые, казалось его оппоненту, ломают большое дело. При этом «учреждение» по имени Художественный театр, как теперь видно, нуждалось в «мастерской» Станиславского и захирело бы без его «капризов» в той же степени, в какой «мастерская» погибла бы, не имея для себя такого мощного резонатора, каким был МХТ.

Оба высочайшим образом дорожили своей свободой и готовы были ограничить ее только на определенных условиях. Эти условия они также обсуждали в письмах. «Если Вы расширите рамки Вашей опеки для такой деятельности — общественной и гражданской, — я буду Вам благодарен, — отвечает Станиславский в июне 1905 года на одно из самых резких писем-протестов, писем-исповедей, писем-трактатов, которые Немирович сочинял несколько дней и которые сам называл “монстрами”, — если же Вы сузите рамки до размера простого антрепренерства, я задохнусь и начну драться, как подобает самодуру. […] Сделайте то же, что и я. Сломите свое самолюбие».

И они ломали его, подчиняясь тому, что ими же было создано, но было уже выше их самолюбий. При этом довольно часто они вынуждены были менять амплуа «мужа» и «жены» (так они сами себя шутливо именовали) и развивать в себе то, чем природа их наградила в особицу. Это было тогда, когда Станиславский заболел тифом в Кисловодске, выбыл на целый сезон, а Немирович-Данченко дерзнул поставить «Карамазовых», открыв целую линию искусства Художественного театра. Так было и тогда, когда Станиславский в середине 20-х на три сезона остался один на один с учреждением по имени советский МХАТ и вынужден был делать то, что, казалось бы, традиционно числилось по ведомству Немировича. В истории этого театра не раз случались опаснейшие повороты, когда надо было принять единственное решение: вот тогда амбиции исчезали, и тот же Немирович мог властно осуществить программную идею Станиславского, причем тогда, когда ее автор от своей идеи отступился. Так, оставшись «на хозяйстве» в Москве весной 1924 года, именно Владимир Иванович, страстно оппонировавший идее подчинения МХТ студийным интересам своего союзника, «вливает» Вторую, 11 часть Третьей студии в основную труппу (как раз перед ее возвращением из американского турне) и тем самым начинает послереволюционную историю МХАТ.

Художественный театр очень рано стал для них своего рода синонимом России. Ход мысли был не прямой — не только театр зависел от того, что случится со страной, но и страна, им казалось, зависела от того, что случится с Художественным театром («Вся Россия потускнела, отчего ж не потускнеть Художественному театру», — обронит однажды Качалов, и это вполне согласуется с тем духом, в котором была воспитана первая генерация художественников). Этот сюжет вычитывается и в сорокалетней истории дружбы-вражды основателей МХТ.

3

«Арка» под названием Художественный театр, в сущности, рухнула вместе с Российским государством, хотя Станиславский события февраля 1917 года воспринял, как и большинство русских интеллигентов, с чувством великой надежды («Примите мои горячие поздравления с чудесным освобождением России» — это из его мартовского письма Н. А. Котляровскому). В том же бурном на события марте оба руководителя МХТ направляют письмо к М. В. Родзянко, председателю Государственной думы, в котором передают «чувство святого восторга и благодарного преклонения перед совершившимся». Февральская революция представляется им созвучной большому искусству, которое «по существу своему всегда революционно». Революция толкуется «как великое одоление правды над ложью», она «наполняет сердца вольных художников святой радостью, рассеивает подрывавшее их дух уныние и укрепляет их силы новыми надеждами»3*.

Однако «чудесное освобождение» уже через несколько месяцев обернулось таким поворотом, который Станиславский ни предвидеть, ни оценить не смог. Надо ясно сказать, что после Октября начался другой Художественный театр, коренным образом изменилось само положение Станиславского в этом театре и в русской культуре (так же, конечно, как и его сподвижника). В 12 хрупком равновесии, на котором держался МХТ, появилась все определяющая третья сила, а именно сила нового государства, которое постепенно «национализировало» не только театр, но и двух художников, его сотворивших. Для понимания процесса «национализации» серьезное значение будут иметь все впервые вводимые в оборот документы: и переписка Станиславского с Немировичем в период предпринятого театром длительного европейского и американского турне в начале 20-х годов, и сотни иных писем, приоткрывающих внутреннюю жизнь МХАТ в советское время. Мелочи, из которых плетется ткань театрального быта, будем надеяться, восстановят исторический узор времени: и тут уже не будет оснований для мифологии или спекуляций, а возникнет то, что называется «почвой и судьбой».

Одной из важных линий, образующих «почву и судьбу», стало отношение Станиславского к тому, что можно было бы назвать характером российской жизни: от российского быта и своеобразия русской культуры, искусства русского актера до той «маркизовой лужи», которая именуется российской политикой. В силу того, что Станиславский еще при жизни был превращен в «священную корову», его отношение к политическим проблемам и социальному устройству жизни подверглись особенно пристрастной «резьбе». Возникало ощущение некоего олимпийца, который был занят исключительно проблемами высшего духа, самопознания и не имел касательства к тому, что происходило за стенами Художественного театра. Портрет был отретуширован отменно. При этом была использована действительная неприязнь Станиславского к политике, его неодаренность в этой сфере, а также его с детства воспитанная законопослушность, если и не простиравшаяся до идеи всякая власть от Бога, то по крайней мере диктовавшая ему очень взвешенную модель социального поведения.

Политический дальтонизм режиссера подтверждался многократно. Он плохо различал цвета политического спектра. Но потерей социального зрения Станиславский не страдал. Напротив, он обладал острейшим социальным чутьем, дарованным художнику: без такого чутья, надо полагать, вряд ли вообще возможен феномен крупного режиссера.

Социальные ориентиры Станиславского на самом деле были довольно ясными и устойчивыми (при том, что он не любил их декларировать). Еще до революции он 13 попытался выразить свою и театра позицию в русском политико-социальном спектре в формуле — «не быть ни революционным, ни черносотенным». Формула эта внутри себя имела глубокое обоснование в самом характере искусства, который утверждался в Художественном театре (никак иначе нельзя было сохранить себя и свою сцену как зеркало живой жизни, никак иначе нельзя было остаться независимым в художественных поисках). В письмах, известных прежде, и, особенно, новых, впервые публикуемых, социальные воззрения Станиславского обретают живую плоть. Возникает достаточно сложный образ человека и художника, пытавшегося осуществить свою линию в хаосе и путанице русской жизни между двух революций. Тут тоже был свой путь, свои размежевания не столько с властью, сколько со вчерашними единомышленниками, которые становились непримиримыми оппонентами. Внимательный читатель увидит, как порой письмо или даже фраза, в свое время опущенная, высвечивают целый пласт того самого «глубинного миросозерцания», о котором уже шла речь. Вот, например, письмо В. В. Котляревской, отправленное в Петербург 3 ноября 1905 года, в разгар событий первой русской революции. Как всегда у Станиславского, все происходящее в России пропускается сквозь фильтр искусства. Жизнь должна иметь какое-то эстетическое оправдание. И как часто он не будет находить этого оправдания у враждующих партий и потому будет оказываться в самом невыгодном положении. «В бессонные ночи лежу и соображаю, кто я, к какой партии принадлежу. Трудно определить! Все больны, все ненормальны и заражают друг друга. Какой ужас играть и репетировать в такое время эту галиматью и бездарность: “Дети солнца”. Но еще ужаснее видеть то, что было на первом представлении». И дальше он описывает известный случай, когда наэлектризованная публика, перепутав, так сказать, искусство и жизнь, решила, что на подмостки ворвались черносотенцы, кто-то крикнул, что Качалов убит, по залу пошли истерики, обмороки и т. д. Для Станиславского такого рода «ошибка» была не ободряющим признанием революционного духа его спектакля. Зрительские обмороки и «прогрессивные» чувства были знаком абсолютной эстетической глухоты публики и знаком полного бессилия искусства во времена, когда российская политика врывается на сцену. «Это была ужасная картина варварства и невежества, — продолжает Станиславский. — После этого вечера — я вдруг 14 устал и до сих пор не могу отдохнуть. Видите, как я стоек. Ни слова о политике. Я его дал сам себе и держу. Теперь нет политики, а есть сплетня, самая бабья, самая пошлая. Теперь репетируем “Горе от ума” — и наслаждаемся. Единственная отрада теперешнего существования».

В 1919 году на одном из мхатовских «понедельников» Немирович-Данченко вспомнит репетиции грибоедовской комедии под аккомпанемент перестрелки в декабрьской Москве 1905 года: «А К. С. в это время сидел и обсуждал костюмы для Чацкого, и раздававшиеся выстрелы не могли остановить его горячих обсуждений»4*.

Он вспомнил этот эпизод в то время, когда сохранять эстетическую дистанцию по отношению к российской жизни стало практически невозможно. «Здесь атмосферу для нас я считаю отравой, здесь мы жить, дышать больше не можем»5*, — вдруг вырвется у Станиславского на одном из собраний в марте 1919 года. Дело шло не о быте (немыслимом) и не о политике, а именно об искусстве, в которое проник «отравленный» воздух.

Чувство неприязни к политике владело Станиславским по всей жизни и питалось из очень личных источников. Если хотите, это было чувство самосохранения искусства в условиях, обострявшихся с каждым годом и с каждым годом оставлявших все меньше шансов на выживание для тех, кто пытался держать дистанцию. В этом смысле важно проследить по новым письмам ту черту, которая разделила Станиславского и Горького (по крайней мере, до тех лет, когда и тот и другой были смяты политикой и заключены в комфортабельные особняки, ставшие составной частью нового государственного фасада). Как важна, например, короткая реплика Станиславского (в письме к Л. Я. Гуревич в октябре 1913 года) в связи с инсценировкой «Бесов» Достоевского. Для Станиславского «антидостоевский» выпад Горького есть проявление «эсдековской узости и тупости», от которых Горький, по характеристике режиссера МХТ, еще не освободился, а тут уж — «ничего не поможет». В записной книжке эта же мысль звучит еще более откровенно и прямо поставлена в сложную зависимость между правдой, красотой и политикой: «Шиллер хотел и мог дать правду и красоту, но между ним и 15 искусством стояла политика. Горький — тоже»6*.

Чехов и Горький ворожили театру при его рождении. Это были два различных начала, борьба и взаимодействие которых прошили насквозь историю театра (вплоть до карикатурных трансформаций новейшего времени, приведших к появлению «горьковского» и «чеховского» МХАТ). Горьковское начало в 30-е годы было канонизировано, что не лишает фигуру самого Горького ни масштаба, ни трагизма. Эволюция писателя очень близка той, которую проделал Художественный театр и его создатели (каждый, конечно, по-своему). В письмах Станиславского эта человеческая драма людей, пришедших из другого времени, проглядывает с необыкновенной остротой.

4

Политика, укрощающая красоту и правду, стала непреложным фактом общей жизни страны и частной жизни руководителя МХТ. В гражданскую войну и в последующие годы Станиславский теряет ту почву, на которой строилось его духовное «самостоянье». Богатый и независимый, он становится, как и все люди его круга, интеллигентным пролетарием, вынужденным заниматься «халтурой» — мерзкое слово, которое после революции прочно входит в словесный обиход Станиславского и артистов Художественного театра. Потеряв состояние, он попадает в материальную зависимость от государства — важная пружина, которая запускает затем механизм множества событий в жизни Станиславского и МХАТ. Его выселяют из дома в Каретном, несколько месяцев семья живет в неотапливаемом помещении, результатом чего — так считал сам Станиславский — станет туберкулез сына и необходимость годами держать его в Швейцарии и платить за его лечение. Брат Станиславского расстрелян в Крыму. Многие близкие ему люди нищенствуют, страдают от голода, проходят уплотнения и «чистки», вымаливают у чиновников когда-то поднесенные зрительские подарки, которые тоже стали достоянием Советской республики. Он, как и все, проживает ту жизнь, которая стала питать фантазию новых русских литераторов. Будущая ослепительная сценка из булгаковского «Собачьего сердца» встает за короткой информацией о ночном визите в дом Станиславского некоего контролера из жилищной конторы: «В 16 пальто садился на все стулья спальни моей и жены. Лез во все комнаты. На просьбу снять шляпу отвечал: “Нешто у вас здесь иконы”».

Его не покидает чувство долга, в том числе и перед теми, кто столетиями был «объектом истории», а теперь стал ее «субъектом». В сумерках полупещерного быта он пытается сохранить ритуальный порядок театральной жизни, велит посыпать песком обледеневшие ступени у входа в театр или объясняет новой мхатовской публике, что во время спектакля полагается снимать шапки. Он видит, что в самом Художественном театре возникает озлобленная психология шариковых, которые захотели сразу стать «всем». После того как рабочие сцены грубо оскорбили Н. А. Подгорного и И. Н. Берсенева (таким образом, видимо, решили осуществить диктатуру пролетариата в пределах МХТ), он пишет своим товарищам письмо-соболезнование, письмо-воззвание, в котором с редкой прямотой и откровенностью высказывается по самой сути происходящего: «Нас не может оскорбить дикость людей, еще не получивших крещения культурой. Если мы служим просвещению, мы должны быть очень мудры именно теперь, когда все люди озверели и одичали. Постарайтесь ответить на оскорбления, которые не могут вас очернить, — сожалением, снисхождением и не доводить его до презрения. Постарайтесь даже не возмущаться, так как ваше возмущение только доставит радость дикарям. […] Благородство в ответ на хамодержавие» (письмо предположительно датируется 1917 годом).

Как видим, социальный слух не изменил ему и в новой исторической ситуации.

Не доводить себя до презрения, надеяться на все излечивающий и все восстанавливающий ход самой жизни: «Придет время и им будет стыдно».

Есть запись Блока (от 3 января 1921 года). Поэт заносит в дневник сообщение о том, что от шахматовского дома удалось спасти маленький пакет, в котором «листки из записных книжек, куски погибших рукописей», черновики стихов: «На некоторых — грязь и следы человечьих копыт (с подковами)»7*.

Блок это настроение оставляет в дневнике и не пускает в искусство. Булгаков об этом пишет роман «Белая гвардия», которому через несколько лет Станиславский 17 предоставит подмостки своего театра. Тема осиротевшего и испоганенного дома, в котором надо все же жить, станет и для Станиславского едва ли не коренной. Узнав, что красногвардейцы в дни октябрьского переворота загадили в самом прямом значении слова здание Малого театра, он напишет резкое письмо и там среди прочего обмолвится на тему «человечьих копыт с подковами»: «Только вчера вечером узнал от О. В. Гзовской ужасные подробности святотатства, происшедшего в Малом театре. Я испытываю тоску и злобу. Точно изнасиловали мою мать, точно оскорбили священную память дорогого Михаила Семеновича [Щепкина]. Хочется идти к Вам и своими руками очистить дорогой Театр от скверны, занесенной стихийным безумием».

Он пытается встать над «стихийным безумием», над личными невзгодами и разгадать высший смысл происходящего. Писем того периода, по понятным причинам, очень мало. Но есть протоколы и стенограммы его выступлений в театре, Наркомпросе, есть документальные свидетельства людей, окружавших его в те годы. Он пытается ответить на вызов времени так, как диктует прожитая им «жизнь в искусстве». В каких-то важнейших пунктах — это надо ясно сказать — миссионерское представление о природе русского театра вообще и Художественного театра в особенности сближают его с природой национальной утопии, обернувшейся национальной трагедией.

Его аполитичность была не просто наивным жестом (до сих пор в ходу анекдоты, как он путал ГУМ с ГПУ). Напротив, с первых же дней революции «аполитичность» заявлялась с такой настойчивостью, обдуманностью и открытостью, которые заставляют воспринимать ее как особого рода художественную позицию, лицедей скую маску или «охранную грамоту»; она должна была спасти его и Художественный театр в новых условиях.

«Аполитичность» всегда была вызовом («кто не с нами, тот против нас» — распространеннейшая эмоция советской цивилизации с самого начала). На одном из заседаний в Наркомпросе в декабре 1918 года он вспомнит свой разговор с Е. К. Малиновской, которая тогда руководила академическими театрами. «Я с огромным Дерзновением говорил с ней, мне притворяться было не нужно, я совершенно свободный человек: у меня есть ангажементы за границу, в Австрию, Америку и т. д. В 18 политике я отчаянно аполитичен и не могу судить, кто прав — направо, или налево, или на середине; я все путаю, ничего в этом деле не понимая»8*.

Он, конечно же, понимал, кто «направо», кто «налево» и кто «на середине». Он прекрасно сознавал, где ГУМ, а где ГПУ. «Отчаянно аполитичен» — это не эмоция, а очень определенная позиция художника, который осуществляет свой путь во времена «стихийного безумия».

В его письмах нет прямых оценок русской усобицы. Его художественный ответ безумию гражданской войны — байроновская мистерия «Каин». Ленин и большевики для него в том же ряду, что герои мистерии; это великие разрушители, отвергнувшие христианскую мораль и думающие только о будущем, когда все перемелется и через насилие установится новый порядок вещей (для Ленина «важна не Россия, а что будет дальше» — обдумывает ситуацию Станиславский в режиссерских записках к спектаклю. И там же еще одна параллель: «Ленин испытывает то же, что Каин. Он мечется со своей программой, а Сухаревка его побеждает»)9*.

Ленин оказывается — по логике режиссера — могучей мифологической фигурой Каинова масштаба, а толкучка «Сухаревки» — по той же логике — становится синонимом реальной России, во всей ее ослепительной неприглядности и косности: У Станиславского нет ответа на каиновский вопрос. Он не знает, за что посланы кровавые испытания. Проблемы добра и зла закручиваются в неразрешимый узел. «Самое страшное — молчание Бога» — на этой фразе обрываются режиссерские записи «Каина», и этот смысловой обрыв намекает на ту духовную драму, о которой по отношению к Станиславскому никогда не говорилось.

Библейские параллели оставили современников равнодушными. Спектакль сыграли всего восемь раз. В эпоху «крушения гуманизма», при «молчании Бога», основателю МХТ предстояло решить, не только как вести театр, разорванный на клочки гражданской войной, но и как доживать жизнь.

Выживание художественное оказалось неотделимым 19 от человеческого выживания. Сотни новых писем позволят теперь с гораздо большей детальностью восстановить «простой день» Станиславского, ту самую ткань живой жизни, которую он так ценил и в своем искусстве. Он, по существу, содержит несколько семей, заступается за родных и близких, попавших в беду (обращаясь то в «Революционный трибунал», то в ОГПУ, то в прокуратуру). Ночь, проведенная им в московском ЧК, тоже, вероятно, образовала неизгладимый рубец в его памяти. После октября 1917 года он уже не принадлежит сам себе и не волен поступать свободно. С огромным трудом МХТ получает разрешение на европейское и американское турне, оговоренное целым рядом политических требований. Отправляясь за океан, они дают коллективную клятву (в том числе и руководители театра) по истечении установленного по взаимному соглашению срока «вернуться без всякой отсрочки в Москву на место службы». Они обязуются и в другом: «Понимая, что при сложившихся политических условиях каждый наш бестактный поступок за границей или неосторожно сказанное слово грозят опасностью для всех остающихся в Москве наших товарищей, мы даем торжественное клятвенное обещание держать себя совершенно в стороне от всякой политики и быть вполне лояльными по отношению к Русским властям»10*.

Из этого совершенно очевидно, что в историческое турне они отправились, имея за спиной заложников. Каждый шаг Станиславского в Америке контролируется из Москвы (часто в оскорбительных для его достоинства формах). Возвращение в СССР летом 1924 года обставлено унизительными условиями, которым он безропотно подчиняется («все обязаны явиться к сроку, свидетельства о болезни не принимаются. Те, кто не явился, — будут считаться политическими беглецами и впуска в страну не имеют» — это из его письма М. П. Лилиной).

Письма из-за океана — целый пласт «нового Станиславского». Триумф в Америке спектаклей, поставленных им в начале века, не притупил остроты разыгравшейся драмы. В сущности, именно там, за океаном, он окончательно понял, что старого Художественного театра больше не существует. «Ни у кого и никакой мысли, идеи, большой цели — нет. А без этого не может существовать идейное дело». Это из его письма Немировичу в 20 феврале 1923 года. Он больше не льстит себя надеждой и не хочет спасать «трухлявые остатки» того, что было великим театром. Человеческая катастрофа, разразившаяся в Америке, на самом деле была лишь естественным результатом того, что уже произошло в России. Там, в Америке, была подготовлена почва для «советизации МХАТ».

Он сознательный «возвращенец». Два американских сезона показали с бесповоротной ясностью, что МХТ немыслим вне России. Вопрос стоял в иной плоскости: мыслим ли Художественный театр в самой России?

5

Он вернулся в Советский Союз подобно эмигранту, прибывшему в новую для него страну проживания. С надеждой органически войти в незнакомую жизнь, культуру, быт. Он отнесся к этой жизни с обычной серьезностью и добросовестностью. Ему пришлось изучить советский язык (и он овладел им, хоть и с трудом: письма правительственным чиновникам, впервые и с большой полнотой представленные в настоящем издании, с замечательной остротой показывают, как трудно давался ему этот «новояз»). Он должен был изучить новые театральные вкусы и представления, которые очень часто ничего общего не имели с тем «искусством переживания», которое он полагал истинным. Ему необходимо было вписать свой театр в контекст послереволюционной культуры.

В море нового театра МХАТ оказался маленьким островком. Станиславский воспринимает его теперь как хранилище традиций «прежней школы». Он редко высказывается о других режиссерах, ни с кем не полемизирует, хотя пристально и ревниво следит за тем, что происходит вокруг. Тем более важны письма, сохранившие следы его живой интонации и наблюдений над новым искусством. «Актерское дело в России — трещит, — сообщает он сыну летом 1925 года, после первого советского сезона. — Ты не можешь себе представить, до какого абсурда дошло дело в театре. Например, знаешь ли ты, что такое новый театр? Вешается сетка, как в цирке, трапеции, трамплины. Актеры-сотрудники в цирковых мундирах шталмейстера помогают актерам лазить наверх к трапеции, кувыркаться, декламируют. Становятся на руки, ноги вверх и тоже ведут диалог и свои роли. […] 21 Женщины надевают малороссийские широкие шитые рукава на ноги и становятся на руки и ведут так друг с другом сцены (вниз головой). Так обновляют старые-старые пьесы (“Наталка-Полтавка” или “За двумя зайцами погонишься…” и т. д.) за неимением новых. Это называется новое оформление пьесы. Мейерхольд, как умный человек, повернул назад к реализму».

С юмором он описывает крикливое и задорное шарлатанство под вывеской «нового искусства». Это рождает в нем собственный азарт и собственные доказательства, обращенные к той широкой демократической публике, о которой они когда-то мечтали во времена «художественно-общедоступного». Надо было доказать свою состоятельность и пробиться к этой публике, с которой они не смогли найти общего языка до отъезда в Америку.

«Приехав, я нашел огромные перемены, — сообщает он сыну в другом письме весной 1925-го. — Прежде всего о составе самих зрителей. Откуда они пришли? Много из провинций. Первое время нас мало знали (не говорю о прежних зрителях. Их мало, и они в театр не ходят). […] Теперь постепенно мы становимся популярнее. Об том, как отнеслись раньше и теперь газеты и прочие наши враги, говорить не стоит. “Актеры они — хорошие, а их театр — никому не нужен” — вот смысл всех похоронных разговоров о нас. В высших сферах отношение совсем иное. Они отлично понимают, что традиции, корни русского искусства, знание, опыт, талант, актерская индивидуальность — только в нашем театре. И потому делают все от них зависящее, чтобы помочь трудному положению нашего театра». И дальше, в стык и без паузы, идет замечательный пассаж: «Новое учреждение “Репертком” (репертуарный комитет) — запретил весь наш репертуар».

Парадоксально, но между двумя этими утверждениями нет противоречия. Напомню, как тот же Булгаков, защищаясь от обвинений в том, что его пьеса «Багровый остров» — пасквиль на революцию, отвечал: «Пасквиль на революцию, вследствие чрезвычайной грандиозности ее, написать невозможно. Памфлет не есть пасквиль, а Главрепертком — не революция». И для Станиславского — тоже. Более того, он готов сосуществовать с новым режимом, вписаться в его «предлагаемые обстоятельства». Обращаясь к властям, он просит только одного — художественной автономии, чтобы — как он сформулирует в письме А. С. Енукидзе в августе 1925 года — 22 «работать над созданием и совершенствованием форм драматического искусства, соответствующих новым условиям жизни, осуществившимся в СССР».

Есть итоговая пастернаковская формула тех лет: «Хотеть, в отличьи от хлыща // В его существованьи кратком, // Труда со всеми сообща // И заодно с правопорядком». Это ведь естественное желание, и оно очень близко тому, что переживает Станиславский в 20-е годы, хотя он и не сочинил своих «Стансов». Он готов работать «заодно с правопорядком». Более того, он чувствует свою величайшую ответственность и перед новой Россией, и перед новой публикой, пришедшей в его театр. «Условия жизни, осуществившиеся в СССР», не только ограничивают его свободу. Они по-своему вдохновляют, требуют обновления крови, внутренней перестройки, освобождения от всего пошлого и буржуазного, что и до революции, казалось ему, убивало на корню искусство Художественного театра. Они всегда боялись «окадетиться», по выражению Немировича-Данченко. Зазывая Качаловскую группу в Москву в июле 1921 года и описывая все прелести советского быта, Владимир Иванович на другую чашу весов кладет один веский аргумент: «И — вот подите же — жизнь не улучшается, скорее, наоборот, а такое настроение [“гордость и удовлетворение совести”] все чаще и шире. И оттого, что в театр входит много молодых, и оттого, что что-то разрядилось в атмосфере, исчезла какая-то мещанская театральная критика, испарилось что-то вздорное, засорявшее художественную атмосферу…»11*.

Национализированный художник — это важно понять — испытывает еще и гордость от того, что он представляет страну, осуществляющую всемирно-историческую миссию. «Труд со всеми сообща» — это ведь действительно несравненная радость. Вернувшись из Америки, изголодавшись по реальной работе, по репетициям, получив к тому же впервые всю полноту власти (Немирович чуть ли не на полтора года отбыл в Голливуд), Станиславский испытывает мощный прилив духовной и творческой энергии. Может быть, в последний раз в своей театральной жизни. Этой энергии мы обязаны и «Горячим сердцем», и «Днями Турбиных», и «Женитьбой Фигаро», и «Унтиловском». Доля режиссерского его участия в этих работах разная, но, как и в первые 23 годы МХТ, тут не крохоборничали. То было счастливое и короткое единение «стариков» и «детей», то был порыв к новой жизни в искусстве, к новому Художественному театру, который он творил с какой-то веселой и неистощимой энергией. Первый послеамериканский сезон Станиславский назвал тогда «вторым Пушкино». Более высокого сравнения он в запасе не имел.

«Горячее сердце» атаковали «левые», а «Дни Турбиных» были подвергнуты яростной травле со всех флангов. Он вынес это с гордостью: ненависть придавала ему силы и ощущение того, что он «недаром ест советский хлеб». На переломном, мартовском (1926), прогоне «Турбиных» Станиславский был потрясен. Он впервые почувствовал, что Художественный театр не умер, что родилось новое поколение актеров его школы, его веры, его религии. Они принесли с собой на сцену опыт неслыханной жизни в эпоху «стихийного безумия» и сумели выразить этот опыт в той сценической форме, которую он полагал самой действенной. «Все обставлено так, чтобы можно было посмотреть в лицо человека»12*, — бросит своим оппонентам П. А. Марков на диспуте о «Днях Турбиных» и «Любови Яровой» в зале Мейерхольдовского театра. Станиславский на том диспуте не присутствовал, но он мог бы повторить слова своего завлита.

«Турбины» стали не только переломом, но и проломом, в который хлынула новая жизнь и новые проблемы. Раньше он с ними не сталкивался. Булгаковский спектакль уродовали на выпуске «по меньшей мере 15 человек» (по слову того же Маркова): усиливали звуки «приближающегося “Интернационала”», вставляли идеологические заплаты и т. д. Все это казалось нормальной платой за то, чтобы спектакль вышел. Двойная бухгалтерия на этом только началась. Приближалось десятилетие революции, и от МХАТ потребовали «положить на алтарь октябрьских торжеств» соответствующее жертвоприношение. Им оказался «Бронепоезд 14-69», замечательная повесть Всеволода Иванова, наспех приспособленная (в отсутствие автора!) к прославлению нового режима. Первый истинно советский спектакль МХАТ, поставленный И. Я. Судаковым и тут же названный Луначарским «культурно-историческим событием», ознаменовал 24 внутренний переход Художественного театра в новое качество. Всеобщая радость и грандиозный успех не должны закрывать смысла того, что произошло. Одна оговорка в письме к Лилиной летом 1927 года показывает, какое настроение владело Станиславским накануне этой пирровой победы МХАТ: «Говорят, “Бронепоезд” наполовину запрещен. Жаль, что не совсем».

Такого рода настроение, конечно, подавлялось, ему нельзя было дать волю. Тем более что речь шла не только о внешнем давлении, но и о мощном внутреннем устремлении молодого Художественного театра. После «Турбиных» и «Бронепоезда» второе поколение художественников рассчитывало закрепить свой успех и в организационной структуре. В театре возникло так называемое «молодое руководство», с которым Станиславский поначалу ладил, а потом резко и бесповоротно разошелся (вскоре после «Бронепоезда»). Немировича рядом не было, он вернулся только в январе 1928 года, когда внутренняя атмосфера МХАТ вконец разладилась. Станиславский явно выпускал театр из рук (вот она проблема «арки»!). Конфликт поколенческий очень быстро стал конфликтом двух идеологий. В театре началась склока, как тогда говорили, «буза», которая выплеснулась на страницы печати и оставила в душе Станиславского «зловонную окись». Именно этими словами в письме к Р. К. Таманцовой он определит свое настроение перед возвращением в Москву осенью 1928 года, в канун 30-летнего юбилея МХАТ. Торжества совпали с концом нэповской оттепели. Страна вступала в год «великого перелома», а театр входил в зону нового исторического выбора. Судьба отстранила Станиславского от участия в этом выборе. В дни юбилея, играя полковника Вершинина в «офицерской пьесе» «Три сестры», он пережил сильнейший сердечный приступ. Доиграл акт до конца, а потом выбыл из реальной жизни театра почти на три года. Те самые три года, что до неузнаваемости изменили лицо страны и, соответственно, облик Художественного театра.

6

Эпистолярия Станиславского 30-х годов — одна из основных новостей предпринятого издания. Она вводит нас в сердцевину исторических трансформаций. В 20-е годы это был сложный процесс национализации художника. 25 То, что произошло в 30-е годы, точнее было бы назвать коллективизацией Художественного театра. Вернувшись из-за границы после лечения, создатель МХТ в очередной раз застал новую страну и новый театр. Этот новый театр настолько поразил его, что он решает обратиться с письмом к правительству, в котором пытается отстоять то, ради чего он прожил жизнь: «То, что я застал здесь, то, что совершалось и совершается сейчас на моих глазах, таково, что вместо осуществления новых и широких планов, вместо положительной творческой работы, я вижу, надо думать только об одном: о спасении приближающегося к катастрофической гибели Художественного театра». Он увидел, как планомерно разрушается основа заложенного им дела, как «театр крупных художественных форм» вступает на путь «организованной халтуры»13*.

Насколько точен он в диагнозе, настолько же ошибается он в методах лечения. Национализированному художнику кажется, что меры, способные спасти театр от погибели, состоят «в установлении точных правительственных и партийных директив» о месте МХАТ в современности «как театра классической драмы и лучших, художественно-значительных пьес современного репертуара», а также снятии с него задач, «требующих прежде всего спешности работы»14*.

Директивы вскоре установились. В декабре 1931 года МХАТ был переведен в непосредственное ведение правительства, был ликвидирован «художественно-политический совет» и устранен «красный директор». На «МХАТ СССР имени М. Горького» обрушились дары. Театр был выведен из-под критики, «система Станиславского» была признана «единственно верной». Ведущих актеров стали прикреплять, подобно важным чиновникам, к государственным распределителям. Невиданные финансовые льготы завершили «список благодеяний» и сокрушили последние сомнения.

В порыве естественной благодарности руководители МХАТ не почувствовали смертельной опасности государственной ласки. Той опасности, о которой в «голом» 1918-м Станиславский говорил в Наркомпросе: «Мое убеждение, моя мольба, моя просьба — учить отсутствием средств, но не тем способом, чтобы насыпать им в 26 карманы денег (новым театрам. — А. С.). Пусть сами заработают каждую копейку, оценят всякую копейку, тогда поймут, что это значит — зарабатывать своим талантом. Система поощрения деньгами — это пагуба»15*.

В 1933 году Немирович-Данченко, выступая перед труппой по случаю 35-летия МХАТ, сравнивал положение театра в первые пять лет жизни с новой жизнью при Советах. «… Тогда было несколько человек пайщиков. Если бы не С. Т. Морозов […], мы бы, может быть, уже давно-давно перестали существовать. Теперь наша обеспеченность такова, что равной ей нет во всем мире. Когда за границей рассказываешь, какое громадное значение придается правительством театру в нашем Союзе, то там думают, что приехал режиссер с большевистским уклоном и хвастается. Или просто таращат глаза от изумления. […] Вам ни в чем не отказывают»16*.

Им действительно ни в чем не отказывали. И завязывали удавкой финансовую поддержку. В случае Станиславского ситуация усугублялась тем, что он был тяжело болен и, в сущности, сама его жизнь, особенно после инфаркта, была зависима от сталинских щедрот. Документы открывают эту скрытую и чрезвычайно существенную сторону его жизни последнего десятилетия.

Осенью 1929-го врачи запретили ему возвращаться из Баденвейлера в Россию — «к работе и на холод». Поднадзорный, он понимает, что «каждый, уехавший в отпуск и не возвратившийся вовремя, вызывает подозрения и кривотолки». Станиславский умоляет партийного чиновника Я. С. Ганецкого замолвить за него слово перед правительством, которое оказало ему «доверие и дало возможность лечиться за границей» (письмо от 6 сентября 1929 г.). А 3 октября М. П. Лилина объясняет Р. К. Таманцовой: «[…] мысль, что его могут подозревать в нелояльности, в желании уклониться от трудного сезона, или в нелепом, недопустимом желании сделаться эмигрантом, переворачивает ему все нутро; он не спит по ночам, днем не находит себе места, доводит себя до невыносимых сердцебиений и, сильно ухудшая свое состояние, задерживает и удаляет выздоровление. […] Так вот, скажите это, кому следует»17*.

Те, кто платили, заказывали, естественно, и музыку. 27 После запрета «Бега» последовал запрет «Самоубийцы», пьесы, которую Станиславский считал гениальной и по поводу которой он обращался к Сталину. Очень скоро Сталин стал, так сказать, личным цензором Художественного театра (может быть, вспомнив николаевский прецедент). Автономия, которая в том или ином виде сохранялась на протяжении 20-х годов, была уничтожена. Вмешательство правительства в жизнь театра стало носить тотальный характер. Вождь отправлял на тот свет мхатовских директоров. Самолично разрешал или не разрешал командировки за границу. Из Кремля определялись основные вехи мхатовского репертуара 30-х годов (Сталин даровал жизнь «Турбиным», «порекомендовал» поставить «Любовь Яровую» и «Врагов», уничтожил булгаковского «Мольера», пьесу, которая репетировалась пять лет и стала, по выражению Немировича, «сказкой театрально быта»).

«Сказку» нового театрального быта Булгаков, изгнанный из МХАТ, воссоздаст в «Записках покойника». Во всем зависимый «Независимый театр» зеркально воспроизводит в его книге повадки и сам строй жизни небывалого государства. Фантазию мхатовского автора письма подтверждают с совершенно неожиданной стороны. Они открывают характер времени, которое формировало облик «производственного театра» (так, в противоположность «истинно творческому» театру, стал именоваться реальный МХАТ в письмах Станиславского 30-х годов). И несмотря на то, что он пытался из дома руководить перестройкой, затевал не раз кадровые революции, облик нового МХАТ складывался во многом помимо его воли.

И он уступил, отошел в тень, открыв простор для Немировича-Данченко, который именно в эти годы не только реализовал свою «идеологическую закваску», но и придал сталинскому МХАТ особого рода респектабельность. Тут тоже одной краской не обойдешься. Ведь рядом с «Врагами» и «Анной Карениной», задавшими тон «большому стилю» империи, были еще и «Три сестры». То, что последний спектакль создан после смерти Станиславского, очень важно. Чеховский шедевр — выскажу предположение — стал искуплением, прощанием и поклоном чеховской эпохе, культуре. И тому художнику, который был ее человеческим олицетворением.

Те, кто «советизировали» театр изнутри, соблюдали Ритуал поклонения Учителю. И делали свое дело. Особенно угнетала Станиславского «ударная» и бойкая халтура, 28 символом которой постепенно стал для него режиссер Илья Судаков. Внимание, уделенное в его письмах первой половины 30-х годов этому персонажу мхатовской истории, кажется чрезмерным и неадекватным: он ведь даже в правительство адресовался, чтобы разрешить свой конфликт с Судаковым, перекрывший на какое-то время его извечную рознь с Немировичем-Данченко. Психологическая подоплека конфликта кажется теперь довольно ясной. Полемика с Судаковым была полемикой с тем искусством, вернее, с тем способом «жизни в искусстве», который он органически не принимал. В сущности, это был один из последних защитительных жестов основателя МХТ. Его расхождение с талантливым режиссером, бесспорным лидером молодого поколения и постановщиком многих основных спектаклей советского МХАТ, затрагивало тот порядок вещей и ценностей, на которых держался старый Художественный театр. Судаков стал олицетворением всего того, что Станиславскому было ненавистно в искусстве новой эпохи и что в других случаях (не в искусстве) он смиренно принимал.

Впервые публикуемые письма Станиславского по поводу Судакова надо сопоставить с тем, что сам Судаков писал в правительственную комиссию по руководству МХАТ. Открытый правительственный архив позволяет теперь заглянуть и в это «тайное тайных» мхатовской закулисной истории. Обращаясь к Енукидзе в августе 1932 года с докладной запиской «О положении молодой труппы МХАТ Союза ССР»18*, Судаков сокрушает Станиславского от имени этой «молодой труппы». Он именует МХАТ «частной антрепризой Станиславского» и сетует на то, что огромная труппа «обречена жить темпом и пульсом старого больного человека, прикованного к постели» и руководящего театром через «доверенных лиц». «Прежний фактор роста и развития труппы — связь со старым МХТ — теперь стал фактором гибели молодых сил».

Судаков с абсолютной прямотой, свойственной такого рода документам, формулирует политические претензии к Станиславскому. Именно его «консервативная и реакционная линия» оттолкнула от театра лучших советских драматургов и привела к тому, что Художественный театр не имеет новой пьесы к 15-летию Октября. 29 Он требует для молодых сил МХАТ автономии внутри театра, чтобы переждать «безвременье», пока не отпадет «наличное возглавление театра за естественной смертью». Последний чудовищный канцеляризм стоит особо отметить. То, что для Судакова было «безвременьем», стало для Станиславского последним временем его «жизни в искусстве». До конца «наличного возглавления» оставалось еще шесть лет.

7

Времена «относительно вегетарьянские» завершались. Семья Станиславского одной из первых почувствовала на себе, что это значило. Пока он лечился во Франции, его оберегали от какой бы то ни было отрицательной информации. Он продолжал посылать режиссерские экспликации по «Отелло» в то время, когда спектакль, выпущенный Судаковым, уже успели сыграть и провалить. Ему не сообщили об этом, так же как не сообщили, что в его доме беда: в июне 1930 года был арестован любимый племянник, страдавший, как и он сам, грудной жабой. Станиславский узнал об этом только тогда, когда приехал в Москву и скрывать арест стало невозможным. Два письма Енукидзе, отправленные в день возвращения на родину, — одно благодарственное, а другое — с криком о помощи, дают представление о том, какая драма разыгралась в Леонтьевском переулке.

Ни законопослушность руководителя МХАТ СССР, ни его прошения, адресованные в ОГПУ и лично Г. Г. Ягоде, не помогли. Михаил Владимирович Алексеев погиб в тюрьме. Единственный жест милости, сделанный властями, — выдали на руки родственникам тело покойного, обезображенное пытками.

Арестована жена племянника и свояченица (дочери Рябушинского). Его душа не знает покоя ни днем, ни ночью. Он берет в свой дом и на свое попечение детей-сирот. Слово «концлагерь» появляется в его письмах-прошениях как дуновение близкой смерти. Тень ГУЛАГа покрывает и его дом, который многим казался (и сегодня кажется) блаженным островом. Его письма этого времени, адресованные палачам, десятилетиями скрывались. Их не так много, но они являются решающим свидетельством тех «предлагаемых обстоятельств», в которых завершал свою жизнь создатель системы. По сути, это было «приглашение на казнь», но в совершенно особой форме, 30 которая была уготована для нескольких избранных художников. Нужные для инкрустации режима, оставленные в «круге первом», они удостоились особой санкции, хорошо сформулированной следователем, который вел дело Мандельштама. Освобождая поэта после первого ареста в мае 1934 года, рядовой работник ОГПУ озвучил верховное решение: изолировать, но сохранить.

Мандельштам погибнет. Погибнут другие крупнейшие люди. Станиславского изолировали, но сохранили. Надо еще обдумать, какой вариант уничтожения художника был более коварным.

Эпистолярия Станиславского последних лет жизни, его письма в правительство, Енукидзе, Рыкову, Молотову, Лежаве, Ворошилову, Ягоде, Ганецкому, равно как и его прямые обращения к Сталину, предлагают этико-социальную проблему и загадку каждому, кто хочет вникнуть в механику исторических превращений. Перед нами открывается сложнейший комплекс иллюзий, веры, страха, надежд и заблуждений, которые, как минимум, взывают к пониманию и состраданию.

Надо представить себе тяжело больного человека, приговоренного врачами (и самим собой) к полупостельному режиму. Человека, на иждивении которого несколько семей и забота о томящихся в ссылке на Соловках. Затворничество и болезнь, полное равнодушие к успеху и к спектаклю как таковому деформировало отношения Станиславского с актерами реального МХАТ. Многие из них (например, участники булгаковского «Мольера») не пожелали работать в условиях лаборатории или «мастерской». Любой повод был хорош, чтобы пропустить репетиции в Леонтьевском. У них были другие, вполне земные интересы и ожидания. Некоторым казалось, что их учитель просто сошел с ума.

Он глубоко и бесповоротно одинок. Подозрительный, как и большинство людей театра, он окружает себя несколькими преданными лицами, которые вершат от его имени политику в том мире, куда он уже явиться не может (в этом смысле Судаков в своем донесении нарисовал картину, очень близкую к реальной). Н. В. Егоров, бывший бухгалтер его фабрики, ставший финансовым директором и одним из главных участников «тайного кабинета», называет себя «заместителем Станиславского» — и эта невинная игра слов хорошо передает характер внутримхатовской ситуации.

В августе 1934 года он возвращается в СССР после 31 почти годового лечения во Франции и больше границы не пересекает. Он возвращается из Европы, уже охваченной фашистской чумой. Б. В. Зон вспоминает его слова, сказанные сразу же по возвращении: «Я сейчас на эту заграницу так насмотрелся… А про Германию и говорить нечего. Гитлер всех разогнал. Театра нет никакого. Рейнгардт в эмиграции, Бассерману пришлось уехать, потому что у него жена еврейка. Позор!»19*

Это важный штрих, необходимый для понимания ситуации. Подобно многим европейским интеллигентам, Станиславский вынужден совершать выбор между фашизмом и сталинизмом, двумя господствующими идеологиями 30-х годов. Его семейная трагедия, ГУЛАГ, задевший его дом, не меняет общего решения. Каковы тут пропорции между страхом, верой, насилием или обольщением эпохой, сказать трудно.

В национализированном художнике рождается новое сознание. Он уже не принадлежит сам себе, а является частью истории, с которой надо сверять каждый свой жест. Характерно, что именно этим мотивом Немирович-Данченко начинает одно из своих неотправленных посланий Станиславскому в 1936 году: «Вам, конечно, известно так же, как и мне, что основной директивой правительства Комитету искусств служит формула: необходимо помирить этих двух людей. Стыдно, чтобы два таких человека, на которых смотрит весь мир […], не могли договориться в своем собственном театре»20*.

То, что правительство занимается их отношениями, не обсуждается, а принимается как непреложный и по-своему воодушевляющий факт.

Культ руководителя МХАТ и самого театра к середине 30-х годов принимает совершенно особый характер. Тут есть кликушество, но есть и иное. Рядом с государственным — огромное зрительское признание, на которое, кажется, нельзя не ответить благодарностью. Ведь МХАТ играет в 30-е годы не только «Взлет», «Хлеб» и «Землю», но и Чехова, Толстого, Достоевского, Диккенса. Тех же «Турбиных», наконец. Новая идеология еще не захватила всей жизни, всего пространства Души. В письмах Станиславского 30-х годов видно и это важнейшее расслоение времени.

32 Он живет на улице, названной в его честь. Становится одним из первых народных артистов СССР и, как положено, благодарит вождя за каждый знак внимания. Его обращения к Сталину тоже неоднородны: он начинает с защиты пьесы Эрдмана «Самоубийца» и Театрального музея Бахрушина (это еще начало 30-х годов, другая эпоха), а завершает каким-то сюрреалистическим потоком сознания, в котором сталинизм как идеология осчастливливания мира причудливо соединяется с его собственной миссией по отношению к мировому искусству. «Там, где в царской России были одни пустыри, где были непроходимые тундры и дебри, всюду бьет сейчас ключом жизнь, пышным цветом цветет искусство, изучают также и мою систему».

Самое поразительное в этих вымученных околичностях — грамматика. Через запятую создатель актерской системы прислоняет свое детище к иной могучей системе, которые дерзко утверждаются как однородные.

Идущее из глубины века представление об избранности Художественного театра (а значит, и русской культуры), трансформируется в глубочайшую тревогу. В письмах Сталину звучит эсхатологическая нота, которая свойственна настроению Станиславского последних лет. Он согласен с тем, что зарождается «новая человеческая цивилизация», принимает ее как данность. Он даже готов утверждать, что свет идет только с востока. Но он также видит, как погибает театральное дело, которому отдана жизнь. Он обращается к вождю, «перегруженному вопросами всемирного значения», с предложением вмешаться в судьбу МХАТ, миссия которого — не больше не меньше — спасти мировое театральное искусство. Ему кажется, что только Сталин может помочь в борьбе с теми, кто «раздирает на части» театр и использует неуемную энергию для достижения «маленьких доступных задач».

Убеждая «кремлевского горца», он использует новый лексикон — тут и «вышка», которой надлежит стать МХАТ, тут и лозунг «темпы в повышении актерского мастерства», тут и «укрепление партийной организации театра культурным и квалифицированным руководителем». При всем при том его обращение так стилистически неуклюже, так далеко от официоза. Попробуйте прочитать письмо к Сталину не только в контексте 30-х 33 годов, но в большом контексте его, Станиславского, жизни в искусстве. Не нужно быть текстологом, чтобы почувствовать источник, из которого питается воззвание, отправленное в Кремль. Это все тот же «караул!», все те же пожизненные темы и настроения, которые Станиславский безуспешно пытается перевести на недоступный для него язык.

Порога МХАТ, ставшего «производственным театром», он не переступает. Даже собственных премьер — не смотрит. Он не видел на публике ни «Мертвых душ», ни «Талантов и поклонников», ни «Мольера», которого он репетировал у себя дома. На вопрос своей американской переводчицы Э. Хэпгуд, не «вышел» ли он из МХАТ, Станиславский отвечает довольно загадочно: «Слух о том, что я три года назад вышел из Художественного театра, — тоже ложь. Этот слух родился из того, что я со времени моей болезни не бываю в театре и вот почему. Зимой, во время морозов, я не могу выходить из дома. У меня делаются спазмы в сердце (грудная жаба). Весной, когда я мог бы ездить в театр и смотреть свои и чужие спектакли, театр — как МХАТ, так и оперный — уезжает на гастроли. Осенью, когда театры начинают спектакли, у меня — отпуск. Моя работа идет (по всем театрам и по студии) только в Леонтьевском переулке, где я живу».

Коротко говоря, у природы нет такой погоды, в которую он мог бы посетить возглавляемый им Художественный театр. И дело тут, конечно, не в морозах. Станиславский, не переступающий в течение четырех лет порога руководимого им театра, — это еще и пространственная оппозиция, добровольное отстранение от дел, которое по разным причинам было всем выгодно. Приговоренный к домашнему заключению, он воспользовался приговором. Он не участвует в том, в чем участвуют А. Я. Таиров или В. Э. Мейерхольд, в чем участвует Немирович-Данченко и Художественный театр. Непостижимым образом он сохраняет автономию, не допуская в тайники души то, что происходит вокруг.

Он создает последнюю в своей жизни Оперно-драматическую студию, открывает особый способ репетиционной работы («метод физических действий»), которым страшно увлечен. Но главные его силы забирает книга. Она становится символом веры, идеей-фикс, делом жизни, требующим от него «нечеловеческого терпения и 34 труда». В письме сыну 1935 года редкая для него интонация: «Я же исполню свою обязанность и изложу то, что знаю и что должен сказать».

В начале 20-х годов в одной из своих лекций в Оперной студии он рассуждал о том, что такое талант. Он утверждал тогда, что истинный талант пробивается к творчеству решительно во всех «предложенных» жизнью обстоятельствах. «Никогда не верьте, если кто-либо говорит, что тяжелая жизнь задавила в нем талант. Талант — это огонь, и задавить его невозможно не потому, что не хватило огнетушителей, а потому, что талант — это сердце человека, его суть, его сила жить. Следовательно, задавить можно только всего человека, но не его талант»21*.

Это вполне объясняет то, что происходило в 30-е годы в Леонтьевском переулке.

 

Автономность таланта и сила его сопротивления «огнетушителям» в случае Станиславского подтверждаются с классической наглядностью. Поражает не то, как его смяли и «задавили». Поражает, каким образом в этих условиях он все же пытается сказать то, что «должен сказать». Эпистолярия Станиславского заново освещает историю создания его «главной книги» и напрочь опровергает уютную мифологию, которой мы пользовались десятилетиями. Реальная жизнь вновь открывается как глубочайшая драма, природу которой предстоит еще осознать.

«Грамматика актерского искусства», как известно, была задумана Станиславским в начале века и совершенствовалась до последних дней его жизни. Это была принципиальная «незавершенка», в которой проблемы чисто индивидуального характера автора теснейшим образом переплелись с проблемами историческими.

Система многие годы существовала в устной форме как театральный фольклор: она менялась вместе с учителем и вместе со «сказителями». Неоднократные попытки изложить учение вместо Станиславского вызывали сопротивление автора. Это было и тогда, когда систему излагал такой понятливый ученик, как М. Чехов. Это было и тогда, когда это делал, скажем, тот же Судаков 35 (в начале 30-х годов). В последнем случае Станиславский был просто в ярости: «Дело не в авторском самолюбии, — писал он Р. К. Таманцовой 1 февраля 1934 года, — а в том, что самое любимое существо, которому отдана жизнь, — цинично изнасиловано и вынесено в изуродованном виде на суд толпы».

Надо понять не только эмоциональную, но и содержательную подоплеку того, почему «любимое существо» — система — так долго не хотело становиться книгой и вообще неким фиксированным текстом. В письмах к Элизабет Хэпгуд 1936 года Станиславский приоткрывает тайну своей актерско-писательской лаборатории: «Что значит писать книгу о системе? Это не значит записывать что-то сделанное и уже готовое. Система живет во мне, но она в бесформенном состоянии. Когда начинаешь искать для нее этой формы, только тут и сама система сознается и определяется. Другими словами, система создается в процессе самого писания».

При таком подходе Станиславский был обречен на то, чтобы никогда не закончить книгу, поскольку творческое воображение оказывалось неизмеримо более подвижным и быстрым, нежели его фиксирующие писательские способности. Но главная опасность возникла с совершенно другой стороны.

Он начал окончательно прояснять и закреплять на бумаге свои театральные идеи после инфаркта, в «год великого перелома». И немедленно столкнулся с духовной инквизицией. Письма открывают запутанные перипетии этого поединка, десятилетиями скрытого от читателей знаменитой книги.

Книга поначалу писалась для Америки, по заказу издательства Йельского университета. Но возможная реакция в России его очень тревожила. Мнение Л. Я. Гуревич, которая одна из первых прочитала рукопись, подтвердило самые мрачные предчувствия. Редактор, которому он бесконечно доверял, прямо и честно попыталась объяснить Станиславскому, что книга его, со всеми ее старомодными примерами и идеалами, исходящими из дореволюционных представлений о жизни артиста, обречена в новой России. Она развивала мысль о том, что Станиславский совершенно не ощущает новой исторической ситуации, что все его излюбленные примеры с пропавшими брильянтами и сгоревшими банками бьют мимо цели и даже оскорбительны. «Милый Константин Сергеевич, не говорите истощенным нуждой людям 36 об брильянтах и капиталах, потому что это будет вызывать горькую досаду у одних, тихую щемящую обиду у других»22*, — внушала она как ребенку седовласому театральному проповеднику (апрель 1929 года).

Любовь Яковлевна Гуревич говорила не только от своего имени, но как бы от имени 95 процентов «обыкновенных, то есть непривилегированных интеллигентов». Она предлагала автору примирить его книгу с современностью и приспособить ее к нуждам новых послереволюционных поколений. Она использовала в качестве аргумента коренные понятия автора системы: «общение» с жизнью и «приспособление» к своей эпохе — приспособление в самом чистом и благородном смысле этого слова, а не в смысле подлой маскировки и подлаживанья — обязательно для каждого художника, если он хочет быть действенным. Это «“приспособление” требует огромной внутренней работы, которую Вы, при своем складе жизни, не имели возможности проделать. И вот — почти каждая страница книги выдает Вас в этом отношении»23* (декабрь 1930 года).

Вскоре запуганная очень немолодая женщина составит специальное «Положение», в котором предложит Станиславскому план завершения «системы» и «приспособления» ее к современности — советской и американской. Этот документ открывает одну из самых мучительных сторон жизни Станиславского последних лет.

Главная трудность завершения рукописи, по мысли редактора, в том, что «вкусы, идеи, настроения русского и заграничного общества никогда еще не различались в такой степени, как в настоящий исторический момент. Два мира стоят друг против друга, готовые к вооруженной борьбе: один — верный своим капиталистическим устоям, другой — напрягающийся в стремлении перестроить жизнь на новых началах. Весь быт, все привычки, весь домашний обиход нашей дореволюционной жизни и нынешней западной стали ненавистны “советской общественности” (то есть наиболее активной и потому господствующей части нашего общества) как принадлежность капиталистического строя. Поэтому все, что вошло в книгу от старого быта — в виде полубеллетристических картин, образов, примеров, — приближая к книге заграничного читателя, будет 37 враждебно настраивать к ней советскую общественность. Примирить требования заграничные и здешние невозможно, и единственным выходом в данном случае является максимальное сокращение в книге всего, что имеет бытовой характер»24*.

В следующем пункте редактор как бы обязывает Станиславского признать необходимость сознательного подхода к современности. Она перечисляет весь набор идеологических лозунгов, которые должны устрашить автора, живущего как бы в другом времени. Она знала его уязвимые места. Самым опасным грехом оказывается излюбленная им «аполитичность». Общество «ведет жесточайшую борьбу против всех художников», не способных «оказывать активного воздействия на жизнь», воспитывающих в людях «пассивно-созерцательные настроения». «Нейтральность, — напоминает она Станиславскому, — приравнивается партией к реакционности и даже контрреволюции». Она предупреждает автора, что он должен готовиться «к массовым обвинениям подобного рода» и потому обязан обсуждать в книге жгучие вопросы нового времени. «Обойти эти вопросы значило бы показать полный отрыв от современной жизни и нежелание считаться с ней, что имело бы роковые последствия для книги»25*.

Такова была программа «примирения с современностью», около каждого пункта которой Станиславский пометил: «Согласен». Если б он эти пункты выполнил, это без сомнения означало бы смерть и будущей книги и всего дела его жизни.

Но «огнетушители» не сработали, не задавили. Его талант стал сопротивляться. Начались годы мучительной «работы над собой». Запуганный и законопослушный, он начинает возражать. «Если я помещу хоть один из тех примеров, которых Вы ищете для современной нашей молодежи, — набрасывает он в ответ Гуревич в декабре 1930 года, — то можно с уверенностью сказать, что моя книга не только не будет напечатана, но что мне навсегда будет воспрещен въезд в Америку». Это в письме неотправленном. А в отправленном формулирует с еще большей прямотой: «В книге […] говорится о старом искусстве, которое создавалось не при большевиках. Вот почему и примеры буржуазны». Вопреки расхожим 38 представлениям о политической наивности, он еще на пороге работы абсолютно точно называет возможные пункты репрессий. «По-моему, главная опасность книги в “создании жизни человеческого духа” (о духе говорить нельзя). Другая опасность: подсознание, излучение, влучение, слово душа. Не могут ли за это запретить книгу?»

Исторический интерьер менялся стремительно. Каждый новый год оставлял все меньше шансов сохранить душу системы, задуманной «до большевиков». Иногда он отчаивался. Поймите, объяснял он в 1932 году Хэпгуд, «вся наша работа по законам страны должна быть проверена диалектическим материализмом, обязательным для всех». В феврале 1933 года он даже Горького просит помочь ему «мудрым советом и опытом»: «В связи с требованиями “диамата” окончание начатого мною становится мне не по силам».

МХАТ канонизирован, и принято решение создать при нем академию — «кузницу творческих кадров». Нужен образцовый социалистический учебник. Судьба системы поворачивает в новое русло. Она теряет очертания личного труда и подвига Станиславского. Он выполняет государственный сверхзаказ. Создается специальная комиссия, призванная проверить написанное Станиславским с точки зрения передовой науки. Особенно страшит его последняя и самая трудная глава — «Порог подсознания», в которой скрыта суть его представлений об искусстве артиста. Переписка с партийным чиновником А. И. Ангаровым раскрывает, каким образом пытались руководить Станиславским и в этой тончайшей области, требуя, вполне в духе «сеанса черной магии» в булгаковском романе, «разоблачения» мистической терминологии.

Любовь Яковлевна Гуревич от дела отошла. Не выдержала бесконечных вариантов, не вынесла его несговорчивости, сломалась. «Старый друг не изменил, а волею судеб вышел из строя, как солдат, ставший калекою» (это из ее прощального письма от 14 сентября 1933 года). Это действительно бесконечное невидимое миру сражение. Книга уже вышла в Америке, но он продолжает «работу над собой» еще три года. С русским вариантом он тянет до последнего. Книга выходит в Москве через несколько недель после его смерти.

Давление предлагаемых обстоятельств присутствует в прощальной книге. В ней нет той свободы, с какой написана «Моя жизнь в искусстве». Первая книга — это 39 книга великих вопросов. Вторая — книга ответов. «Моя жизнь в искусстве» — исповедь, «Работа актера над собой» — проповедь. Поза всезнающего учителя и коленопреклоненного ученика — главный «психологический жест» книги, бессознательно передающий господствующий «жест» времени. Множество пробелов, что-то он не досказал, что-то не прояснил или отказался «разъяснять». Но душу системы, то есть свою собственную душу, он не уступил. В сущности, его «грамматика» полна героических отказов. Архаическая по всей своей оснастке, книга Станиславского сумела выразить дух «не современного, а старого, вечного, никогда не изменяющегося искусства актера техники, а не актера-общественника».

«Актера-общественника» он в свой дом не пустил. В пространстве его «главной книги», как и в его особняке в Леонтьевском, нет даже признаков советских реалий, в окружении которых система завершалась и «самопрояснялась». И там и тут почти музейная чистота и стерильность. Видимо, только так можно было сохранить в книге — скажем словами Осипа Мандельштама — «ворованный воздух», то есть воздух иной культуры и другой веры. Письма дают возможность почувствовать заново веру Станиславского и те испытания, через которые она, эта вера, должна была пройти.

9

Письма Станиславского не писались в расчете на потомков. Их автор редко смотрел в историческое зеркало, как это было в письмах Толстого, Достоевского или даже Чехова. Его письма чаще всего ситуационные, бытовые, информационные. Театральные письма. Они написаны в перерывах между репетициями, часто в антрактах на гримировальном столике. В них нет ни нравоучений, ни обсуждений поворотных событий, ни обращений к человечеству. В них есть его собственная судьба, его «будень» (он любил это слово), биение его пульса.

Этот пульс замечательно слышен в переписке с Лилиной. Вероятно, это самая большая часть эпистолярии Станиславского, которая полностью стала доступной совсем недавно (тут наша благодарность внучке Станиславского и Лилиной Кирилле Романовне Барановской). Переписка с Лилиной развернулась в двух веках, 40 она затрагивает тысячи мелких и крупных тем, она задевает все на свете, что естественно для людей, проживших вместе полвека. Тут нет драматических поворотов, любовных катастроф и смятений, тут нет и «кружения сердца», которое для иных художников становится источником «аффективной памяти», питающей их в искусстве. Более того, может показаться, что письма к Лилиной, особенно ранние, снижают образ Станиславского, переводят его в бытовой регистр, ничего не добавляя к тому, что мы знаем о Станиславском-художнике. Встает старый вопрос, нужен ли нам вообще этот «Станиславский в жизни» (Пушкин, Гоголь etc.)?

Уверен, что нужен. Только прочитав эти письма, понимаешь, как он вырабатывал сам себя, искал свой тон и стиль, становился из купца Алексеева Станиславским.

Чехов настаивал на том, чтобы Станиславский играл Лопахина. Только тогда, ему казалось, образ купца будет не примитивным. «У тебя тонкие, нежные пальцы, как у артиста, у тебя тонкая, нежная душа». Кажется, что это признание Пети Трофимова имеет касательство не только к вымышленному персонажу, но и к тому, кто его должен был воплотить.

«Романтические» письма Станиславского к Лилиной (на седьмом году семейной жизни!) открывают рост души человека. Первое ощущение: их сочинил не тот, кто поставит вскоре «Чайку», а один из героев Островского или тот же Лопахин. Станиславский в своих ранних письмах еще дочеховский, доблоковский человек. Они трогательны, сентиментальны, по-купечески витиеваты, в них набор штампованных красивостей, которые потом Станиславский будет беспощадно выпалывать в искусстве. «Опьяняющая меня вакханка, чудесная моя соблазнительница», «моя неоценимая красотулечка», «светлый, сизокрылый, нежный, добрый, умный, чудесный ангельчик» и другое в этом же роде — это, конечно, эпистолярные шаблоны, которые человек определенного круга и времени впитывает из воздуха.

Но посмотрите, как развивается этот человек, как формируется его талант, как начинает он анализировать его и искать новые средства для выражения чувств. Предваряя будущие изыскания по системе, он делает свои самые интимные настроения объектом рефлексии, которая при своей наивности указывает вектор, по которому пойдет духовная и душевная жизнь этого человека. 41 «Стоит тебе приехать, — пишет он жене 18 сентября 1898 года, — стоит мне успокоиться, что ты здесь, что во всякую минуту я могу тебе излить свое горе или радость, и — потребность говорить как-то прекращается. […] Почему? Вот представь себе, что мы можем видеться только час в день (мы любовники). Боже, сколько в этот короткий промежуток наговоришь! Допустим, мы выпустили 10 000 слов. Разложи эти 10 000 слов на 18 часов — уже не тот эффект. По-театральному это называется: затянуть».

Как замечательна эта последняя оговорка. Если хотите, в ней весь Станиславский. Самые сокровенные темы любви, которые поставит искусство нового века, занимают Станиславского прежде всего как актера и режиссера: всему на свете надо найти язык и придать форму. Отсюда и самочувствие Бога, создающего все земные стихии. «Там рай, где самая бесцеремонность отношения друг к другу является лишь чистейшим выражением высшей, человеческой любви, при которой нет места ни безнравственности, ни грязи. Все естественно, все допустимо, не хватает только средств для выражения [чувства], наполняющего тело страстью, а душу нежностью».

Ему не давались лирические роли. Он не понимал легкого флирта. Он был закрытым человеком, не выплескивавшим каждому встречному своих чувств (по российскому обычаю, который он презирал). К семье он относился с той степенью ответственности, с которой он относился к театру. Его абсолютная этическая основательность вызывала порой насмешки или кривотолки, но это был тот грунт, на котором была построена его личность.

Айседора Дункан рассказала в своих мемуарах, как она пыталась соблазнить Станиславского и как он, ответив на ее поцелуй, немедленно отстранился и спросил, что бы они стали делать с будущим ребенком. Он привык, чтобы дети воспитывались под его наблюдением, а «это бы оказалось затруднительным при моем настоящем семейном положении». Когда через несколько лет Айседора поведала этот эпизод Лилиной, та развеселилась и воскликнула: «О, но это на него так похоже! Ведь он относится к жизни очень серьезно»26*.

Он сохранил серьезность и в стихии игры. Он сделал свою душу полигоном, где пытался разгадать последние 42 тайны творческой природы человека. М. О. Кнебель рассказывала, как студийцы застали его, больного старика и всезнающего олимпийца, вылезающим из-под кровати. Смущенный, он объяснял, что пытался понять самочувствие мыши, скребущейся там в темноте.

Л. А. Сулержицкий оставил в письме к Горькому рассказ о том, как Станиславский переносил тиф. Там, в Кисловодске, перед лицом смерти он продолжал оставаться человеком театра. «Очень стал худ, оброс щетиной седых волос, тело кажется еще больше благодаря худобе. […] Ведет он себя совершенно как ребенок и все время режиссирует. Тут перекладывал его с кровати на кровать, и он вдруг озабоченно начинает распределять, кто возьмет за ноги, кто под мышки и по какой команде, и все дирижировал пальцем. […] Вчера я должен был выскочить из комнаты, чтобы там отсмеяться. Вдруг потребовал, чтобы доктор нарисовал ему план заднего прохода: “А то ставят клизму, а мне совершенно неясно, в чем дело, на каком боку лежать, и вообще я могу заблудиться”»27*.

«Он награжден каким-то вечным детством» — это описывает и его человеческую сборку.

Дом и театр — две ценности, которые стали для него однородными. Тема театра входит в письма Станиславского как всепоглощающая тема жизни. Он обожествил Театр. Он перетолковал важнейшие религиозные догматы в правила жизни в искусстве. В его системе легко найти соответствие таким понятиям, как «обет», «смирение», «послушание». Тут открывается секрет этого человека, его особая нота, которую ощущали все, кто работал с ним в искусстве или шел с ним рядом по жизни. Если театру отдано все, если высшие секунды игры оказываются актерским раем, блаженством, ради которого стоит жить, и, соответственно, потеря этого рая — мука, которая тоже ни с чем не сравнима, если чувство правды становится чем-то испепеляющим, требующим бесконечного совершенства, если театр становится семьей, религией, страной, народом, легко представить себе последствия такого максимализма в контексте реальной русской истории нашего века.

У «гробового входа» в августе 1938 года Немирович-Данченко попробует перебрать несколько словосочетаний, призванных ухватить характер «последних убеждений» 43 покойного: сначала он употребил «влюбленное жречество», потом уточнил — «священная жертвенность». Ситуация потребовала поменять язык и вспомнить те слова, которые не принято было тогда произносить над открытой могилой.

Сохранилась документальная кинохроника того дня. Советский траурный ритуал, казенные речи чиновников, колхозников, рабочих и студентов. Крупный план — потрясенный и смятый горем Качалов заслонил голову газетой от слепящего солнца. Актеры МХАТ прощаются с учителем. По-разному прощаются. Некоторые актрисы пытаются еще что-то доиграть перед камерой и для истории. Играют скверно, заламывают руки, изображают скорбь. Иногда кажется, что он не выдержит, встанет из гроба и произнесет что-нибудь вроде своего знаменитого «Не верю!».

Он учил своих актеров бесстрашию на сцене. Он предлагал им не играть роль, а играть ролью. «Проще, легче, выше, веселее» — вот слова, которые, будь его воля, должны были бы висеть над каждым театром-храмом, если бы театр был таковым. Он высмеивал излюбленный актерский штамп «творческое волнение». Он звал артиста к иному, высшему состоянию души — «творческому спокойствию». Последнее он определял как волю-любовь, как энергию преодоления и победы над препятствиями и противопоставлял эту свободу зажатому страхом в комок рабскому актерскому сердцу. «Спокойствие творящего человека — это абсолютная освобожденность сознания от давления личных страстей».

В августе 1938-го он обрел наконец это «творческое спокойствие». Завершилась его земная жизнь и началась жизнь посмертная, не менее драматическая. Но это, как говорили в старину, сюжет для другого рассказа.

А. Смелянский

 

Большая часть помещенных здесь писем впервые появилась на свет в предыдущем Собрании сочинений Станиславского (М., 1955 – 1960). В настоящем издании все они сверены с оригиналами (за исключением отдельных, особо оговоренных случаев), в соответствии с которыми в них внесены уточнения, а также раскрыты купюры, диктовавшиеся прежде конъюнктурными соображениями; это же относится и к письмам, впервые появившимся 44 в иных изданиях. Письма, которые печатаются впервые или которые давались в извлечениях («из писем»), помечаются звездочкой.

Существует два основных места хранения писем: Музей МХАТ и личный архив внучки К. С. Станиславского К. Р. Барановской-Фальк, которая любезно предоставила для публикации имеющиеся в ее распоряжении материалы (в комментариях место их хранения особо не отмечается). В остальных случаях указывается соответствующий архив, где находятся письма Станиславского.

Тексты печатаются по современной орфографии с сохранением авторских особенностей написания отдельных слов и выражений. Явные описки и недописанные слова исправляются и дополняются без оговорок; пропущенные, но необходимые по смыслу — заключены в квадратные скобки, ими же отмечены и купюры.

Авторская дата сохраняется со всеми особенностями написания, (кроме явных описок) и помещается вверху справа (независимо от ее нахождения в оригинале), редакторская дата дается в квадратных скобках.

Имена комментируются только в том случае, если может возникнуть путаница из-за одинаковых имен или фамилий, принадлежащих разным людям.

45 ПИСЬМА
1874 – 1905

47 1*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ1

1874 года, 24 июня [Любимовка]

Милые папаша и мамаша!

Надеюсь, что вы счастливо приехали в Петербург2 и что Люба и Боря не очень много плакали. Мы получили ваше письмо и приложились к тому кружочку3. После вашего отъезда Зина кончила скучать, и мы все пошли качаться на сетке; покачавшись немного, мы ушли на гимнастику, где вырезали бумажных солдатов и наклеивали их на картон. Но нам это скоро надоело, и мы пошли в комнаты, где я в первый раз аккомпанировал Володе, который играл на дудочке. Скоро пришло время купаться. По твоему приказанию, мы сидели в воде ровно пять минут и ни разу не окунулись с головой. После купания мы пошли обедать. Во время обеда приехала к нам Анна Ивановна на нанятой тройке. После обеда мы пошли к тете Вере4 и пришли к ней в то время, как все собирались в концерт к Виктору Николаевичу5. Проводивши их, мы пошли домой, потому что Юре с Зиной пора было спать. Мы пошли качаться на Володиной сетке. Потом Володя пошел в кабинет сочинять телеграмму. Пока Володя сочинял телеграмму, мы пошли спать. Я, Володя, Зина и Юра отлично спали. Только одна Авдотья Александровна6 до четырех часов не могла заснуть. В понедельник я и Володя встали в восемь часов и пошли купаться. Вода была очень тепла, так что она очень мало освежала. После купания мы пошли пить чай. Во время чаю мы получили, мамаша, твое письмо, букеты, Юрины игрушки. Юра благодарит тебя за пароход. После чаю мы пошли шить флаги и шили их до самого завтрака. После завтрака пришел к нам петрушка7. После того как он ушел, пал сильный дождик. В 48 это-то время мы писали вам письма, которые мы пошлем завтра утром.

Евгений Иванович, Мария Федоровна, Владимир Акимович, Андрюша8, Ариша, Маша кланяются вам, а я вас всех крепко целую. В надежде получить от вас письмо остаюсь любящий ваш сын

Константин Алексеев

2*. Е. В. АЛЕКСЕЕВОЙ9

[1875 г. Москва]

Милая мамочка!

Твое письмо нас очень обрадовало. Мы его только получили сегодня утром, и посланный уже уехал, так что не могли тебе ответить раньше. Мы эту ночь спали отлично. В гимназии все благополучно, меня не осматривали. На этой неделе меня часто спрашивали, и я, кажется, отвечал порядочно. Перед обедом я играю на фортепиано. Иван Николаевич Львов приходит к нам в 6 часов и остается до тех пор, пока мы не приготовим уроков. Мы вчера ждали Кукиных10, но они не пришли, потому что у них были гости. Зато они придут сегодня. Целую тебя, так же как и сестер и братьев. Поклон всем.

Твой Костя

3*. Н. К. ШЛЕЗИНГЕРУ11

[1 марта 1881 г. Москва]

Коля,

если ты свободен вечером, то приезжай послушать наш концерт и посмотреть сцену во всем блеске12. Большая часть гостей будет в сюртуках. Постарайся приехать раньше 8-ми часов, чтобы услыхать марш из «Африканки» в 16 рук.

Кокося.

Ждем завтра на репетицию «Слабой струны»13.

49 4*. К. К. СОКОЛОВУ14

9 февраля 1882 г. Москва

Многоуважаемый Константин Константинович! Если ничто Вас не удерживает дома, Вы бы нам сделали большое удовольствие, если бы заглянули сейчас к нам, чтобы переговорить о предстоящем спектакле, в котором Вы обещались участвовать15. Простите за бесцеремонное приглашение.

Преданный Вам К. Алексеев.

Если Александр Павлович16 у Вас, то передайте, пожалуйста, ему тоже приглашение.

5*. С. А. КАШКАДАМОВУ17

13 мая 1883 г. Пятница. [Москва]

Милый друг Сис!

Скучая и изнывая в одиночестве без тебя, я ежеминутно вспоминаю твою лучезарную красоту и не перестаю слышать твой бархатный голос, который, к несчастью, утратил свои верхние ноты начиная с до до фа. Жалею, что с первого же послания мне приходится извиняться за долговременное молчание и убеждать тебя, что оно нисколько не доказывает забвения о твоем существовании или охлаждения с моей стороны; оно произошло вследствие manque de temps28*, которым все это время я страдал. Нисколько не желая хвастаться, я напоминаю тебе, что занятия мои по фабрике значительно увеличились после смерти дяди Саши18, а также и благодаря приближающейся коронации19, так что во время Дела весьма трудно выбрать время для беседы с тобой; по вечерам же я не менее занят был приготовлением к, слава Богу, окончившемуся спектаклю20, о котором я тебе расскажу все подробно. Теперь же начну описывать то великое таинство, которое происходит в стенах нашего города.

В прошлую субботу приехал в Москву государь со всей царской фамилией и остановился в Петровском Дворце, где прожил до вторника утра, то есть до въезда в город по Тверской.

Нет! Я раздумал!

50 Упомянув только о том, что это торжество было верхом пышности и великолепия, я не стану описывать подробно, так как раньше получения этого письма ты узнаешь все из газет. Я тебе лучше расскажу, каким образом я смотрел царский въезд. На Красной площади возвышалась громадная музыкальная эстрада для 10 000 человек, которая находилась в ведении Николая Александровича21, поэтому, понятно, что в числе распорядителей попал на эстраду и я. Боже, как я в этот день измучился! Боже, как у меня до сих пор болят мои противные вонючие ноги после восьми часового бегания по ступеням этой эстрады! С 8 часов собрались все распорядители, в том числе и я. Мне с Александром Петровичем22 поручили расчертить на полу места для разных учебных заведений, хоровых обществ и других певцов, которые должны были участвовать в гимне. Понятно, что лучшее место было обчерчено для Московского и С.-петербургского театрального училища и для балетной труппы. Веретенников совершенно очумел от этой египетской работы и с радости проплясал мазурку перед всей Красной площадью, когда наше черчение окончилось. Действительно работа ужасная: надо было справляться, сколько человек содержит каждое учебное заведение и, сообразуясь с этим, вычислить квадратные аршины на полу, не забывая оставлять проходы для каждого.

Не успел Александр Петрович проплясать мазурку, как приходит С. М. Третьяков со страшной руганью за то, что мы по-дурацки расчертили и без всякого соображения.

Ведет он нас, и Боже! Что мы видим: все наши линии перемараны и вместо них начерчен неверный план, бывшей московской башкой данный — Третьянини23. Александр Петрович вышел из себя и вполголоса заявил мне: «Какие это распорядители, это просто распердители».

В 12 часов стали впускать народ на эстраду. Я, разумеется, уселся между театральных барышень, и так как не было никого из знакомых фифиночек московских, то я присел к петербургским, с которыми уж я успел познакомиться и из которых уже одна, то есть Иогансон, уже успела похитить кончик моего сердца.

Отрадно влюбленному вспоминать о любимом существе, поэтому несколько минут поговорю о ней. Помню, как познакомился я с ней у Манохина, и меня польстило, 51 что, несмотря на конногвардейцев, она оказывала мне долю благосклонного расположения; далее, помню также, как она пригласила меня присесть к ней за ужином и, премило кокетничая, любезно разговаривала со мной. Не забуду никогда, как она, желая вымазать мне всю физиономию мороженым, окапала им свое платье и просила меня встать, чтоб оттереть белым хлебом пятно на ее коленке. Я как угорелый встал, но у меня, к удивлению24, и т. д. и т. д., одним словом, я в нее почти влюблен.

Измена! Ковахная измена! — воскликнешь ты в негодовании. Неправда! Отвечу хладнокровно: я все так же страстно, так же нежно люблю ее я в данном случае поступаю лишь по известному тебе изречению: я могу любить одну, а ухаживать за многими. Вдобавок, если и произошла коварная измена, то не с моей, а с той стороны. Вскоре после твоего отъезда я был с сестрами в «Африканке» и первые два действия скучал невыразимо. В антракте, проходя в курильню, вдруг вижу Софью Витальевну под ручку с Василевским. Иду к ним навстречу, смотря в упор на Софью Витальевну. Она бедная извелась до nec plus ultra29*, покраснела и вытащила руку, причем Василевский очутился впереди. «Здравствуйте, К. С, давно мы с вами не видались». «Давно, С. В., сколько с тех пор воды протекло, сколько измен, то есть перемен совершилось, хочу я сказать», — ответил я сухо и, не дав ей возразить, чего она, кажется, хотела, я раскланялся, добавив: «Однако прощайте, вас ждут». И мы разошлись. Надо было видеть, как она после этой сцены не спускала с меня бинокля; я же со свирепым лицом сидел в бельэтаже и наводил свой бинокль лишь тогда, когда Василевский обращался к ней с каким-нибудь вопросом. Сзади сидевшая Махровская25 неоднократно качала головой и делала знаки, чтоб я перестал, но нэт! Я не унимался. В антракте Евгения Константиновна подошла ко мне; в разговоре с ней я не заметил, как очутился в партере. Она предложила мне сесть около нее и усадила меня как раз на место Василевского, но я, заметив это и не желая иметь преглупого объяснения с С. В., при ее появлении поспешил удалиться.

После этого раза я долго, то есть до вчерашнего дня, не навещал Большого театра, так как у нас начались уже деятельные репетиции по спектаклю26.

52 6*. Н. К. ШЛЕЗИНГЕРУ27

9 марта 1884 г. [Москва]

Шлезингерушка!

Завтра у нас кормят молодых Смирновых28. Если тебе нечего делать, то приходи покушать замечательный обед английского повара и во время еды заниматься приятной беседой с Фифой, а после философствовать с Верой Алексеевной29; кроме же изложенного ты будешь иметь удовольствие все время лицезреть мою особу.

Я вполне уверен, что ты будешь у нас завтра, так как ты, как веселый гастроном, философ (после обеда) и любитель всего прекрасного, не можешь не соблазниться на предлагаемые мною завтрашние наслаждения.

Tout á Vous30* К. Алексеев

7*. Н. К. ШЛЕЗИНГЕРУ30

12 ноября 85. Москва

Николашка!

Как мне ни больно огорчать тебя, но я считаю своей обязанностью послать тебе письмо Штриттера о Фифиной болезни31.

Мне бы хотелось с тобой перетолковать. Приезжай, если можешь, сегодня в «Славянский базар» (у нас репетиция), вызови меня, мы поговорим.

К. Алексеев.

Смотри не сдури и не вздумай ехать в Спб. Фиф будет на днях в Москве.

8. К. К. СОКОЛОВУ32

[После 13 января 1886 г. Москва]

Костенька!

Ольридж нашелся33. Я упустил из вида, что я же его стащил у тебя.

Что же касается «Записок демона», то, по наведенным справкам, это страшная дрянь, словом, старинная драма с куплетами34.

53 Купи «Русский курьер» № 12 от среды 13 января и прочти про «Лили» на последней странице35.

Впрочем, так и быть, я великодушен и спишу, что говорится про чету Соколовых.

«Пальма первенства по праву принадлежит симпатичной и талантливой г-же З. С. С-вой, тонко и грациозно проведшей заглавную роль. Все музыкальные номера были исполнены замечательно изящно и вызвали единодушное одобрение…

Замечательно удачен и по крайне удачному и типическому гриму и по игре, лишенной всякого шаржа, был К. К. С-в в роли барона. Исполнитель, одаренный, бесспорно, крупным талантом, внес бездну юмора в исполнение своей роли».

Кокося

9*. И. Н. ЛЬВОВУ36

[8 апреля 1886 г. Москва]

Молодчинище!

Я послал тебе поздравительную телеграмму37, рассчитывая на то, что сдержишь свое намерение и согласно письму скоро будешь в Москве, но, увы, прошла неделя, а тебя все еще нет. Неужели ты будешь ждать государя в Спб. и не приедешь на Пасху в Белокаменную. Это было бы слишком большое свинство, тем более что в конце праздников состоится мой первый дебют в опере. Ученики Комиссаржевского устраивают в нашей зале спектакль, в котором я изображаю Мельника и Мефистофеля38.

Молодчинище! Приезжай посмотреть! Довольно тебе ухаживать за петербургскими дамами! У нас и в Москве этого добра много! Пиши, когда ты думаешь приехать.

Твой Кокося

10. Е. В. АЛЕКСЕЕВОЙ39

[До 16 июня 1886 г. Москва]

Милая мамочка!

Прошло около трех недель, как вы оставили Москву, но она долго не утешалась, продолжая как бы грустить об уехавших коренных москвичах; по крайней мере такой невыразимо скучный вид приняла она с тех пор, не 54 желая прекращать потоков слез проливного дождя. Было настолько холодно, что каждый бы, я уверен, с охотой надел теплое пальто, но молодые боялись прослыть неженками, старики боялись испугать лето. Откровенно говоря, мы с завистью подумывали о том, как вас греет теплый самарский луч солнца, как вас продувает прохладный ветерок, гуляющий по степям. Впрочем, не будем слишком плохого мнения о московском климате, который подарил нас в последние дни хорошей погодой. Жаль, если она не удержится. В общем, вы прекрасно сделали, что повезли Пашу в Самару, так как здесь он едва ли скоро бы поправился40, теперь же пройдет месяц, другой, и он удивит всех своей переменой. Ты, верно, ждешь от меня каких-нибудь новостей, но, увы, таковых нет: все так однообразно, монотонно, что не знаешь, о чем и писать. Ты, конечно, не поверишь, что я, за редкими исключениями, сижу по вечерам дома, где провожу время самым нелепым, самым глупым образом, валяясь по диванам или разгуливая по пустынным комнатам. С нетерпением ждешь вечернего чая, чтобы дать волю языку со словоохотливой Елисаветой Ивановной, однако и это не всегда удается, так как старушка меняет свое настроение подобно хамелеону и либо грустит, либо плачет до слез, смотря по известиям из Самары. Чтоб сделать неописанное удовольствие Елисавете Ивановне, я берусь за карты и начинаю раскладывать ее любимый пасьянс, гадая при этом на все могущие произойти случаи жизни, причем, если результат оказывается благополучным, она неподдельно, от души радуется и, наоборот, если пасьянс возвещает что-нибудь печальное, то она мешает противные карты и заставляет меня начинать сначала.

Обыкновенно гадание разрешается разными фокусами моего репертуара, которые нередко доходят до наивной простоты; так, например, недавно я взял одну кар ту, уверяя ее, что это целая колода. Она поверила и страшно изумилась, когда после слова «passez» у меня в руках осталась та же карта. Меня не на шутку занимает показывание фокусов, так что я, от нечего делать, заранее раскладываю карты и разные предметы по углам столовой, чтоб во время вечернего чая воспользоваться наивностью старушки. «И вот моя семейная идиллия!!!» Лишь только пробьет 12 час, все расходятся, и в доме водворяется мрачная тишина, нарушаемая грозным треском полов наверху. Таинственная тишина пустого дома невольно навевает какое-то неприятное чувство, пожалуй, 55 даже робость, так что малейший шум, заставляющий встрепенуться, — на самом деле [не] гипербола. Как раз мне пришлось недавно сделаться жертвой напрасного страха. Дело происходило в Троицын день, когда папаша был в Любимовке. Приехав домой в первом часу ночи, я отправился в свой кабинет, погасив газ на парадной и не притворив вплотную дверь на лестницу. Засветив спичку, мне прежде всего бросилось в глаза, что ставни моей комнаты не заперты, тем не менее я не обратил на это большого внимания и уселся в раздумье: что мне делать? Ложиться ли мне спать или лучше взяться за книгу, чтоб почитать час, другой? Спать мне положительно не хотелось, и я почувствовал себя в духе учить роль Анания из драмы «Горькая судьбина», которую мне придется играть будущей зимой41. Все располагало к выбранному мной занятию: тишина, ни одного людского уха кругом… Я принялся читать вслух ту сцену, где Ананий схватывает дубину, чтоб ею убить свою жену. Скоро я увлекся монологом и, вскочив, стал грозно расхаживать вокруг стула, который изображал мою благоверную. Я увлекся и, вероятно, громко орал и неистово жестикулировал, занося над спинкой стула обломок карандаша, который изображал тяжеловесную дубину.

Мое воображение разыгралось до того, что я забыл об открытых ставнях, не подумал также о том, что, верно, дворник неоднократно прикладывался к стеклу окна, чтоб убедиться: точно ли его барин сошел с ума?

Между тем я все продолжал свой монолог и уж дошел до страшного момента, когда я в последний раз взмахнул карандашом, чтоб им нанести смертельный удар моей супруге; но я как бы колеблюсь, не решаюсь на страшное убийство и замираю на мгновение с приподнятой рукой… Гробовое молчание… Вдруг я слышу: в соседней комнате как будто кто-то зевнул… Тут я на самом деле замер. Неужели, думалось мне, я разбудил своим криком Леона или Степана Васильевича; мне стало как-то конфузно… Опять кто-то зевнул, и очень крепко. Тут я убедился, что я не один, и опустился (не зная, что делать) на свою супругу, то есть кресло. Опять тишина убийственная, а потом какой-то шепот, треск, голоса вдали. Не могу я никак понять, с Улицы или сверху раздаются эти голоса! Батюшки! Кто-то спит! Ворочается! Но где? В спальне или в сестриной классной? Не могу разобрать, потому что дождик 56 так и бьет о стекла окна… Что-то упало?.. Прощай, бедный человек! Пропал я во цвете лет! Я, не вставая с места, глядел на дверь парадной, которая освещалась полосой света моей свечки… Что это — тень, или человек прошел по лестнице? Опять, третий… Вот история, думаю я. Тут трое… да человека два сопят в классной или спальне — пять человек, а я — один: ловко нагреют меня грешного! А тут, как назло, шаги на лестнице… Да, ходят, да и только. Словом, мое воображение разыгралось до того, что я всему бы поверил в эту минуту! Я делаю отчаянное движение и достаю персидский кинжал. Запираю дверь в классную и иду со свечкой в спальню — никого; в биллиардной, в спальне Юры — тоже никого. Стало быть, все пять в классной, там их засада. Приотворяю двери… слушаю… все молчат… А, примолкли, подлецы! Мне казалось, что с двух сторон стояли вооруженные мошенники, ждавшие с нетерпением моего входа, чтоб выпрыгнуть на меня из-за дверей. Нет! — думаю я себе. Я не дурак! Тут я распахнул сразу обе половинки двери, так что одна из ни ударилась обо что-то пустое — верно, об голову одного из негодяев — очень рад! В два прыжка влетев в комнату, я озираюсь, как дикая серна, ожидающая нападения со всех сторон. Все молчало! Кто это там на диване свернулся в комок? Нет, это плед. Осмотрев всю комнату, я не нашел никого, но тем не менее зевания и хрипения не прекращались. Меня возмущала эта таинственность и в то же время навевала непреодолимое желание поскорее прийти к какому-либо заключению. Будь что будет! Пан или пропал!.. Я решил идти по всем комнатам, наверх, словом, повсюду и стал готовиться к подобному подвигу. Так как более всего меня смущали двери, из которых свободно могли на меня напасть, то я благоразумно решил оградиться щитом; я взял его, посмотрев в раздумье на кольчугу. Опять что-то зашевелилось, упало… и смолкло на мгновение! Нет, довольно! Я узнаю, в чем дело! Ясно, что звуки долетали сверху. Я отворяю дверь в парадную, делаю два-три решительных шага. Ай!.. Ой! ой! ой! Вот она штука-то! Кто запрятался между столами на диване и выглядывает оттуда? Но что за странное лицо! Где же его нос? глаза? даже рта не разберешь. Он чем-то покрылся. Ничего, я его раскрою! Где же другие? Неужели они меня караулят сверху, с булыжниками в руках? Все равно, будь что будет! Я подошел решительным шагом, открыл плед, которым был 57 покрыт неизвестный. Передо мной лежал человек большого роста, лысый. Кто тут? «А!.. О!.. Константин Сергеевич?» — «А, Савелий Иванович!» Проклятье! Клянусь чем хочешь, мне было бы приятнее встретиться с самым лютым разбойником Чуркиным42, чем с ним! Куда девать кинжал и щит! А Савелий Иванович, как назло, протирает глаза и встает с дивана, поясняя, что он опоздал на поезд и остался ночевать в Москве. — «Да? Очень приятно! Как вы поживаете? Ложитесь, пожалуйста! Не беспокойтесь!» — бормотал я, совершенно уничтоженный этой встречей. Но вот он смотрит с недоумением на щит, кинжал… Надо ему пояснить, в чем дело, а то он догадается! Но что ему наврать? Тем не менее я заговорил: «А я вот возвращаюсь оттуда! Знаете, там!.. Ну, и вот купил… вот эти штуки. Смотрите, какая прелесть! Этот вот кинжал времен Филиппа Анжуйского, а вот это… это филистимлянская хорошая вещь, очень дорого заплатил! Ну, однако, прощайте, спите спокойно!» — «Нет! — возражает он. — Не спится что-то на новом месте». Ладно, думаю, а кто сопел за пятерых? Мы распростились, и все мне стало ясно: храпел — он, тени, бегавшие по лестнице, происходили от дворника, который ходил на улице мимо моего окна. Вот так влетел!43

Однако, усталый от треволнения, я заснул преспокойно, с сладкой перспективой, что на следующий день праздник и можно спать хоть до 12 часов. В последнем я не ошибся и проснулся как раз в это время. На дворе опять слякоть, гадость, благодаря которой папаня не выдержал в Любимовке и приехал в Москву. С этого дня дом немного оживился, и я стал не один. Сижу все время дома, даже больше, чем папаша, который в последнее время стал выезжать — в Любимовку, к Нюше; вчера, например, он был у Владимира Дмитриевича Коншина. Я последовал его примеру только два раза и был раз у Шидловских, другой — у Володи в Любимовке. Там я нашел всех в полном здравии. Паша — очень любезная хозяйка, так же как и Володя. Шура — шалит, Коля старается ему подражать и делает громадные успехи в бегании.

Я собрался ехать к Нюше, но в тот момент нагрянула к Володе греческая семья Милиоти44, так что я остался и выслушивал жалобы Константина Юрьевича о том, что у него нет аппетита. За все это время ему только раз захотелось есть, но Поля45, как назло, ему помешала. В бульоне он находит заднюю ногу мухи, и аппетит пропадает. 58 В другой раз ему подают перец, там он отыскивает мушиный глаз — опять проголодал. Все это он рассказывал, пока Володя наводил на него свой фотографический аппарат, но, как назло, тень от Константина Юрьевича носа портила все дело, и он тщетно вертел голову и вправо, и вверх, и вниз — ничего не помогало. В это время приехала Нюша, которая показалась мне молодцом. Она, ходит до сих пор, весела и смеется над своей круглотой46. Однако я слишком далеко уехал от Москвы, вернусь назад к папане.

Нельзя сказать, чтобы он хандрил. Особенно в последние дни — он шутит, хохочет над Елисаветой Ивановной и злоупотребляет твоим отсутствием, чтоб спать после обеда в самых невозможных позах. Я ему не мешаю, так как отлично понимаю всю прелесть этого сна. Папаня склоняется на наши увещания и, вероятно, в воскресенье отправится в Самару, где лично расскажет все, что я не успел досказать.

Следя за самарской корреспонденцией, я прочитывал твои письма к папаше. С особой горечью приходилось пробегать те строчки, в которых ты пишешь обо мне, или те, где ты советуешь папаше ездить к Володе, Нюше, но только не оставаться со мной. Вероятно, ты опасаешься вредного влияния с моей стороны. Я старался объяснить эти приписки твоими расстроенными нервами, так как иначе я не могу понять, чем я заслужил так больно режущие самолюбие приписки47.

Прощай, милая мамочка. Целую тебя.

К. Алексеев.

Поцелуй от меня Любу, Борю, Пашу, Маню, няню, Петра. Лидии Егоровне мой поклон. Не пиши ответа на это письмо, так как все равно все твои письма к папаше я читаю. Только не пиши в них того, чего я не заслужил.

Кокося

11*. Е. В. АЛЕКСЕЕВОЙ48

[18 июня 1886 г. Москва]

Милая мамочка!

Вчера получили мы твое письмо к папаше и, воспользовавшись его позволением, распечатали его. Найдя в нем рецепт и образец бумаги, я подумал, что первый, быть может, вам очень нужен, и поэтому сегодня выслал все 59 требуемое по почте прямо в Павловку. Пишу тебе об этом для того, чтобы ты знала, о какой посылке тебя уведомят из почтового учреждения.

Еще маленькое дело к папане, а именно: Чуваев смотрел битюгов и сказал, что он согласен дать за них 200 рублей в заезд или же 175 рублей деньгами после 5 июля. Соглашаться ли на его предложение и на какое именно? Попроси папаню дать ответ телеграммой, так как Чуваев ждет скорого ответа.

Погода испортилась. Дождик накрапывает поминутно, потом опять солнце проглянет ненадолго. Вечера страшно холодные. Скука неимоверная.

В воскресенье был в Любимовке с Шидловскими и с Данцигером. Мужская компания устроила колоссальную прогулку пешком: на хутора, на Звягино, в Ляствяно, на Мамонтовский полустанок, в Пушкино и домой; вечером ездили на лодке на фабрику. Я все время греб с Володей. Окончили вечер анекдотами и пением — прохохотали до четырех часов утра, так что я до сих пор не могу отдышаться от воскресенья. Данцигер совсем размяк.

Твой Кокося.

Целую тебя, папаню, Любу, Борю, Маню, Юру, Паву, няню, Петра. Лидии Егоровне поклон. Нюшу я не видал в Любимовке, но слышал от Андрюши, что она молодцом себя ведет. Панечка весела49.

12*. Е. В. АЛЕКСЕЕВОЙ50

[19 июня 1886 г. Москва]

Милая мамочка!

Вчера я писал, что выслал посылку с лекарством на Чарыковскую станцию, но оказалось, что на почте не приняли ее. Если вам нужна эта посылка, то вы можете при случае получить ее у Сапожникова, в Самаре, она выслана к нему.

Погода холодная. Вчера вечером было 5°, только. Зелень стала дряблая от холода.

Елисавета Ивановна и Ел. Мих.51 кланяются всем. Первая нашла себе, от скуки, новое занятие: по целым дням сидит у окна и смотрит, как общество ассенизации производит свои работы на дворе. Она находит это преинтересным и даже не смущается благоуханием. Вчера 60 за обедом она даже сострила на эту тему: «Настоящее, — сказала она, показав на суп и приготовленные кушанья, — будущее», — продолжала она, указывая на проезжавшие мимо окна бочки.

Ничего тебе не могу сообщить о Нюше, так как с воскресенья не был в Любимовке. Твое письмо, где ты пишешь о кормлении будущего ее чада, я отправил ей для прочтения.

Твой Кокося.

Целую всех, кого можно, кланяюсь тем, кого не могу целовать.

13*. К. К. АЛЬБРЕХТУ52

[4 августа 1886 г. Москва]

Уважаемый Константин Карлович!

Если бы Чичагов53 заехал к Вам в консерваторию, то прошу Вас передать следующие мои просьбы.

1. Попросите его поторопиться с окончательной отделкой залы.

2. Поскорее изготовить рисунок ширм, которые должны отделять оперный класс, а также рисунок решетки для хоров.

3. Попросите его назначить мне день, когда я бы мог повидаться с ним. Я могу заехать к нему на квартиру.

В предыдущие годы, помнится мне, в начале августа появились известия в газетах от консерватории. Ввиду того, что до сих пор их не было, я прошу Вас сделать распоряжение, чтобы через посредство газет объявить желающим поступить в консерваторию о дне приемных экзаменов и начале учения.

Заказаны ли билеты на симфонический концерт, а также канцелярские книги на будущий сезон?

С почтением К. Алексеев.

Консерваторский зал следует покрасить, но я не знаю, когда это сделать — теперь или после окончания устройства хоров? Самое красивое, по-моему, было бы окрасить зал в светло-голубой колорит (небесного цвета).

61 14. Н. К. ШЛЕЗИНГЕРУ54

[22 сентября 1886 г. Москва]

Милый Николашка!

Я очень жалел, что мне не пришлось переговорить с тобою вчера в церкви. К несчастью, сегодня я не могу видеться с тобой, так как по службе должен быть в театре, чтобы подносить венок Рубинштейну55. Завтра, во вторник, быть может, мне удастся освободиться и повидаться с тобой, но это не совсем верно, так как Мамонтов прислал мне особое приглашение на открытие своего театра56, и в видах той любезности, которую он оказал Русскому музыкальному обществу, мне, может быть, неудобно будет не поехать к нему. Что же касается до среды, то меня уведоми, где мы можем встретиться. Хочешь, я приеду к тебе, нет — жду тебя, хотя бы для ночевки.

Любящий тебя Кокося

15*. Е. В. АЛЕКСЕЕВОЙ57

[После 5 октября 1886 г. Москва]

Милая мамочка!

Я сознаю, что ты вправе сердиться на нас за то, что мы мало развлекаем тебя среди твоей скуки своими редкими письмами. Я каюсь и прошу твоего извинения, но вместе с тем я не могу дать обещание, что в будущем я исправлюсь и примусь за аккуратную переписку. Клянусь тебе, мамочка, что мне при всем ревностном желании не удается выбрать часа, чтоб побеседовать с тобой. Меня рвут на части, начиная с Русского музыкального общества и консерватории и кончая Музыкальным кружком и школами; что ни день, то заседание или составление годовых отчетов, сметы и тому подобная галиматья58. Если прибавить к этому уроки пения59, на которые я, конечно, не жалуюсь, то ты поймешь, насколько я занят. Конечно, можно было бы бросить уроки и найти время Для писем, но ты, вероятно, сама не захочешь, чтобы я отказался от своего двухлетнего труда и расстался со своей музыкой. К довершению сказанного, все это время я был один на фабрике, так как приказчик мой женился и выпросил себе небольшой отпуск. Тем не менее я буду караться каждый день писать тебе маленькие записочки, сообразуясь со свободным временем.

62 Жаль, что вас не было в Москве в течение прошлой недели, которая охарактеризовалась многочисленными встречами. Первая из них — торжественный прием Зины с Костенькой60. Мы их встречали на вокзале и при выходе из вагона пропели японскую песенку из «Микадо»61. Никто из молодых супругов ни на йоту не изменился; у Зины не заметно никаких приращений, так что появление ее в московском доме живо напомнило мне прежнее время, несмотря на то, что с Костей они держатся не как прежде, по-жениховски, нет, напротив, как ласковые супруги, говорят друг другу «ты». Я им делаю один важный упрек, это тот, что они плохо рассказывают о своей поездке, даже в описаниях «Микадо» они не были слишком щедры на слова и к негодованию Володи ограничились кратким обзором. Они сидят все время дома и, как и прежде, разыгрывают в четыре руки по двуручным партитурам. Диссонанс выходит страшный, но картина — умилительная.

Вторым торжеством был приезд папани62, которого мы встречали с новоприезжими супругами. Опять объятия, поцелуи, повторение заграничных рассказов с присоединением новых — ялтинских. Папаня отдохнул с дороги и теперь попал в свою обычную колею: после обеда пьет кофе и возится с внучатами, а потом иногда спит («неисправим, хоть брось!»), хотя последнее случается с ним реже. К сожалению, он принялся опять за свою глупейшую бухгалтерию и по вечерам просиживает за книгами.

Третьей эпохой было неожиданное появление Сисы63. Вот как это было: в прошлое воскресенье у меня было заседание общего собрания фонда, которое должно было начаться в 9 часов утра. Я с проклятьем на устах встал в 8 и к назначенному часу являюсь в консерваторию. Но моему товарищу по председательству не угодно было явиться вовремя, и заседание отложили до 10 часов. Ввиду того, что Кашкадамовы живут по соседству с консерваторией, я отправился к ним на этот промежуток, чтобы выпить кофе. Вхожу и спрашиваю про Федю. Мне говорят, что он нездоров и его нельзя видеть, но Сергей Алексеевич сейчас выйдут. Какой Сергей Алексеевич? Оказывается, настоящий Сис, к которому я и пустился бежать опрометью. Смотрю, он! Черный от загара, как голенище, с рыжей бородкой и постаревшим лицом. Опять рассказы, поцелуи, вопросы полились неудержимым потоком. Он очень изменился 63 нравственно и как будто бы боится за себя, или конфузится, вернее; вместе с тем он очень грустен.

Целую тебя тысячу раз, а также и Любу, Пашу, Маню, няню. Мой поклон Лидии Егоровне и Петру.

Преданный тебе сын Кокося

16. Е. В. АЛЕКСЕЕВОЙ64

10 окт. 1886 [Москва]

Добрая мамочка!

Сегодня у нас зима, не нынче-завтра поедем на санях. Снег разбросался по крышам, по деревьям, хрустит под ногами, в то время как зимний ветер сшибает с ног проходящих. Лошади спотыкаются и падают на мерзлую мостовую, отчего по всем улицам безобразие, крик, шум, руготня и никакого проезда. Словом, все старательно напоминает москвичам, что теплое время прошло и что настало время трескучих морозов, что хорошо быть в это время где-нибудь на юге, как, например, вы теперь. Смешно подумать, глядя на эти белые дома и улицы, что вы гуляете среди винограда и зелени. Так бы, кажется, и полетел туда, чтоб избавиться от московских холодов и хлопот. Так ознаменовался трижды торжественный сегодняшний день рождения и именин Зины и юбилея няни65. Жаль, что вас нет в Москве, — можно было бы отпраздновать сегодня с должным торжеством. Поздравляю тебя, милая мамочка, так точно как и Любу, Пашу и Маню, и крепко целую вас 3 000 раз, по тысяче на каждое из торжеств. Няне я собираюсь писать отдельно и надеюсь, что это мне удастся, пока же расцелуй ее за меня от всего сердца, вырази ей мою глубокую и дружескую благодарность за те бессонные ночи, слезы, лишения, наконец, преждевременную старость, которые, вырастив нас всех, неразрывно связаны с нашими отроческими годами. Скажи ей, что слишком трудно выразить словами то чувство благодарности, которое живет во мне, и то сознание ее подвига, которое рождается у меня при мысли о ней. Пушкин, несмотря на свою гениальность, долго не решался изобразить тип русской няни, находя его слишком трудным и сложным. Лишь после многих трудов и многих неудачных попыток ему удалось олицетворить этих необыкновенных женщин, которые способны забыть свою кровную семью, чтоб сродниться со своими воспитанниками, которые отымают у нее кровь, молодость 64 и здоровье. Пушкин научил меня, с каким уважением следует относиться к почтенному труду наших первых воспитательниц, и потому я вечно буду относиться с глубокой благодарностью к нашей родной няне. Если до настоящего времени я не выказывал на деле то, что я высказываю на словах, то это происходило потому, что для этого не представлялось случая, но, быть может, няня когда-нибудь захочет отдохнуть в своем хозяйстве, и тогда настанет очередь за нами, ее воспитанниками, которые не замедлят откликнуться своим сочувствием.

В заключение несколько слов о Юре. Ты, кажется, беспокоишься о его здоровье, тогда как на самом деле у него ничего нет, или, вернее, с ним случилось то, что было со мной при переходе из пятого в шестой класс. Так как это состояние свежо у меня в памяти, то я его опишу в нескольких словах: занятия идут плохо, надежда на переход ослабевает, а вместе с ней отходит и энергия. Книги валятся из рук, учение не остается в голове. Неотвязная мысль блуждает в голове вместе с вопросами: «что делать? неужели я останусь? не бросить ли все это? зачем учиться? что скажут папаня и маманя? я лентяй, ничего не делаю и т. д. и т. д.». Подобное нервное состояние влияет и на организм. Вот почему он и раскис. Следует его ободрить немного, отнюдь, впрочем, не допуская мысли, что он может бросить учение, так как в зрелых летах он будет жалеть о том, что не кончил курса гимназии, так же как я жалею об университете. Что за важность! Если не допустят до экзамена, в будущем году будет держать в провинции, хотя бы в Иваново-Вознесенске у Василия Ефимовича и Евгения Ивановича66. Вся его болезнь временная, и скоро она пройдет. Знаешь, Василий Ефимович женится.

Если бы ты слышала, как бедного Колю Алексеева ругают по Москве за ряды67 и отъезд из Москвы, который объяснили трусостью.

Я посылаю сегодня в Ялту две телеграммы, одну — тебе, другую — няне.

Целую тебя крепко, а также и Любу, Пашу, Машку-тонконогую и няню. Лидии Егоровне, Петру и всем остальным мой низкий поклон.

Твой Кокося

65 17. Е. В. АЛЕКСЕЕВОЙ68

11 октября 1886 [Москва]

Милая мамочка!

Вчерашнее семейное торжество прошло самым скромным образом. К обеду собрались: Нюша с Андрюшей и Сережа, который все время говорил о своих кокандских похождениях. Далее следовали обычные тосты, после которых все перешли в переход69. Во время кофе подъехали Шидловский и Данцигер с веером. Он ни днем ни ночью не расстается с этой японской принадлежностью и навострился в жонглировании до такой степени, что получил общее одобрение. К ужасу Шидловского, который всей душой возненавидел «Микадо», после кофе было решено начать первую спевку с участием кокандского баса, вновь по возвращении. Володя расцвел и с обычной энергией принялся за теноров, пустив немалое число колкостей по адресу ученых певцов. Данцигер, в виде личного одолжения для Володи, решил, что у него тенор, и принялся выводить высокие нотки, давился, кашлял, пыхтел, к общему смеху и оживлению. Спевка закончилась некоторыми номерами из репертуара Костеньки, которые он спел с особым старанием, рассмешивши до слез Шидловского. Тем не менее наш бассо-буфф остался недоволен своим голосом, который был слишком чист и мало трещал. Ввиду этого он извинился перед публикой, сказав, что он в голосе и поэтому не может петь.

Обратная противоположность с учеными певцами!

Настроившись на театральный лад, вся компания воспылала желанием посмотреть мой новый альбом70 и с этой целью направилась ко мне вниз. Альбом произвел должное впечатление, особенно своею массивностью. Толщина его 3 1/2 вершка, а вес около двух пудов. Сие остался у меня ночевать, и мы долго проговорили, так что я сегодня опоздал в контору.

Погода у нас отвратительная. Снег лежит. Ветер Дует. Хорошо, что Паши нет в Москве71.

Написал бы еще, но решительно некогда.

Прощай, целую тебя, Любу, Пашу, Маню, няню, всем остальным мой низкий поклон.

Твой Кокося

66 18. Е. В. АЛЕКСЕЕВОЙ72

14 октября [1886 г. Москва]

Дорогая мамочка!

Сейчас я послал тебе телеграмму, в которой поздравляю тебя с новорожденной73. Еще раз повторяю свое поздравление в этом письме. В Москве, по обыкновению, царит однообразие в такой степени, что не знаешь, какую тему следует выбрать, чтобы она хоть сколько-нибудь могла интересовать тебя. Дома все идет по-старому, хотя Юша перестает хандрить и занимается фотографией.

Аз, многогрешный раб, по-прежнему канителюсь с фабрикой, беспокоюсь с Русским музыкальным обществом, дела которого идут отвратительно. Мы серьезно рискуем прогореть в нынешнем году. Несмотря на то, что в эту субботу первое собрание, билетов продано вдвое меньше, чем в прошлом году. Сколько я ни думаю, ничего не могу сообразить такого, что бы поправило дело. Входил в соглашение с С. И. Мамонтовым, познакомился со всеми его итальянцами74, пригласив некоторых на участие в концертах, надеясь хотя вокальным элементом заинтересовать публику, но нет, не выгорает.

Ездил к А. Г. Рубинштейну спрашивать его совета, но и он не может объяснить причину охлаждения публики к Русскому музыкальному обществу. Кстати, расскажу тебе об этом посещении знаменитости.

Признаться сказать, я трусил, входя в его номер, надеясь найти грубого нахала, который с первого же слова привык ругаться с новыми знакомыми. Однако я ошибся, Рубинштейн был на этот раз в духе и весьма любезно принял меня. Он не забыл моего участия в похоронах брата и потому с первого же слова прозвал меня «печальным рыцарем»75.

Я просидел у него довольно долго. Он мне говорил про Санкт-петербургскую консерваторию, про свои новые оперы, которые он хочет писать. Я, со своей стороны, был настолько смел, что предложил ему прекрасную тему для оперы — «Песнь торжествующей любви» Тургенева, спросив его совета: можно ли сделать из этой темы хорошее либретто. Он вполне одобрил и, как кажется, заинтересовался76.

В воскресенье я должен был ехать в театр Мамонтова по делам Музыкального общества и пригласил с собой Сису, который уже четыре года не был в театре. Он 67 был ошеломлен, оглушен и ослеплен от блеска декораций, звука оркестра и хороших голосов77, так что на этот раз выказал себя совершенным дикарем.

Прощай, милая мамочка. Целую тебя, так точно как и Любу, Пашу, Маню, няню, Лидии Егоровне — мой низкий поклон, Петру — тоже.

Твой сын Кокося

19. К. К. АЛЬБРЕХТУ78

[10 ноября 1886 г. Москва]

Многоуважаемый Константин Карлович!

Обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой, в надежде, что Вы мне не откажете. Вот в чем дело. В воскресенье, в 8 часов вечера, назначен концерт в консерватории в пользу наших учениц. Вчера я отправился по знакомым с визитами, имея в виду распродать хотя сколько-нибудь билетов. Моя попытка оказалась неудачной, так как только трех я застал дома.

На этой неделе нет праздников, и мне не придется повторить своей поездки. Нельзя ли поручить некоторым надежным ученикам развезти, что ли, или раздать эти билеты. Я решительно не знаю, как это обыкновенно делается. Быть может, учителя помогут нам в этом деле.

Досадно, если любезное предложение Климентовой останется без удовлетворительных результатов79.

Посылаю на всякий случай:

20 билетов по 5 р. (красные)

50 билетов по 3 р. (голубые).

С почтением К. Алексеев.

Я задержал посланного до 1 1/4 часа.

К. А.

20. Н. К. ШЛЕЗИНГЕРУ80

12 дек. 86 [Москва]

Николашка!

Как ты там знаешь, но завтра ты должен приехать на наш концерт. Я получил от Арбенина несколько даровых билетов, из которых посылаю тебе один билет81.

68 Пророчество бедного Фифы сбывается. Был период, когда наш дом переполнился бутылочниками, потом немцами, теперь же является артистический период82. В самом деле, разве не интересно видеть папаню среди артистов. Он будет чудесен со своими воспоминаниями о «Бойких барынях»83 и других отживших водевилях, которые так крепко засели у него в памяти.

Надеюсь, что ты останешься ночевать и тем сдержишь твое давнишнее обещание.

Твой Кокося

21. Н. К. ШЛЕЗИНГЕРУ84

[До 11 февраля 1887 г. Москва]

Милый Шлезингер!

Не в службу, а в дружбу прошу тебя сделать мне маленькое одолжение. Ты видишь людей, бываешь на бирже, гуляешь по городу, поэтому, вероятно, ты встретишь хотя одного человека, знакомого с семейством барона Корфа85. Расспроси, что это за дом и порядочные ли это люди.

Дело в том, что у них в честь примирения дочерей с отцом устраивается спектакль, как кажется, с участием артистов Малого театра, так как барышня Корф служила там под фамилией Вронской86.

Меня приглашают туда играть на самых выгодных условиях: «когда хочу и какую пьесу хочу». Это мне весьма странно, так как не может быть, чтоб мной так дорожили как актером.

Этот Корф живет у Старого Пимена, недалеко от дома Н. С. Третьякова; от последнего я как-то слышал, что вблизи его есть дом, где сильно развита карточная игра. Уж не этот ли самый.

Прости, что я затрудняю своими просьбами.

Как только узнаешь, то напиши две строчки, так как я к воскресенью должен дать ответ.

Твой Коко.

Дочери Корфа учились в консерватории87.

69 22. И. Н. ЛЬВОВУ88

[13 июня 1887 г. Москва]

Молодчинище!

Удивляюсь твоей памяти, целую и благодарю за поздравление89, кроме того: так как мои письма не могут обойтись без извинений в задержке ответом, то и на этот раз я не могу изменить обыкновению и прошу простить за то, что долго не отвечал. Виною этому — мой катар, который заставляет меня ежедневно таскаться на дачу, чтоб пить воды. Поездки и разные скопляющиеся дела отнимают столько времени, что не хватает часов в сутки. Остается махнуть на тебя рукой, так как, очевидно, нечего и ожидать, чтобы ты скоро решился почтить нас своим посещением. Москва надоела! Вот уж подлинно: «как волка ни корми — он все в лес бежит». И не совестно тебе было не приехать на Пасху? Ты, должно быть, просто решился избегать всячески наших спектаклей; но на этот раз ты это сделал напрасно, так как, не хвастаясь, скажу, что спектакль был замечательно удачен. Лучшее доказательство тому то, что нам пришлось повторять «Микадо» четыре раза, при битком набитой зале совершенно незнакомой публики. Мало того: после спектакля большинство просило позволения вторично приехать смотреть тот же спектакль; также много было и таких, которые не пропустили ни одного раза.

Все пения были по два и по три раза повторяемы, овации и подношения — нескончаемые. Подтверждение моих слов ты найдешь в газетах («Московский листок» от 19 или 26 апреля90), где какой-то чудак без нашего позволения пустил целую хвалебную статью.

Этого мало: были запросы еще после первого спектакля от «Русских ведомостей» и немецких газет, редакторы которых хотели поместить свой отзыв, но папаня не изъявил согласия. Однако, как ни весело было время спектакля, но оно утомило всех и в особенности меня. Мои нервы расходились, и я рад, что теперь могу отдыхать по вечерам и вести самый правильный образ жизни. Вот мои занятия: 1) утренняя прогулка после вод, 2) поездка в Москву и контора, 3) 1 час пения, 4) остальное время — чтение запоем и с небывалым наслаждением. В 12 час. я уже сплю. Молодчинище, приезжай! Мы все по тебе соскучились! Напиши, когда думаешь быть в Москве.

Кокося.

70 Что у вас поделывает Мамонтовская опера91, ухаживал ли за Роллой?92 Я рекомендовал баритону Малинину обратиться к тебе, так как у него никого не было из знакомых в Харькове93. Был ли он у тебя?

23*. Н. К. ШЛЕЗИНГЕРУ

Авг. 17 1887 [Москва]

Николашка!

Пишу тебе, не зная, в Москве ты или нет. Дело в том, что мне бы хотелось побывать у тебя, но, понимая, что в твоем положении человек становится раздражительно-капризным, я боюсь попасть не вовремя.

Если ты находишься в таком настроении, что не ищешь одиночества, то черкни, я приеду к тебе завтра, во вторник, сегодня не могу, так как назначено заседание в консерватории, как долго оно продлится и когда начнется — не знаю.

Душой тебе преданный и любящий тебя Кокося

24. Н. К. ШЛЕЗИНГЕРУ94

[До 15 ноября 1887 г. Москва]

Николашка!

Не знаю, приехал ли ты или нет? Посылаю билет на наш спектакль в воскресенье, 15 ноября, ровно в 7 1/2 часов вечера в театре Мошнина95. Рядом с тобой сидят Перевощиков и Е. В. Шидловская. Перед отъездом твоим я не мог приехать к тебе (это было в субботу), так как у меня была репетиция в кружке. На следующий день была свадьба Федотова96 в 2 часа, и я опять не успел заехать к тебе. О том, как ты успешно разыграл испанца с гитарой и шпагой, я слышал от Перевощикова и порадовался за тебя.

Твой Кокося

25*. В. С. АЛЕКСЕЕВУ97

[7 июня 1888 г. Висячий хутор]

Володя!

В ожидании выхода мамани из Пашиной комнаты, для того чтобы забрать ее и влить ей чашку бульона, 71 берусь за перо и пишу тебе на первой попавшейся бумаге, чтоб представить тебе ту скучную обстановку, в которой мы теперь находимся. Порядочная дачка, довольно большая, с нелепым расположением комнат, из которых средняя отдана Паве. Таким образом, все остальные комнаты с той или другой стороны примыкают к его комнате. Это неудобство заставляет всех окружающих ходить тихо, разговаривать шепотом и предупреждать каждый малейший шум. Если прибавить к этому полумрак и изредка повторяющиеся жалобные, душу раздирающие стоны действительно несчастного страдальца больного, то получится приблизительная картина той грустной обстановки, в которой, по-видимому, нам придется прожить не один день, а может быть, по словам докторов, и не одну неделю. Это было бы ужасно не столько для больного, который, надо думать, находится в полусознательном положении, сколько для окружающих. Не думаю, чтобы папаня и маманя не сознавали безнадежного положения больного. Мало того, что они сознают его вполне, они примирились и с нетерпением ждут конца Пашиных и своих страданий. Маманя даже высказывает неоднократно жалобу на то, что доктора дают Паше мускус и другие оживляющие средства, когда таковые не ведут ни к чему другому, как только к продлению страдания больного. С папаней же я вел довольно хладнокровный разговор по поводу предстоящих похорон, и он не менее, чем маманя, приготовлен к печальному исходу Пашиной болезни. Правда, до нашего приезда у них вернулся луч надежды на выздоровление Паши, так как доктор из Казани имел глупость обнадежить их пустым упованием на то, что Пашина теперешняя болезнь вместе с параличом есть продукт нарыва, а не туберкулеза в мозгу. По словам профессора, последнее обстоятельство может подавать слабую надежду на выздоровление, и папаня с маманей стали веровать в него. Однако Шаталов, желая предупредить второе разочарование и не дать им укрепиться в этой несбыточной надежде, поспешил высказаться против мнения профессора и таким образом сначала пошатнул, а потом и совершенно уничтожил в них эту надежду. Маманя очень тихо поплакала, и дело ограничилось этим. Вообще маманю нельзя узнать, настолько она смирилась, научилась владеть собой и безропотно переносить все невзгоды. Надо видеть и слышать, с каким спокойствием и каким голосом она разговаривает с больным, 72 обращаясь с ним совершенно как с грудным ребенком, хотя Паша почти ничего не понимает из того, что ему говорят. Маманя необыкновенно тиха, кротка и покойна, и, право, недостает ей только сияния, чтобы назвать ее святой. Она до того смирилась, что стала слушаться убеждений, так, например, мы с Зинкой достигли того, что она закусила, согласилась скушать приготовленные ей кушанья. За сим выпила по нашей просьбе успокоительных капель и теперь даже улеглась спать. Зина последовала ее примеру и храпит на моей постели. Ее, бедняжку, придется будить, как только маманя проснется, и тогда мы с папаней уляжемся и захрапим. Зина отлично обходится с маманей, бодра и даже весела. Паше ее не показывают, но она изредка заходит в его комнату, так как это доставляет видимое удовольствие мамане. Я, в свою очередь, входил на минутку к Паве, но, каюсь, не мог долго оставаться там, мне слишком ясно вспомнился Фифа98. Однако не заключай из этого, что я раскис, напротив, теперь мои нервы совсем в порядке, и я не растеряюсь в серьезную минуту.

Папаня, по словам всех наших, был очень нехорош в прошлый четверг. Несколько оживился с получением телеграммы о нашем выезде и совершенно успокоился с нашим приездом. Он как ребенок обрадовался нам, растерялся, не знал, что говорить, и все крестился. Встреча без слез, конечно, не обошлась. Зина ушла тотчас с маманей. Я уселся в каком-то уголке с папаней. Он поминутно крестил меня, гладил по голове, брал руками за щеки и покрывал меня поцелуями, потом жал руку и со слезами повторял, что теперь он спокоен, тогда как в предыдущие дни переживал ужасные минуты и, главное, оттого, что никого из нас не было с ним. Приезд Зины произвел на него особое впечатление99, и он, упомянув ее имя, начинал усиленно креститься.

Меня сейчас оторвали от этого письма фальшивой тревогой: думали, что Паша отходит. Дали мускуса, и пульс опять восстановился. Сейчас я его разглядел при свете. Он удивительно похорошел. Розовые щеки, резкое очертание глаз и темные брови, но руки совершенно как у скелета. Должно быть, до утра не доживет100.

Перехожу к остальным обитателям Висячего хутора. Люба — очень похудела и побледнела, она, бедная, спит рядом с Пашей, стена об стену, и слышит каждый его тяжелый вздох. Хотя она не говорит, но я убежден, что она прислушивается к ним и не спит всю ночь. Надо ее 73 перевести куда-нибудь в другую комнату. Маня — не унывает, шалит, шумит — на полное негодование Лидии Егоровны, и хоть при ней и говорят о близкой кончине Павы, иго она не смущается этим. Хотя говорят, что до нашего приезда она трусила и плакала. Няня — как-то одеревенела и физически ослабла. Акулина исхудала и еще больше осунулась. Петра Егоровича не разберешь. Кажется, с ним перемены большой не произошло.

Папаня ужасно остался доволен. Шаталовым. Он не отходит от больного, сменив бедного и измученного до последней степени Николая Алек. Мусатова. Его узнать нельзя, до того он худ и бледен.

Опять прервали меня фальшивой тревогой. Паша стал очень часто дышать, бредить и ловить что-то в воздухе руками. Страшно смотреть! Спасибо Шаталову — его хладнокровие, спокойствие и уверенность невольно успокаивают нас всех.

Кстати. Сейчас по столу прополз какой-то жучок, и мне припомнился рассказанный мне эпизод с Пашей. Когда его привезли в Висячий хутор и уложили в постель, он вскрикнул, увидав клопа на подушке. Мамаша взяла клопа и вынесла показать остальным неприятную находку. Николай Алекс, предложил уверить Пашу, что это был не клоп, а соринка. Мамаша исполнила его совет, но получила от Паши такой ответ: «Ладно! Скажи доктору, что эта соринка — кусается».

Письмо выходит очень грустное и тяжелое, поэтому для конца расскажу комический эпизод с Борей. От Моршанска мы ехали в общем купе, со стульями, на пять персон. Нас было четверо, пятым же сел совсем юный мальчик — правовед. Весьма солидный молодой человек, длинный нос с пенсне, деловой вид, с толстой папиросой в зубах. На ночь он улегся как раз против Бори, который храпел во все носовые завертки и вообще держал себя неблаговоспитанно во сне. Мы трое не могли спать, так как, не получив известий из Самары, беспокоились в неизвестности. Ночь была теплая, и мы отворили окно. Молодой человек зашевелился и привстал спросонья. Думая, что ему холодно, я спросил, не беспокоит ли его отворенное окно. «Никого нет», — ответил он хриплым спящим голосом и клюнулся в подушку. Через несколько времени он опять поднялся и уставился на Борю. Вдруг он стал говорить несвязные слова и махать руками в то направление, где лежал Боря. «Вы 74 рожа, рожа, рожа», — заключил он. Борис приподнялся тоже спросонья с широко раскрытым ртом, посмотрел на своего визави и что-то промычал. Потом оба ткнулись в подушки и захрапели при взрыве нашего хохота. Прощай, Вовося, поклон Панечке и расцелуй всех детишек. Мамане Соколовой101 мой низкий поклон, так же как и Деконским. Папаня и маманя со слезами обнимают тебя, Панечку, детяшек, Зинку102 и низко кланяются новоприбывшим. Мы говорили папане о том, что ты стремился ехать сюда. Он вполне понимает, что ты не мог оставить конторы. В твоем участии они не сомневаются. Поцелуй Костеньку и поблагодари его за то, что он отпустил Зину. Без нее бы было скверно. Пускай он не беспокоится за нее. Она очень спокойна и теперь храпит и скрипит зубами на моей кровати, пока я пишу заключительные строки.

Костя

26*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ103

13 июля (25) 88 г. Vichy

Дорогие мои папаня и маманя!

Больше недели, и ни одного письма, не правда ли, как это нелюбезно! Каюсь и в будущем постараюсь загладить свою вину. Однако припомнил, где бы я мог найти время, чтобы писать вам. Ведь не в вагоне же, где так качает, не на станциях, где еще до полной остановки поезда кондуктор кричит: «En voitures, messieurs! En voitures! — свисток, и — maintenant c’est trop tard!..»31*. Где же — в Берлине, среди любезных немцев, или в Париже, среди этого водоворота, шума, гама, фейерверка — !!! O! non, par exemple32* — ! там двух слов не свяжешь. Мало того, очумев совершенно, я на вопрос portier в гостинице долго не мог вспомнить, как меня зовут, на вопрос же, кто я такой: поляк или русский, ответил, что поляк, так и слыл за поляка. В Виши, вот тут можно и должно писать, собраться с мыслями и, промелькнув, освежив в памяти все виденное и пережитое в течение истекшей недели, составить конспект нашего путешествия, или, вернее, краткий дневник. В самом деле, пускай эти письма к вам и заменят мне дневник 75 на память о нашем действительно приятном путешествии. Это время — одна из самых светлых точек моей жизни, и было бы грех не оставить каких-нибудь записок на память. Поэтому, пожалуйста, не рвите и не теряйте этих писем, по приезде я их скопирую.

Итак, я начинаю, усевшись в четвертом этаже на веранде, в 12 часов, среди палящего жара, в виду парка, откуда доносятся звуки несмолкающего оркестра и говора гуляющих весельчаков французов и француженок. Ветерок приятно продувает, голова свежа, на желудке легко, фантазия играет. Это ли не благоприятное условие для писания! Боюсь, как бы не впасть в поэзию, а чего доброго и в пафос. Нужды нет, вы простите. Прежде всего удержим несколько мысли, которые без узды, без системы летят все вперед, все дальше — вернем их назад, хоть на 3 июля, на московский Николаевский вокзал, и с быстротою курьерского поезда промелькнем первые, менее интересные дни путешествия от Москвы до Берлина. Впрочем, еще одно слово. Я разделяю свои записки на два разряда: одни — театральные заметки — в письмах к Володе или Паше104, Зине или Костеньке. Вы, как и остальные, я знаю, не прячете этих писем, и всякий, кто интересуется ими, может читать их, как будто я пишу к ним, лицам читающим. Специальных же писем каждому отдельно писать нет возможности, во-первых, потому, что, к несчастью, в сутках только 24 часа, даже и у нас за границей, во-вторых же, потому, что я именно за границей и тем более на водах. Надо пить воды, надо ходить, надо есть, лелеять свою утробу. Вечером надо идти в театр, оттого что тут играет Theo, тут играют первоклассные артисты, тут идет пьеса, похожая на «Nitouche»105, однако, chut! N’en parlons pas33*, чтобы с места, с первых же шагов не нарушить системы, по которой каждому впечатлению отведено свое место. Итак (в последний раз это «итак») —

От Москвы до Берлина
Глава I

Живая картина. Вокзал Николаевской железной дороги. Третий звонок, свисток кондуктора, ответ локомотива. Шум, крики последних пожеланий провожающих и между ними громче других выкрикивает свои последние наставления le beau Nicola34* Шлезингер, толстая 76 Сиса в сотый раз обнажает свою голову. Элегантный Кеппен нежно свидетельствует свое почтение, в то время как Степан Васильев106, очевидно, одуревший и совершенно перепутавший, что ему следует делать по приказу барина Константина Сергеевича, барина Юрия Сергеевича, барина Бориса Сергеевича, учителя Сергея Геннадиевича, наделивших его на прощание покорнейшими просьбами всевозможных сортов, — он беспомощно качает головой, потирает бородку и, вероятно, думает: «Когда же черт возьмет тебя!!»107 Электрическое освещение вокзала, мелькающие огоньки в окнах и шум удаляющегося поезда. Все это рисует картину отъезда в кругосветное путешествие — Кокоси Алексеева и Ко.

Но не забывайте, что поезд мчится вместе с часами — уж наруже темно, а в вагонах зажжены огни, и мы все развалились по четырем углам купе, давно уже мысленно перелетели за границу. Сергей Геннадиевич в пафосе: махает руками, выкрикивает французские слова, приходит в восторг оттого, что Юрино воспитание совершается сходно с методом англичан и вот, по окончании курса, он увидит западную цивилизацию, прогресс. Далее сознание своей собственной свободы, сознание того, что он, Сергей Геннадиевич, на некоторое время уже не чиновник, а rentier, доводит его до экзальтации. Мы вторим ему, тоже воодушевляемся, да и как же иначе — ведь перед нами два месяца свободы, масса впечатлений, — и мы уже готовы впасть в экзальтацию Сергея Геннадиевича, но мы еще не совсем расстались с Москвой, наши мысли еще блуждают между ею и границей. Да и Сергей Геннадиевич скоро притих, вспомнив предстоящее свидание с министром108, казенный фрак, который ехал с ним. Однако вот уже и Клин, постели готовы, и Борис уж храпит, мы тоже не медлим.

Просыпаемся на следующий день, сладкое сознание свободы после пробуждения и маленькая боль в правом боку. Что за история! Оказывается, что большая пачка денег, положенных мной в правый карман, надавила мне! Карман так отдувается, что наблюдательный мошенник не замедлит обратить на него внимание. В предупреждение несчастья я предпочел раздать деньги по рукам, оставив лишь свои деньги у себя и раздав данные папашей 3 000 — трем из спутников. Тут нет беды, напротив, это даже будет отчасти полезно для Юры и Бори, это их до некоторой степени приучит к самостоятельности. 77 Однако мы условились в том, чтобы с каждого потребовать отчет, и для лучшего контроля и даже экономии учредили товарищество, в котором каждый общий расход делится на четыре части. Представьте себе, что я разойдусь и захочу пить шампанское в 10 рублей бутылку, меня тотчас же сдержат мои компаньоны, или пайщики, и скажут: «Нет, mon cher35*, это нам невыгодно», и я не истрачу этих денег. Словом, видно было, что мы приближались к Берлину, где царит девиз — «экономия». И действительно мы не стояли на месте; вот уже Любань, а вот и Питер. Еще немного, и мы в гостинице «Франция». Сергей Геннадиевич уж во фраке и едет к министру. Не прошло и десяти минут, уж он возвращается и, к несчастью, с пустыми руками. Министр в отъезде и будет лишь через день. Вот мы и застряли в Питере.

И это не беда, свободному человеку везде хорошо, даже в сонном Питере. Не хороша наша столица зимой, летом же она совсем никуда не годится. На Невском ни души, разве пробежит изредка по улице с портфелем в руках чиновник с кувшинным рылом. Это нам не мешает в сотый раз смотреть город, чтобы показать его Боре. Опять Николаевский мост, дворцы, ресторан «Медведь», «Donon», Зоологический сад, гиппопотамы, которые выросли и пополнели с тех пор, как я их не видел (вот бы так пополнеть в Vichy!). На следующий день, то есть пятого, празднуем именины Сергея Геннадиевича, который обещает в ознаменование своего праздника сделать нам подарок. Придумывает подарок. Что бы такое? Прекрасно, он нам дарит по карточке с надписью какой-то знаменитой французской актрисы Deschamps, которую мы вечером смотрим в театре в «Кармен». Вечер настал, едем в театр, и выходит г-жа Deschamps. Лет ей 60 с хвостиком да пудов 10 весом… и мы добровольно отказываемся от подарка109. Однако министра все еще нет, и мы сидим в Питере. Осмотрели все, что стоило, едем с той же целью в Петергоф. Пароход, море — встреча с Саввой Ивановичем Мамонтовым, который возвращается из-за границы и дает нам всякие нужные сведения. «Нет худа без добра!»

Кокося.

Продолжение следует завтра. Теперь пора идти пить воды в три с половиной часа.

78 Целую крепко и непременно жду всех за границу. Нет слов сказать, как тут хорошо и здорово пожить некоторое время. Целую всех сестер и братьев, няню и т. д. Соколовым, Штекерам поклон, Елисавете Ивановне, Ел. Мих., Лидии Егоровне тоже —

от любящего вас сына Кокоси

27*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ110

27/15 июля 1888 г. 9 часов вечера. Виши

Продолжение

Вот мы уже в Петергофе, который по случаю скорого приезда сюда германского императора очень многолюден и оживлен111. Фонтаны и статуи блестят на солнце, желая поразить нас своею красотой, но, увы, они ошиблись в расчете. Или я очень пригляделся к Петергофу, или он в самом деле только пестр, но безвкусен.

Борис обозревал все с разинутым ртом и не выпускал из рук записной книжки. О, эти дневники! Благодаря им ничего не видишь в путешествии! Коляска с четырьмя компаньонами приближалась к домику Петра и остановилась здесь надолго; немудрено: Сергей Геннадиевич намерен писать драму на Петра, я мечтаю о том, чтобы сыграть эту драму. Вот почему мы засели в громадной столовой Петровского домика вокруг обеденного стола, средина которого проваливается вниз в кухню, откуда возвращается со всевозможными яствами. Всё фокусы Петра! Надо это принять к сведению! Вот уж мы сидим на балконе, над морем. Я рисую будущую декорацию драмы, Сергей Геннадиевич воодушевляется местом, размахивает руками, и через полчаса сюжет будущей исторической пьесы готов. Бог знает сколько бы времени мы еще воодушевлялись таким образом, если бы часы не напомнили нам, что пароход скоро отправляется назад. Как назло, на пути к пристани мы были задержаны процессией учениц Смольного института, которые возвращались в раззолоченных каретах после представления государыне. Нельзя было не исполнить родительского наставления. И мы в 8 глаз рассматривали, нет ли подходящих подруг жизни. Надо было выбрать двух: для меня одну (пока довольно) и одну для Юры. Но нет, par exemple! Если я когда-нибудь женюсь, то, конечно, не на княжне из Смольного института. 79 Бог с ними! Только задержали нас, и мы опоздали на пароход, не найдя ничего подходящего. В ожидании десятичасового парохода пришлось коротать время в ресторане. Но что до этого, мы народ свободный, куда нам спешить. Все к лучшему. Еще одним впечатлением больше. Ужин на берегу моря. Теплый вечер, луна и вкусный бифстек à la maitre d’hotel. И вот подкрепленные, хотя и усталые, мы едем в Питер. Прямо в гостиницу. Укладываем вещи, составляем маршрут, потому что нельзя же, наконец, предположить, что и завтра Сергей Геннадиевич не застанет министра. На этот раз мы не ошиблись, бумага получена, и ничто нас не задерживает в пресловутом Питере.

В 12 часов следующего дня мы трогаемся nach Wurstland36*. Я забыл своевременно предупредить, что в Бориске, очевидно, есть несколько жидовских капель крови, так как, получив свою долю денег, он задрожал над ними и до сих пор противится малейшим непроизводительным расходам. С какой стати тратить деньги на первый класс, когда так же скоро можно ехать во втором, — заладил он. Мы сдуру послушались и уселись во втором, рядом с двумя жидами, которые внимательно рассматривали нас. Мы боялись вынимать деньги для расчета за билеты и решили идти рассчитываться к m-me Meier.

Днем мы ехали отлично. Болтали, мечтали и почтительно разговаривали с нашим обер-кондуктором в золотых очках, который, оказавшись царским кондуктором, рассказал по этому поводу нам много небылиц. Все это очень смешно, но, к несчастью, ночью нам стало очень грустно, когда, развалившись на диване, утомленные от дороги, мы заметили, что половина нашего туловища с трудом укладывается на нем. К царскому обер-кондуктору — спасите! Будем благодарны! Но ведь он не простой кондуктор, и взяток не берет. Не угодно ли до границы взять дополнительные билеты первого класса? Вот тебе и экономия! Что делать — берем и переезжаем. Укладываемся. Все храпят. Я сижу и караулю. Через 2 часа бужу Сергея Геннадиевича, и мы меняемся. Но и тут диваны коротки, и я ни на минуту не могу заснуть, а надо бы, потому что, во-первых, устал, во-вторых, завтра в 6 часов утра граница и менять вагоны на немецкие, в которых тем более не заснешь. Таким образом мы подъехали к границе, а я ни минуты не заснул. 80 Голова трещит, злой, не в духе, а тут еще грубые таможенные чиновники пристают с табаком (я вез около 2 000 папирос). Надоели они мне: «Отстаньте, нет у меня ничего — 25 штук папирос, а не верите, так ищите». И так это я грозно сказал, что они отстали и навалились на Сергея Геннадиевича, который вез всего сотню. Взяли они у раба Божьего эту сотню, свешали ее и содрали с него марок 10. Сергей Геннадиевич хотел было рассердиться. Да на немецком языке не больно-то обругаешь, да и некогда — надо поскорее менять деньги. И тут пошла катавасия. Марки, рубли. Тому я должен марку, тому рубль, третьему пфенниг. Разбери тут что-нибудь! Да и опять-таки некогда разбирать, когда вам в первый раз подают milch Kaffee37*. Только, увы, это совсем не то, что венский. Русский человек ко всему привыкает, и я тотчас же с большой уверенностью заговорил по-немецки. Бориска, каналья, фыркнул и нашел, что надо было сказать не die, a das. Только спутал! Сам же ничего не говорит, все ко мне пристает: спроси то, спроси это. Сергей Геннадиевич не нуждается в моей помощи, но очень лаконичен. Сидит, сидит и вдруг закричит: «Helner!!!» Тот летит. «Thэ!»38* — и чай уж на столе.

Продолжение следует

Целую и поздравляю вас112, Вовосю, Пашу, Сашика, Коку и Мику, Любу, Машку-монашку113, няню, Елисавету Ивановну, Елену Михайловну, Лидию Егоровну, Петра, Акулину, и т. д. и т. д., да, забыл — Зинуху, Костеньку, Нюшу и Андрюшу.

Сегодня целый день вспоминал, что делается в Любимовке. Теперь, например, пока я вечером пишу письмо, вероятно, у Сапожниковых пускают ракеты114.

Крепко обнимаю. Ваш Кокося

28*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ115

28/16 июля 1888 г. Виши

Продолжение

Это письмо застает нас на самой границе между Вержболовым и Эйдкуненом, одной ногой на русской, другой — на германской земле. Отличное положение, 81 чтоб взглянуть направо и налево, сделать беспристрастное сравнение между нами и нашими аккуратными соседями. Налево — обширные поля, леса, прекрасные земли — словом, природа, простор и красота естественная, только где-то вдали блестит крест сельской церкви, и больше ни одного селения. Направо — пестрота. Белые двух-трехэтажные дома с красными крышами, расположенные рядом на всем пространстве, которое можно окинуть глазом. Каждая деревушка отделяется симметрично насаженной аллеей из пирамидальных тополей, широкие шоссе, мосты, железные дороги. Получается весьма пестрый вид, напоминающий собою многоузорный персидский ковер, сотканный старательною рукою труженика. Где же природа? Где леса? Чем дышать в этом скученном трудолюбивом муравейнике? Где же наконец простор, чтоб развернуться русскому человеку? Об нем не имеют понятия здесь, за границей. Обернись опять налево и простись с ним на два месяца. Что ж, на два, пожалуй даже на четыре — согласен, но не больше. Вот с каким чувством пересаживался я из русского вагона 1-го класса в немецкий — 2-го класса. Неужели в этом ужасном вагоне нас запрут на целый день? Теснота, духота, ни стать, ни сесть, а меня так клонит ко сну. Как не пожалеть об русских вагонах… об нашем царском обер-кондукторе! Наш новый обер-кондуктор хоть и не симпатичен, но любезен. Главный его недостаток, конечно, тот, что он не говорит по-русски. Многое бы мы ему сказали, но, увы, что делать! Меня конфузят мои компаньоны. Сергей Геннадиевич — слишком лаконичен. «Chaffner! — кричит он в окно… — Stantion?» — «Was beliebt?» — «Stantion? — настаивает Сергей Геннадиевич. — A, Stantion?» — «Durchaus, mein Herr». — «Wieviel?» — продолжает он допрос. — «Eine Minute»39*. Жди до следующей станции. Хоть бы поесть-то чего-нибудь дали. Что делать, в ожидании следующей станции сидим у окна и глядим на мелькающие города, деревушки, мосты. Сергей Геннадиевич расхаживает по вагону, махает руками, обещаясь разнести немцев в своих письмах116. Юша хохочет, сам не зная чему, потирает руки и твердит: «Хорошо, ей-богу, хорошо». Борис пишет, все время пишет! А я, о Господи, только бы мне заснуть с полчасика. Наконец станция. Опять по-немецки!

82 На этот раз я с меньшей уверенностью спрашиваю, что мне нужно, и кошусь на Бориску, который при виде моей озабоченной физиономии покатывается на стуле. Я еще больше конфужусь, а кельнер не может понять, что мне угодно. Картинка… В конце концов вместо цыпленка мне подают жареного голубя. Что делать, ем жареного голубя. Вдруг опять возглас: «Helner! — Тот летит. — Thé!» — И чай уже на столе. Сергей Геннадиевич доволен, что его понимают, и уверяет, что он лучше нас всех объясняется по-немецки. Таким образом мы приближались к Берлину; вчетвером в отдельном купе мы составляли наше маленькое русское царство. Как вдруг на одной из станций нас выгоняют из вагона и пересаживают в общий. Причина этому перегоревшая ось, а я только что начинал засыпать. Новый вагон нелепой конструкции был битком набит публикой. Устроившись еще менее удобно, чем в первом, мы все осовели и притихли в нетерпеливом ожидании Берлина. Один Сергей Геннадиевич не умолкал с своим немецким языком и заметно прогрессировал в нем, так как решался уже выпаливать целые фразы в несколько слов. Но и ему, как видно, прискучил этот колбасный язык, и он, придравшись к тому, что в вагоне ехал француз, пробует свои познания в другом, более ему известном языке — и начинает целую повесть: «Moi, à Paris… aller et dirai discour… étudiants. Tout de suete… телефон, tic, tic, tic… et… жандарм… de Кривоносов… avec moi promener Moscou»40*.

Наш сосед чуть не умер со смеху… и, захлебываясь, все твердил: «A! C’est trop fort!.. Allons donc»41* и т. д. Этот смех расслабил нас еще больше, и мы совершенно стихли. Я раскис, голова трещала, кружилась, словом, чувствовал себя отвратительно при въезде в Берлин. Вот уж мы поехали по крышам. Пошли одна за другой немецкие вывески; внизу разъезжали экипажи, хлопали бичи, шум, гам, треск, свистки встречных поездов и наконец — наш вокзал Friedrichstrasse. Вышли, я еле стою на ногах. Носильщик явился. Повел нас вниз, наверх через коридоры, переходы и наконец вывел на свежий воздух. Наконец-то мы в Берлине. В гостинице. Далеко это от Москвы.

Конец 1-й главы

83 Так как я кончаю главу на том, что чувствовал себя нехорошо, то для вашего успокоения на минуту нарушу систему и забегу вперед, то есть на следующий день. Выспавшись как следует, я на следующий день чувствовал себя чудесно.

Целую вас, дорогие мои папаня и маманя, — 1 000 раз, так точно как и братьев и сестер. Напишите строчку — едете вы за границу или нет. Пожалуйста, приезжайте во Францию, тут так уютно и хорошо. Папаня не любит переездов, пускай он приедет прямо на место и живет там все время. Удивительно отдыхаешь.

Ваш Кокося

29*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ117

1 августа / 19 июля [1888 г. Виши]

Продолжение. Берлин, глава II

Какое наслаждение вымыться и переодеться после дороги. Одно это восстановляет силы. И в самом деле это нас подкрепило. Разложившись и устроившись в своих двух комнатах гостиницы «Prinz Friedrich Karl» на Dorotheastrasse, мы вышли на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, но его не оказалось. Между высокими стенами берлинских домов дышат спертым, душным воздухом. Нужды нет, нам не мешало подвигаться после продолжительного сидения в вагоне. И вот, не скажу чтобы при блистательном освещении уличных фонарей, мы проходили узкие переулки, улицы, площади, желая без посторонней помощи выбраться на Unter den Linden. Однако, нет, пришлось остановить какого-то деликатного и худенького немчика, который при ясном небе шел с раскрытым зонтиком. Надо сознаться, что мы были поражены его любезностью. Он не только указал нам, куда идти, объяснив предварительно, какие замечательные постройки попадутся нам на пути (вероятно, для того, чтобы мы во тьме нощной рассмотрели их хорошенько), он даже вернулся и до первой улицы проводил нас сам. А между тем он не мог не догадаться, что мы русские. Стоило взглянуть на белую, московскую, фуражку Сергея Геннадиевича, прислушаться к нашему немецкому выговору, и он тотчас бы узнал врагов своего отечества. Это нас удивило, тем более что мы ждали Встретить в Берлине самых негостеприимных, несимпатичных жителей, какими они мне показались в первую 84 мою бытность там. Не знаю! Может быть, поездка германского императора в Россию была причиною тому, что мы с помощью любезности немчика так скоро добрались до Unter den Linden. Раз попавши вечером на Unter den Linden — легко догадаться, где мы очутились. Конечно, у Lauer’а — среди расфранченной массы сидящей публики. Сергей Геннадиевич и здесь, нисколько не стесняясь своей белой фуражкой, перестал стесняться и разговорился. Он уже совершенно уверенно кричит: «Helner! Thé!» — но его не оказалось и потому пришлось заменить его milch Kaffee. Мы сидели и наблюдали молча, так как наша разговорчивость исчезла от утомления с дороги, вдобавок у всех четверых приключилось расстройство от немецкой пищи. В свою очередь, и кофе пришелся нам на этот раз не по желудкам. Надо было отыскивать ресторан, чтобы проглотить хоть чашку бульона. Ярко освещенная вывеска на Unter den Linden, гласящая: «Restauration mit Garten» — приковала наше внимание, а слово Garten42* — окончательно разбило наше сомнение — и мы идем ужинать в саду. Жаль только, что в саду не оказалось ни одного дерева, но зато бульон и бифстек были очень вкусны; вдобавок мы ужинали под музыку, так как из третьего этажа ресторана доносились дребезжащие звуки плохенького свадебного оркестра. Какой-то немчик женился на какой-то немочке, и вот его закадычные друзья сделали жениху сюрприз и пригласили музыку, чтоб молодежь могла немного повеселиться. Herr такой-то hat viel ge-redet, a Herr такой-то hat Kolossale Witze gemacht43*. Было удивительно весело. Молодежь пела [нрзб.] и еще какую-то песенку, должно быть, [нрзб.] — очень сентиментальную — в честь невесты. Я не замедлил записать мотив этой нежной свадебной песни. Тем временем мы молча доканчивали ужин и под звуки музыки почувствовали всю свою усталость.

Расплатились, разложили на четыре части израсходованную сумму, направились в гостиницу, покрыли животики периной и захрапели так, как только умеет храпеть русский человек. Проснулись мы поздно, часов в 12, и долго не могли припомнить, где мы. Наконец догадались и улыбнулись при мысли, что перед нами два месяца свободы. Однако зачем терять даром время. 85 Поскорее одеться, да и смотреть город. Звоним — входит Hausdiener44* в зеленом фартуке. Но спросонья еще труднее говорить по-немецки, а надо было попросить вычистить платье, велеть вымыть грязное белье, вычистить сапоги. Все это нелегко выразить, когда еще мозги плохо работают, а язык заплетается. Словом, у меня вышло что-то куриозное: «Waschen Sie das Kleid und reichen Sie der, die, das waschen und putzen Sie die Stiefel!!!»45*. Понять было невозможно, и лакей стоял пораженный. Это было так ужасно сказано, что даже Борис окончательно проснулся и со смеха покатился на постели. Я рассердился на него и предоставил ему объясняться, если он думает, что он лучше моего сумеет это сделать. Он было раскатился, да и сбрендил. Лакей тоже ничего не понял, — и Борис замолк и стал писать дневник.

Положение становилось критическое и неловкое. Но вдруг отчаянный, но уверенный голос Сергея Геннадиевича из соседней комнаты устраивает все дела к общему благополучию. «Helner! — кричит он. — Kleid, Stiefel — пауза — und geben Sie mir… Thé!»46* — и лакей понял все, вычистил платье, помог умыться, так что во втором часу мы уже завтракали в ресторане на Unter den Linden. Время завтрака мы, кстати, употребили на то, чтобы уговорить Сергея Геннадиевича переменить свою фуражку на нечто более немецкое, и в конце концов он согласился и направляется после завтрака в шляпный магазин с намерением купить самый модный немецкий цилиндр. Оказалось, что таковой стоит 50 марок. Слишком дорого! Сергей Геннадиевич кончает на черном цилиндре, а Борис помечает в своем дневнике, что немецкие шляпы — дороги… После этого нанимается извозчик, и мы отправляемся в Паноптикум, где показываются куклы, или манекены, всех великих людей, начиная с древней эпохи до настоящего времени. Можете себе представить, каково же количество этих кукол, сколько времени мы потратили на осмотр и сколько страниц исписал Борис в своем дневнике?.. Лично я интересовался видеть вооружение рыцаря XIII века, но так как такового не оказалось, то я в ожидании других прекратил осмотр и уселся с пишущим Бориской за стол. Нас поражало очень то, что ходящая 86 публика принимала нас за истуканов и высказывала сомнение относительно нашей одушевленности. Наконец мы выбрались из Паноптикума — и очутились в Аквариуме, потом в Зоологическом саду и наконец — измученные и усталые — в своем номере в четвертом этаже. Время приближалось к театру. Вечер мы втроем с Юрой и Борей провели в Victoria-театре, в том самом, где дебютировала труппа Любимова. До сих пор карточки труппы с антрепренером и Щуровским во главе выставлены в фойе театра118.

Сергей Геннадиевич отправился в оперу слушать «Марту». Сойдясь вечером за ужином, мы высказали совершенно противоположные впечатления. Сергей Геннадиевич был в восторге, мы — бранились. На следующий день вечером мы выехали в Париж.

30*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ119

2 августа нового стиля [21 июля 1888 г. Виши]

Дорогие папочка и мамочка!

Напишите словечко о том, как вы себя чувствуете, хандрите вы или нет? Скоро ли вас ждать за границу?

Из Виши мы выезжаем через неделю в среду, то есть 9 августа нового стиля. Мы направляемся в Трувиль, где остановимся в гостинице «Les Roches Noires».

По моим соображениям, вчера был сороковой день по Паше. К несчастью, русской церкви не оказалось в Виши, и мы должны были удовольствоваться домашней молитвой по нашем бедном страдальце.

Что делает Машка-монашка и вся детская ватага?

Надеюсь, что папаня не ездит каждый день в город, а бедный Вовося, он отдувается за меня. Не знаю, как мне его и благодарить, если он изредка навещает фабрику. Скажи ему, что на днях я ему буду писать первое театральное письмо, но пока приходится все бранить, зато завтра, то есть в пятницу 3 августа120, мы смотрим приехавшую на один спектакль ЖЮДИК в «Нитушке»121. Вот Вовося будет ругаться из зависти. Ей, оказывается, 53 года122.

Целую всех братьев и сестер

ваш Кокося.

Поклон Елисавете Ивановне, Лидии Егоровне, Елене Михайловне, нянечку целую.

87 31*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ123

[4] 16 августа п. ст. [1888 г. Биарриц]

Дорогие мои папочка и мамочка! Большое тебе спасибо, мамочка, за твое милое письмо. Ты сама испытала и знаешь, какое наслаждение доставляет путешественникам всякая весточка из дома. Твое же письмо застало меня как раз в то время, когда на меня напала маленькая хандра, или вернее тоска по родине, и я с жадностью, несколько раз подряд, прочел твое милое письмо и поделился им с моими компаньонами. Из телеграмм вы знаете, что мы в чудном Биаррице, по письмам же я не добрался и до Парижа. Я уж угадываю, что вы меня браните за мою систему и последовательность, благодаря которым мне приходится описывать факты давно прошедшие, тогда как вас интересует время не столь отдаленное, то есть наше теперешнее житье. Я с вами готов согласиться, что письмо, приносящее вести прошлого, давно пережитого, теряет большую часть своего интереса и не удовлетворяет читающих. Не удовлетворяет оно уже потому, что, прочтя письмо, говоришь себе: «Все это прекрасно, там, допустим, в Берлине, они были веселы и здоровы, а теперь что с ними, может быть, они уж захворали с тех пор». Чтобы избежать этих сомнений и догадок относительно настоящего, я решаюсь изменить систему, и, откинув на время описание Парижа и Виши, — перелететь прямо в Биарриц. Описав наше здешнее житье по настоящий момент, я на будущее время в виде дневника буду излагать ежедневно дальнейшее наше пребывание в этом приморском земном раю… Итак:

Биарриц

Вследствие ли благотворного влияния вод, по другим ли причинам, не знаю, — я вместе с тремя компаньонами прекрасно, без всякой устали добрались из Виши в Биарриц. Чтобы не утомлять себя и не оставаться без сна, мы составили такого рода маршрут, по которому нам бы можно было ночевать не в ужасных заграничных вагонах, а в гостинице.

Так и было: выехав из Виши в 10 часов утра, мы проехали к 12 часам ночи расстояние до Бордо. Несмотря на палящее солнце, нам не было жарко в вагонах, мы были одни в купе, сидели без сюртуков, а южный ласкающий, приятный ветерок умерял духоту вагонов. 88 Прелестная дорога из Виши в Бордо. Станции все построены в лесках, в тени лимонных и красных дерев. Воздух удивительный, особенно вечером, при заходе солнца. Словом, это путешествие было очень приятно, и мы совершенно свежие добрались в Бордо. Но каково положение путешественников, в 1 час ночи приехавших в незнакомый пустынный город и тем более такой мрачный и несимпатичный, как Бордо! Темнота, узкие переулки, мрачные, черные фигуры испанцев и ни одного извозчика. Пришлось заплатить вдесятеро и взять целый омнибус, который и довез нас в какую-то мрачную испанскую гостиницу. Хозяин ее ловкий испанец и, надо ему отдать справедливость, умеет брать деньги с проезжающих. Он умеет это делать очень тонко, конфузит вас даже своею любезностью. Не уступает ему и его супруга! Прелестная испанка с черными глазами; в довершение же всего красавица горничная, тоже испанка — с кокетливой улыбкой и прелестными ручками. Она говорит такие комплименты и так очаровательна, что совестно дать ей только один франк на чай. Словом, нас испаночки пообчистили, и короткое пребывание в Бордо обошлось недешево, зато мы выспались прекрасно. На следующий день утром мы слегка осмотрели город, но он не стоит того, чтоб его описывать, — как и всякий портовый город.

Скорее следовало бы описать жительниц, восхитительных испанок, но на это у меня не хватит ни таланта, ни времени, и поэтому поедем прямо в Биарриц. Выехав из Бордо около часа дня, мы, так же как и накануне, очутились в отдельном купе и преудобно ехали весь день. К 8 часам вечера мы уже подъезжали к Биаррицу. На юге рано смеркается, так что было уже совершенно темно, когда мы уселись в экипаж и от станции направились в город, отстоящий на 4 или 6 км. Долго ехали мы длинной аллеей. Чудный воздух, звездное, безоблачное небо! Наконец потянулись фонари, длинные кривые улицы, вот и крутой спуск, внизу которого мы услышали в первый раз плеск волн и грозный, то утихающий, то усиливающийся гул океана. Морской воздух окружил нас, и мы упивались им. Тщетно пытались мы разглядеть море; кроме бьющейся о берег белой пены ничего нельзя было видеть впереди. Скорее в гостиницу, переодеваться и опять на берег моря — подышать этим чудным воздухом.

Оставив вещи в гостинице «Continental», наскоро умывшись, мы спешим на берег. Стоя около пенящихся 89 волн, нам страшно было подумать, что завтра придется лезть и погружаться в эти страшные волны. В ожидании ясе наступающего дня мы по обыкновению заканчиваем вечер в кафе, но на этот раз на берегу моря… На следующий день, едва протерев глаза, мы спешим увидать море и, к удивлению, оно не производит на нас большого впечатления, то есть, вернее, не производит впечатления страшного, каким оно нам показалось накануне. Волнение оказалось несильным, прибой незначительный. Маленькие ребятишки бегают по песку, не обращая никакого внимания на морские волны. Это нам придало храбрости, и мы решили сегодня же начать купание. Вопрос в костюмах. Но прежде чем купить их, надо узнать дозволенную форму, и вот мы идем на Grande plage47* смотреть, в каких костюмах купаются кавалеры. Костюмы оказались ужасными, уродливыми, так что я рассмеялся, представив свою долговязую фигуру в широких панталончиках по колена, в рубашечке с морским воротничком à l’enfant. Но об этом после, так как я вижу вдали купающихся испанок… Стремлюсь туда и ложусь на песок, как раз в том месте, где они проходят из моря. И что же, полное разочарование. Стоит хорошенькой испаночке или француженке надеть купальный костюм, и она перестает быть грациозной, неуклюже ступает по песку. А ноги, Боже мой, — больше, толстые! Неужели у всех дам такие ноги! Зачем же Пушкин воспевает красоту женских ножек? Если б я был женщиной, я бы не решился показываться в таком уродливом виде.

По правде сказать, я даже рассердился, потому что не скрываю — меня интересовали француженки с голенькими ножками. Обругался, повернулся и ушел. Как раз мне навстречу идет толстая кубышечка в простыне. Я слышу русскую речь. Всматриваюсь. M-me Харитоненко124. Уж и в платье-то она непривлекательна, а теперь… что такое! и не разберешь, знаете!!. Я даже сконфузился за нее и не поклонился. Невозможно же кланяться с такой женщиной. Не прошел я и 10 шагов, догоняя своих компаньонов, глядь: еще знакомый — скульптор Антокольский с дочкой. Э! да это недурно, Думаю я, мы здесь не соскучимся. Однако пора позаботиться о костюмах. Идем вчетвером искать магазины. Проходим улицу, другую, а навстречу нам то и дело попадаются одна, другая, третья красавица испанка. Я загляделся, да нет, думаю, надувают, это все кринолины 90 да корсеты, а надень на них морской костюм… и не влюбишься. Вот ты тут и женись после этого. Задерживают они нас только, не дают и магазина найти! Мы решили купить себе более человеческие костюмы. Я выбрал себе черный, collant48*, с красным кушаком и испанской круглой шапкой, блином. Юра с Борисом устроили себе какие-то цирковые костюмы, а Сергей Геннадиевич — простенький, экономический, то есть просто-напросто — московскую мягкую дорожную рубашку и полосатые панталончики. Провозились мы таким образом вплоть до завтрака. Идем в гостиницу, кушаем с аппетитом, желудок варит, чего же еще больше. После завтрака — в кафе, в тень, потому что нет возможности оставаться на солнце. Кафе переполнено народом, и наше появление производит некоторую сенсацию. Во-первых, потому, что мы новоприезжие, во-вторых, русские, большие, в испанских шляпах, а Юша так даже в белой, которая, правда, к нему очень идет. Кроме того, Сергей Геннадиевич появился в черном цилиндре и полной летней чесучовой паре. Это уж совсем новинка для французов. Нас с любопытством рассматривали, особенно, повторяю, когда услыхали русскую речь. Надо знать, что в настоящее время русский — считается особым chic’ом: во Франции нас удивительно любят125.

32. З. С. СОКОЛОВОЙ126

[Конец октября – начало ноября 1888 г. Москва]

Зинавиха!

Пишу тебе совершенно откровенно, почему бы я желал участия вашего в наших спектаклях.

1. Из всех артисток-любительниц, которых я перевидал, я знаю только тебя как очень талантливую, умеющую играть не тривиально, а грациозно, могущую справиться с ответственной ролью, умеющую поддержать тон и давать его тем лицам, с которыми ты играешь. Другой актрисы с этими достоинствами ни у нас, нигде нет. То же скажу и о Костеньке.

2. Участие наше в первом спектакле важно для меня (кроме того что вы хорошие исполнители) и в смысле рекламы. Ты не знаешь, насколько наши домашние 91 спектакли популярны. Лица, которые не были в наших спектаклях, слышали о нас и знают нас всех по именам. Например, Васильев — критик, Гольцев, который спрашивал про «Микадо», Котов [нрзб.]. Наша обстановка и роскошь настолько всем известны, что мое имя как заведующего сценой заставляет ожидать чего-то чудесного. Теперь представь, что наша труппа, настолько популярная (особенно среди артистов Малого театра, которые у нас членами), почти полным своим составом с первого же спектакля войдет в наше Общество и пополнится серьезными и избранными артистами. Вся та масса публики, которая перебывала у нас, будет в Обществе, и плюс те лица, которые слыхали о нас, но не могли пробраться в наш дом. Алекс. Влад.127 будет нашим всегдашним гостем, за ней потянутся Мамонтовы, Якунчиковы, Третьяковы, Сапожниковы, Кукины, Ценкеры, Штекеры и т. д. и т. д.

3. Наши спектакли у Красных ворот более не повторятся128 — разве не жаль из-за этого бросать столь хорошее, полезное и любимое дело, в котором мы сумели достичь блестящих результатов? Мы можем составить свою маленькую труппу, и я обещаюсь, что буду играть только с ней и нигде больше. В эту труппу войдут некоторые незнакомые лица. Но ведь и Костенька был когда-то нам незнаком, и мы дичились его. Вот эта труппа. Зина (драматические роли), Нюша (grande dame и на роли героинь александровских пьес129). Панечка и Перевощикова (ingénue). Алянчикова и Юлия Константиновна130 (старухи), Федотов, Слевицкий (самаринские роли131). Костенька, Алекс. Павл.132, Котов и Вонсяцкий (который был у меня и будет играть) — комики и простаки. Юша (натаскивать на решимовские роли133), Куманин — хлыщей, я — драматические роли. Остаются в резерве еще Погожев (бывший директор театров134), Третьяков, Шенберг. Труппа хоть куда. Люди порядочные, относящиеся серьезно и не тривиальные любители. Остальное доскажу при свидании.

Твой Костя.

Зинавиха, если сегодня не приедете, не беда — тем более что из дам никого не будет: Перевощикова приезжает из Петербурга завтра, Алянчикова — в понедельник. Напиши во всяком случае сегодня, будете вы играть или нет — мне надо дать ответ вечером.

Костя.

92 Еще, забыл: если вы будете играть во втором спектакле, это уже не то. Надо начать с места в карьер. О первом спектакле будут много говорить, а не о втором. Кроме того, наше дело поставлено так, что если мы с первого раза сумеем показать публике все наши силы — дело пойдет, если же нет — первый спектакль провалит все дело135.

33. З. С. СОКОЛОВОЙ136

[Начало ноября 1888 г. Москва]

Милая Зинуха!

Спасибо тебе за твое милое письмо и за согласие. Прости, что не мог ответить тебе тотчас же. Пока ничего не выяснено относительно пьес. Знаю одно: «Село Степанчиково» пойдет во втором спектакле137. В первом не нашли удобным его играть, так как Драматическое общество должно открыться произведениями классических сценических авторов. Вероятно, «Жоржа Дандена» не минуем138, по крайней мере до сих пор ничего подходящего не вспоминаем. Отчего бы тебе не попробовать роль на репетициях, так же как и Костеньке? Это тебя и Костеньку ни к чему не обязывает. Сегодня у нас первая репетиция «Рыцаря» — приезжайте, если можете, переговорим лично. Выяснилось, что в наших спектаклях недостающие роли будут играть артисты Малого театра139.

Целую всех. Ваш Кокося

34*. Н. К. ШЛЕЗИНГЕРУ140

18 нояб. 88 [Москва]

Шлезингер!

В субботу у нас обед, как было в первый раз141, то есть с музыкой, чтением, пением и танцами. Приезжай, если хочешь. Подробности в «Русских ведомостях»142. Посылаю тебе 3 контрамарки. Если таковых окажется мало, то при входе я запишу твоих знакомых. Подписка прекращается сегодня вечером.

Твой К. Алексеев

93 35. С. В. ФЛЕРОВУ143

[16 февраля 1889 г. Москва]

Многоуважаемый Сергей Васильевич,

вчера я не был в Обществе, так что Ваше письмо попало ко мне только сегодня. Я собирался заехать к Вам к 4 часам, зная, что в это время можно Вас застать, но внезапно назначенная репетиция, по случаю заболевшей актрисы, играющей одну из ролей сегодняшнего спектакля, расстроила мое намерение, и я принужден, чтобы не задержать Вас ответом, написать Вам настоящее письмо.

Вот что предполагается на нашем балу144. В первой зале, где находится контроль и Симфоническое собрание, будет поставлен букет из искусственных цветов вышиной 1 1/2 сажен и 1 сажень в диаметре; продажа в костюмах Ватто программ, цветов.

В следующей комнате павильон литературы145; полураскрытый том книги, громадная чернильница с пером — продажа книг и брошюр от Вольфа и Готье. М. А. Дурново в костюме старухи-литературы.

3-я комната (Екатерининская).

Японская декорация (все участвующие в недавно игранной у нас пьесе «Микадо»). Продажа японских вещей и духов от Бодри и Брокара. Декорация Коровина. В следующей комнате: мрачная картина «Царство леших». Избушка на курьих ножках, совы, змеи, лешие, грибы и пр. страсти146.

В большой Колонной зале по четырем углам со следующей декорацией «Малороссийский базар» работы Наврозова по рисункам Богатова, продажа художественных произведений членов Общества. Напротив — кавказская декорация Наврозова по рисункам Морозова147. Здесь компания грузин продает фрукты и кавказские безделушки. Следующие две декорации работы Коровина. Одна изображает зиму — копия с рисунка, сделанного Васнецовым для «Снегурочки». Берендейки — наши ученицы и члены Общества — продают в костюмах, уступленных С. И. Мамонтовым148, мороженое. Напротив этой декорации сад XVIII века, где в соответствующих костюмах компания В. И. Фирсановой продает шампанское и цветы. В круглой комнате — фонтан из духов. В 12 час. по всем залам предполагается шествие жюри с герольдами во главе и подношение премий.

94 Для более подробных сведений заеду к Вам завтра или постараюсь прислать кого-нибудь сегодня, пока же принужден оборвать мое письмо, так как спешу в театр.

С глубоким почтением готовый к услугам К. Алексеев

36. В. Д. ПОЛЕНОВУ149

2 мая 89 г. [Москва]

Многоуважаемый Василий Дмитриевич!

Спешу выразить искренние сожаления по поводу Вашего отказа от должности члена правления нашего Общества и утешаю себя надеждой, что в будущем году Ваше здоровье поправится настолько, что Вы не откажетесь снова принять эту должность150. Пока же позвольте нам рассчитывать на то, что в случае надобности Вы не лишите нас своих советов, которыми мы очень дорожим. Прошу Вас взять на себя труд передать мой низкий поклон Вашей супруге от глубоко уважающего Вас

К. Алексеева.

P. S. Вложенные в письмо ср. [серебром] 25, членский взнос, получил.

К. Алексеев

37. М. П. ЛИЛИНОЙ151

[10 мая 1889 г. Москва]

Фуфинька!

Жду Вашей телеграммы, а Вы забыли и думать обо мне. Мое сердце в десять раз больше, чем вчера. Удивительно, что со мной творится. Заснул вчера в 5 часов с Вашей карточкой в руке и с зажженной свечой. Проснулся в 9 и расхохотался, вспомнив, как Вы вчера смеялись, когда я рассказывал уж не помню что. Мне ужасно понравилось, как Вы смеялись. Пыхтел, пыхтел, но заснуть не мог, все из-за Вас. (Не могу писать на «вы», не взыщите.) Мне представлялось, что хорошо бы было полететь на воздушном шаре в гамаке под ним. Какая чушь лезет в голову, но мне не стыдно ее говорить.

В 10 1/2 часов я встал, и к родителям. Трогательная сцена. На этот раз папаня, очевидно, был не в красноречивом расположении духа, тем не менее счел не лишним 95 указать на тяжелые стороны брака. Это обязанность отца, сказал он, ужасно довольный. Его ужасно порадовала новость, а мне стало досадно, что все идет как по маслу. Мне все-таки хочется увезти тебя. Придраться бы к чему-нибудь, да и поссориться.

В заключение папаня поручил мне поцеловать тебя от него, но вспомнив, что по этикету целоваться рано, просил поцеловать руку. Как ты думаешь, целовать ли руку или в губки бантиком… (по-моему, у тебя губки бантиком). Кажется, я этого не говорил ни разу!

Долго ждал маманю. Наконец дождался и пролил слезы умиления. Сцена была трогательная. Тут я не выдержал и показал все твои карточки. Нашли, что ты на карточках красавица и немного прикрашена. Стало быть, в жизни ты только хорошенькая, а, по-моему, у тебя просто глупая мордочка.

На фабрике, представь себе, не так скучно, как я думал. Но мне как-то совестно и я краснею, думая, что все догадываются, в чем дело. Палец о палец не ударил, хоть дела много. Старик бухгалтер злится, а я его поддразниваю нарочно. Так, например, в черновом журнале нарисовал дерево с скамейкой — красным карандашом. Потом написал, что получил от какого-то маленького покупателя 100 000 рублей и зачеркнул все это синим карандашом. Он ужасный чистоплюй и хочет переписывать весь журнал сначала. На здоровье, если не лень.

Дошло до того, что надо было обругать мастера за пьянство. Просили, чтоб я его вызвал и разыграл трагическую сцену. Я был уверен, что расхохочусь, и поэтому не решился вызвать, отложив до завтра. Если ты меня очень просишь — я его прощу, а нет — так изругаю. Посмотрим, какое у тебя сердце, доброе или нет.

Да! Еще курьез. Старуха Акулина, горничная, совсем обтрепалась, подсматривая в замочные скважины, что я делаю, вставая. Я подкрался, быстро отворил дверь и прямо по лбу49*. Потом открыл ящик тумбочки. Положил под бумажник три карточки Дон Жуана152, заметив, в каком порядке они лежат, и вышел. Вернувшись — карточки оказались перетасованными.

Боюсь перечитывать, так все это глупо.

В 3 1/2 постараюсь быть.

Твой Кокося

96 38. Н. К. ШЛЕЗИНГЕРУ153

[До 11 мая 1889 г. Москва]

Николашка,

спешу как с лучшим моим другом поделиться с тобою своей радостью, которая, кажется, будет тебе неприятна. Я, против твоего желания, женюсь на М. П. Перевощиковой и влюблен в нее до чертиков. Когда ты узнаешь ее поближе, то поймешь, оценишь и полюбишь. Пока же придержи язык, так как мы еще не объявлены.

Кокося

39. М. П. ЛИЛИНОЙ154

[11 мая 1889 г. Москва]

Глубокоуважаемая Мария Петровна!

Опять мало спал и лег в пятом часу, потому что папаня меня изловил по приезде домой и два часа выбивал из меня толк. Я только понял одно, что родители поручили, меня спросить у Вас, многоуважаемая Мария Петровна и у таковой же Вашей мамаши, удобно ли Вам будет, если мои старики приедут в субботу — между двумя и четырьмя часами. Если это время не удобно, то они просят назначить то, которое Вам подойдет. «Отелло» не идет, как оказалось, и я очень рад. Что бы такое учинить, подумайте. Сердится ли маманя за вчерашнее?

Я сегодня зелен, но весел, как третьего дня. Сделался удивительно трогательным. Меня до слез умиляет та радость, с которой тебя принимают в семью. Одно меня мучит: зачем я иногда бранил брата и сестер, которые, оказывается, страшно меня любят. Старший брат во мне души не чает и чуть ли не возвел меня в свой идеал. Он говорит, что хоть и не знает тебя, но любит за то, что ты меня полюбила. Тут моя сентиментальность выходит наружу и я умиляюсь.

Маманя уверяет, что по этикету допустимо, чтобы ты приехала гостить на дачу к нам до свадьбы, раз что в доме есть Люба, незамужняя сестра. Как взглянет на это твоя маманя. Вот было бы хорошо!

Сегодня как-то особенно мне легко на душе. Если бы не155… Я все думаю, как бы повернуть эту глупость и придать ей смешной оттенок. Из кожи буду лезть, а уж рассмешу тебя сегодня.

97 Кончаю, так как посланный не может больше ждать. Жду письма.

Сегодня могу опоздать, так как перед тем, как ехать к вам, должен быть по соседству у головихи156, которая непременно желает меня благословить.

С истинным почтением К. Алексеев

40. К. К. И З. С. СОКОЛОВЫМ157

[До 12 мая 1889 г. Москва]

Костенька и Зинавиха!

Жаль, что не могу лично сообщить вам свою радостную новость, но, уверенный в том, что вы примете ее за шутку, если не услышите от меня подтверждения, я спешу уверить вас, что я влюблен и женюсь на Перевощиковой, конечно, главным образом для того, чтобы заручиться актрисой для нашей труппы.

Ваш Кокося

41. М. П. ЛИЛИНОЙ158

[12 мая 1889 г. Москва]

Муся!

Как скучно, Боже мой, как скучно сидеть в душной конторе. Я потерял всякую способность к деятельности. Работа валится из рук и представляется скучным препятствием к достижению вечернего блаженства.

Сегодня я, как ты видишь, в минорном настроении, но и этот минорный тон сладкий и звучный. Вот что я чувствую. Прежде всего физическую усталость и головную боль. (Зелен я, как смерть, так что все подхожу к зеркалу и удивляюсь твоему вкусу.) Порыв к школьничеству несколько утих, и я спокоен и главное, что меня радует: уверен. Это чудное настроение. Я глубоко стал верить и в тебя, и в себя. От вчерашнего нашего райского вечера у меня нарисовалось в памяти художественное впечатление. Знаешь, что мне больше всего понравилось. Наш взаимный, бессловесный взгляд, один стоивший любовного бреда вчерашнего вечера. В эту минуту, когда я смотрел на тебя, в то время, как ты лежала головкой до подушки, я был Ромео, ты — Джульетта, способные на все, по крайней мере, я был таковым. Рядом с этим воспоминанием 98 мной овладевает грусть, когда я вспоминаю твои слова: «Представьте, что мы видимся в последний раз», а дальше твои боли сердца. Они меня начинают серьезно мучить. Успокой меня, поговори как-нибудь с доктором и передай мне буквально все, что он скажет. Ты сделаешь это, если я тебя очень попрошу?

Да, папаня с маманей приедут к вам, вероятно, в субботу для того, чтобы звать вас в понедельник (день рождения отца) к нам. Ты хотела быть в сером платье, и мне было бы это очень приятно. Быть может, к понедельнику успели бы сделать. Не сомневаясь в том, что ты моя и что мы настолько близки друг другу, что можем говорить без утайки все, не стесняясь в выражениях, я, не боясь, предлагаю тебе следующее. Закажи это платье и переплати за спешку, с которой оно будет делаться, а что нужно — возьми у меня. Знаешь, мне даже приятно писать тебе это. Приятно, потому что делаю это легко и без стеснения прикасаюсь к своим самым чувствительным струнам, из-за которых до сего времени прожил сиротой.

Нет сомнения, что ты меня излечила. Вот отчего мне стало невыносимо быть одному, и я дошел до того, что целую твои портреты, по утрам и вечерам здороваюсь с ними и прощаюсь, словно институтка. Вероятно, я всю жизнь буду так. Без тебя апатичный, как был раньше. При тебе школьник, каким был все эти дни.

Об нашей свадьбе начинают говорить в городе. Сегодня я объявил об этом своему Лепорелло — Петру, лакею. Подробности расскажу лично. Пока посылаю письмо Штекера159. Боюсь, что раньше 4 1/2 не выберусь из конторы. Если опоздаю, отдери меня за уши и посильнее, но не беспокойся и не перетолковывай его иначе. Будь такой же, как и я, уверенной. Это хорошо, и забудь непременно об докторе Лаврове и его жене. Меня еще рано мучить.

Твой Ромео Кокося

42*. М. П. ЛИЛИНОЙ160

[13 мая 1889 г. Москва]

Маруська!

Боюсь, что ты беспокоишься после вчерашнего разговора и от ожидания родителей. Последствий разговора — никаких, напротив, мне приятно, что наконец все выяснилось и ты подаешь надежды на откровенность.

99 Против ожидания, я даже не ревел сегодня. Что же касается родителей, то все обстоит благополучно. Мамане ты очень понравилась, особенно твоей конфузливостью. Узнав же, что ты меня везешь сегодня в церковь, родители пришли в восторг. Виделся с братом, он ревел от радости, как ребенок, и целовал у меня руки. До того я тронут любовью всех ко мне.

Прилагаю записку моей бывшей воспитательницы161.

Твой Большой162

43*. М. П. ЛИЛИНОЙ163

[16 мая 1889 г. Москва]

Маруська!

Спал хорошо. Проснулся поздно и чувствовал себя как будто уже женатым. Вероятно потому, что вся обстановка напоминала мне о твоем вчерашнем посещении. Сегодняшняя разлука представляется мне маленьким путешествием на Кавказ, куда я удеру, если ты меня будешь плохо любить.

Теперь об деле.

Вчера, прощаясь со мной, Шлезингер расспрашивал про сегодняшнее благословение. Рядом стоял Данцигер. Я по наивности спросил его, будет ли и он, но его не приглашали, и ввиду приглашения Шлезингера это его, как видно, обидело. Он меня очень любит, мне бы не хотелось его обижать. Если почему-либо вам не хочется, чтоб и он приехал, то пошли ему телеграмму так, чтобы она запоздала приглашением. Он поймет, что вышло недоразумение, но что было желание его пригласить. Я же напишу ему письмо от себя. Если же Твои не прочь его позвать, то пошли записочку с моим посланием. Я вчера хотел поговорить с тобой об этом, но, конечно, забыл.

Как хорошо будет в четверг164. Спешу; в самых коротких словах определяю, что чувствую. Люблю до сумасшествия и навсегда

твой Костя.

Адрес Данцигера: Ильинка. Контора биржевого нотариуса Данцигера, д. Купеческого общества (до 5 часов) или Долгоруковская ул., д. Четверикова.

100 44*. М. П. ЛИЛИНОЙ165

[После 30 мая 1889 г. Москва]

Маруська!

Спасибо за телеграмму. Чтоб успокоить тебя насчет здоровья, пишу тебе письмо. Спал я много, часов девять, и хорошо, но все-таки не выспался и клюю носом, сидя в конторе. Поэтому я дряхл и вял. Катар пока не прошел, так что с сегодняшнего дня посадил себя на диету. Серьезного, слава Богу, ничего нет и, если удастся сегодня выспаться, то завтра буду здоров.

Завтра едем в Любимовку в 5 часов 25 минут, если на то последует разрешение мамани. Несмотря на нездоровье, люблю тебя, как дай Бог всякому здоровому, и жду с нетерпением 4-х часов, чтобы катить к вам. Пока не получал уведомления о заседании и потому могу и забыть о нем. Может быть, его совсем и не будет. В свою очередь, беспокоюсь о тебе, хоть ты и пишешь, что здорова, но, вероятно, недоспала, так как тебя, бедняжку, подняли рано.

Целую без конца, твой на веки веков

Кокося-Кислый

45*. М. П. ЛИЛИНОЙ166

[1 июля 1889 г. Любимовка]

Маруська!

Жив, здоров и довольно бодр. Уставлял иллюминацию, рассматривал маманины покупки и вечером пил чай у Соколовых. Ложусь спать в 12 часов. Как ты? Не забудь прислать телеграмму о твоем здоровье. Напиши, как ты себя чувствуешь, хорошо ли спала и не скучаешь ли; меня все это беспокоит. Напиши также, приезжать мне завтра или нет. Не забывай, если приеду, то скоро не выгонишь.

Целую крепко и несчетно.

Поцелуй и маму.

46. М. П. ЛИЛИНОЙ167

[До 5 июля 1889 г. Москва]

Маруська!

Никогда я тебя так не любил, как сегодня. Вчерашний день оставил такое чудное впечатление, что я готов молиться на тебя. Теперь я не сомневаюсь, что мы рождены 101 друг для друга. Прежде я только надеялся на это, но вчера я это почувствовал сердцем и проверил умом. Кажется, ты ничего особенно умного не сказала мне, но несколько твоих фраз до того определили мне как твою чуткость, так и простоту взгляда на жизнь, естественность ума, свойственную только хорошим и сердечным женщинам. Такие женщины — мой идеал, и кроме них никто не может нравственно действовать на меня с такою силою, как они. Я готов верить, что, независимо от самой себя, ты будешь держать меня в руках, и я перестану быть Дон Кихотом. Воспоминания вчерашнего экстаза после сердечного разговора тоже восхитительны. Это женственно и даже красиво. Кроме того, вчера, по-моему, ты была красавицей. Стоит мне закрыть глаза, и ты стоишь передо мной такой, как была вчера в твоей симпатичной кофточке.

Словом, несмотря на то, что спал сегодня пустяки, часов пять, я свеж, а главное, молод и влюблен в тебя так, как мог быть влюблен один Ромео. Много бы написал, но контора полна народа. Примусь за работу, а то опоздаю.

Посылаю Ольге Тимофеевне адрес какой-то белошвейки. Мамаша просит в случае надобности послать ей по этому адресу телеграмму, и она сама явится к вам. Ваш адрес у нее есть. Если же Ольга Тимофеевна поедет к ней сама, то едва ли застанет дома.

Твой друг, раб и господин Костя

47*. М. П. ЛИЛИНОЙ168

[До 5 июля 1889 г. Москва]

Маруська!

Как твои нервочки? Пишу тебе на тот случай, если ты беспокоишься об вчерашнем. Я лично забыл и думать о том, что происходило, за исключением одного вопроса: как устроиться нам после свадьбы так, чтобы Любимовка и ее обитатели внушили бы тебе симпатию, а не скуку.

Пока послушайся совета любящего тебя Кокоси: не утомляйся понапрасну и позаботься о себе побольше, чем о проклятых платьях. Если ты торопишься с ними Для меня, то, клянусь тебе, — это напрасный и непроизводительный труд, если же это делается для других, то это нехорошо по отношению ко мне.

102 Будь умница и позаботься до свадьбы только о том, что составляет крайнюю необходимость. Постарайся приехать сегодня пораньше домой. Я надеюсь попасть к четырем часам, так как жажду с тобой увидеться поскорее, чтобы посмотреть, отдохнула ли ты.

Твой Кокоська

48*. Е. В. АЛЕКСЕЕВОЙ169

[Досентября 1889 г. Биарриц]

Дорогая маманя!

Целую тебя заочно тысячу раз, так точно как и папаню, и поздравляю вас с торжественным днем. Дай Бог вам спокойствия, здоровья и полного счастья. Второй год нам не приходится праздновать вместе этот день: прошлый год я в этот день уже вернулся в Россию, тогда как вы еще были за границей, на этот раз мы поменялись ролями, и я вам не завидую. Хорошо в Биаррице, и мы отдыхаем за всю зиму.

Хотя, с одной стороны, и жалко долго сидеть на старом знакомом месте и интереснее бы было покататься и посмотреть что-либо новое, но Маруся более склонна к оседлой жизни, так что приходится опасаться, чтоб переезды не вернули бы ей прежней болезни, что слишком неинтересно для медового месяца; побережем это удовольствие до зимы… и будем продолжать купаться в море. Если в прошлом году море было чудное, то в нынешнем оно в сто раз приятнее. Во-первых, волны больше и подбрасывают очень сильно, а во-вторых, гораздо чаще являются волны без гребней, и их-то я особенно люблю. Я случайно выучился лежать без движений на воде, в то время как волны качают меня из стороны в сторону. Однако сравнительно с прошлым годом я замечаю маленькую перемену в действии, которое производит на меня морское купание. Прежде, чем больше я купался и сидел в воде, тем лучше я себя чувствовал, теперь не то, должно быть, стар стал. От долгого сидения у меня разбаливается голова и приходится сокращать купание. Хотя сегодня, несмотря на долгое сидение (уж очень хороши были волны), я чувствую себя бодрым и крепким.

Скажите Юше и Борису, что море стало так бурно, что мы вечером каждый день купаемся у скалы. Они знают купания и поймут всю прелесть этого. По-моему, мой 103 черный костюм в прошлом году вызвал такую сенсацию, что в нынешнем году явились подражатели. В самом деле, почти все кавалеры купаются в черном. Много встречаем прошлогодних лиц: например, сумасшедшего англичанина с сигарой, толстую барышню в испанской шляпке и других. Алекс. Алекс, находится также в Биаррице, но мы его не видали. Были раз в Байоне, и только. Такая жара днем, что без головной боли нельзя никуда выйти из дома. Судите, какова погода (как бы не сглазить!). Теперь 12 часов. Я сижу в пиджачке с расстегнутой жилеткой на балконе «Chalet Actéon» и пишу вам эти строки. Все лето я ждал в Любимовке таких вечеров и не видал их, теперь же мы ими пользуемся каждый день. Сейчас вернулись из кафе, где наконец застали Лоллу с Пепитой. Они очень обрадовались, думая, что Борис с нами, но, увы, разочарование, особенно для Лоллы, тем не менее мы были встречены гимном. Пепита будет писать письмо мальчикам, которое мы отвезем… Бориска должен прислать свою карточку. Еще раз крепко целую тебя, папаню, сестер, братьев, Костеньку, Андрюшу и пр. и пр.

Твой Кокося.

Маманя, большое спасибо за милое письмо, однако, в том случае, если оно не было писано в 4-м часу утра. Судя по гладкости и складности письма, можно думать, что оно писалось днем, и за это двойное спасибо.

49. А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ170

26 февраля 1890 г. [Москва]

Милостивая государыня,

в бытность мою в Спб. я имел честь получить от Вас разрешение на переделку для сцены бессмертной повести Вашего покойного супруга «Село Степанчиково и его обитатели»171. После многих попыток мне удалось приспособить означенную повесть для сцены, сохранив, по возможности, все то, что могло уместиться в узкие сценические рамки. Позволяю себе надеяться, что вышеуказанной переделкой я не исказил произведения Вашего покойного супруга, так как не только я не позволил себе каких бы то ни было добавок, но даже связующие слова двух сцен, взятых из разных частей повести, я, по возможности, старался выбирать из самого произведения 104 Вашего супруга, дабы тем избегнуть пестроты и шероховатости слога.

Пьеса была послана в цензуру со следующим заголовком: «Село Степанчиково и его обитатели», сцены из повести г. Достоевского в 3-х действиях172. Цензура наложила на пьесу свое безусловное запрещение к представлению. Спустя несколько месяцев я предпринимаю, по совету одного из московских литераторов, вторичную попытку, чтобы добиться разрешения пьесы, и с этой целью я посылаю ее уже под другим названием, а именно «Фома»; изменяю имена и фамилии действующих лиц и с несвойственным мне нахальством подписываюсь за автора. В результате — полный успех и безусловное разрешение пьесы к представлению173. Однако, прежде чем состоится таковое, я счел своим долгом написать Вам настоящее письмо и переслать Вам пьесу (каковая вышлется на этих днях) в надежде, что Вы не откажетесь высказать мне о ней свое откровенное мнение.

В ожидании Вашего разрешения на постановку пьесы в том виде, как она Вам послана, я спешу поставить Вам на вид, что, с своей стороны, я соглашусь на таковую постановку только в том случае, если моя фамилия не будет фигурировать на афишах. Пусть последние объявят публике следующее лаконическое название пьесы: «Фома», картины прошлого в 3-х действиях174.

Не откажитесь принять от меня уверения в глубоком и истинном к Вам почтении Вашего покорнейшего слуги

К. Алексеева.

Адрес: Москва, Садовая, у Красных ворот, дом С. В. Алексеева — Константину Сергеевичу Алексееву.

50*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ175

[19 марта 1890 г. Москва]

Дорогие папаня и маманя!

Большое спасибо вам за телеграммы, но жаль, что в них вы не писали, куда направлять письма из Москвы. Только в последней телеграмме вы упомянули об этом176, что и дает мне возможность немедленно взяться за перо. Однако и тут возникает вопрос. Писать ли вам poste restante или в гостиницу «Beau Rivage». Первое, мне кажется, вернее.

Начну с Бориса. Он хоть и хандрил вначале, но тем 105 не менее терпеливо ожидал разрешения проститься с постелью. Костенька медлил разрешением и в шутливом тоне обещал его назавтра, но завтра тянулось много дней. Все к лучшему; по крайней мере теперь, когда Бориска уже спустил ноги с кровати, можно с уверенностью сказать, что ему не придется испытать повторения перенесенного удовольствия. Переход его в нижние комнаты не состоялся до сих [пор], так как он сам был против этого. Теперь, я думаю, он согласится спуститься в нижние апартаменты. Володя развлекает Бориса — трубой, вероятно, потому, что в комнате хороший резонанс, и его верхние ноты «ща bemol» звучат еще невыносимее. Мне кажется, это обстоятельство в то же время — одна из причин того, что Борис с радостью променяет большую комнату с хорошим резонансом на ту, в которой нет его совсем.

Итак, Володя продолжает трубить, а бедная Панечка, заткнувши уши, страдает в соседней комнате. Детяшки спешат избегнуть этой участи и убегают к нам наверх побегать в зале. Это шествие происходит в то время, как мы сидим в переходе. Мимика обыкновенно отстает, появляется спустя несколько времени. Он нам флегматично объяснил причину этой задержки. Оказывается, виной всему «пипи в панталонки», как он выразился, но так как он опаздывает каждый день… то… его появление встречается дружным смехом.

8 марта Мите с Катей Перевощиковым Бог дал сына. Ожидание было весьма продолжительно, так как Катя не побереглась как следует (мотаем на ус!). Нет худа без добра, тем примернее ведет себя Маруся177. Так как я волнуюсь гораздо больше, чем пред новой ролью, то я уж поспешил собрать все бутафорские принадлежности для предстоящей катастрофы. Владимир Акимович сделал смотр всем этим вещам, а Анна Карловна178 на днях приедет их мыть в карболке. Маруся пока не трусит и ведет себя, как бы не сглазить, хорошо. Мы с ней ездили слушать Мазини (только не во второй абонемент) и, как ни странно, разочаровались в нем. Мы слышали, как хрипел бедный «душка», но пением, по крайней мере прежним, он нас не подарил. Подношений ему было много, но прием неважный. В конце же «Фаворитки» ему пошикали, то же повторилось и во втором спектакле179. В ваш абонемент ни нам, ни Зине ехать не пришлось; так случилось, что продать билеты не успели (абонемент спектакля объявляется в тот же день, часов 106 в 12) и ими воспользовались Елизавета Ивановна и — по жребию — Лидия Егоровна. В настоящую минуту — Мазини поругался с Саввой Ивановичем и уехал из Москвы. Деньги за абонемент возвращают. Он приехал в театр, оделся, вышел на сцену, при закрытом занавесе попробовал голос, пошел в уборную — разделся и уехал. Итак, Фигнер восторжествовал180. Пишу все это для Любы. Крепко целую вас, дорогие папаня и маманя, Любу, Маню. Не хандрите и поправляйтесь, а главное, не спешите возвращаться. Погода у нас днями недурна, днями отвратительна, тогда как у вас… завидно подумать!

Маруся целует всех крепко и, думаю, на днях соберется написать.

Ваш Кокося

51*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ181

[24 марта 1890 г. Москва]

Дорогие мои папаня и маманя!

Хоть и обещался я вчера в телеграмме написать подробное письмо, но днем этого сделать не удалось, а вечером прилег на кровать рядом с Марусей и проспал до утра.

Вот как произошла наша катастрофа.

Накануне, то есть в четверг182, Маруся пошла пешком от магазина Салаева — домой. Ей было легко, и она по обыкновению отмеривала тротуар большими шагами. Однако около почтамта ребенок напомнил о себе, и живот почему-то сразу отяжелел настолько, что заставил Марусю нанять извозчика и шагом доехать до дома. Здесь ее ждали Анна Карловна с Ольгой Тимофеевной, приехавшие присматривать и вымывать привезенные склянки и тазы из аптеки. Маруся, несмотря на тяжесть в животе, которая, впрочем, скоро прошла, участвовала в этой работе и провозилась таким образом до обеда. Тут она отдохнула и непременно хотела ехать в театр на «Джиоконду», куда нас любезно пригласили Медея Ивановна и Николай Николаевич Фигнеры183. Представление было длинно и душно, но, к моему удивлению, даже в антрактах Маруся не хотела покидать своего кресла. После спектакля меня Савва Иванович утащил на сцену, для переговоров. Я хотел воспользоваться этим случаем, чтобы избежать визита к Фигнеру и передать 107 ему деньги. С этой целью я отправился в уборную, но сразу передать пакет мне не удалось. Взошла Медея и другие лица, а мне не удавалось отвести его в сторону. Таким образом прошло порядочно времени, и Марусю, которая была с Ольгой Тимофеевной, прогнали сверху и заставили ждать внизу на лестнице. Домой мы вернулись к первому часу. Легли поздно. На следующий день Маруся была бодрее и веселее обыкновенного. Весь день она провела с гостями, являвшимися поочередно одни за другими и помогавшими ей гулять. Снежкова осталась обедать и пробыла до 9 часов. Когда Маруся поднялась ее провожать […] новые гости — Третьяков с Александрой Густавовной184 — отвлекли ее внимание. Просидевши часа два в гостиной за оживленным разговором, мы часам к 11-ти перебрались в кабинет пить чай. Вскоре вышла Маруся, а за ней и Александра Густавовна. Занятый разговором с Николаем Сергеевичем, я не обратил на это внимания и до того был отвлечен нашим спором, что не заметил намеков барынь после их возвращения, не заметил также и того, что шум подъезжавшего экипажа обратил особое внимание наших заговорщиц. Я даже пропустил мимо ушей пущенные вскоре фразы, выражавшие ожидание какого-то таинственного гостя. Однако этим временем наши барыни поднялись, оставив нас за горячим спором с Николаем Сергеевичем. Около 12-ти он стал собираться домой. Явилась его супруга и перед отъездом разъяснила мне ту тайну, которой я и не заметил. «Не волнуйтесь, — говорила она мне, — не успеет петух прокричать, как вы будете папенькой». Я так и осел! Ничего не готово! Белья нет! Ковры не сняты! Я сам еще не приготовился к этой мысли! Тут уж я не стал задерживать гостей, которые спешили удалиться.

Как бомба влетаю в спальню, и, о ужас, Анна Карловна — здесь! Она — тот таинственный гость, которого вызвали заговорщицы. […] Состоявшийся осмотр привел к заключению, что безопаснее послать за бабушкой. Анна Карловна констатировала, что роды начались. Довольно было этой страшной фразы, чтобы надеть шубу, взять в охапку шляпу и бежать к спасителю — Акимычу185.

Что я вытерпел во время этой поездки! Дома ли Якубовский, если нет, где найти! Где достать белья! Чего бы проще — обратиться к Вовосе и Панечке, но только на следующий день я догадался об этом, но тогда я плохо соображал и толкал в спину заспанного извозчика. Владимир Акимович был дома и немедленно поскакал 108 взволнованный к Красным воротам, а я полетел к Ольге Тимофеевне — взять белья и предупредить ее. Как это сделать, чтобы не испугать спящую больную женщину? Все обошлось благополучно, и я через четверть часа возвращался домой, сидя на громадном узле детского белья, со страхом поглядывая на городовых, которые не без любопытства провожали меня вопросительным взором, выражавшим: уж не стяжал ли ты сей узел!

Дома все затихло. Схватки не начинались, и Анна Карловна отложила спектакль до другого дня, распустила своих помощников в лице Дуняши и няни и предобродушно укладывалась спать, говоря, что этим делом можно заняться спокойно. Однако судьба не готовила нам покойной ночи, и не успел я закрыть глаза, как Маруся закричала […]. Но, несмотря на это, Карловна завалилась и захрапела, прося разбудить через час. В четвертом часу я побежал снова за ней, так как схватки усиливались с каждым разом. Началась суматоха. Кровать переставлять. Мебель выносить, ковер вытирать мокрой тряпкой. Мы так работали втроем, спешили, что не успели даже послать за помощью и предупредить няню. Тем не менее мы поспешили послать за Якубовским, который, побывав в час, уехал, не ожидая скорого исхода. Не успели мы уставить постель и бережно уложить на нее Марусю, как пошли схватки сплошные, без остановок и очень сильные. В эти минуты я выказал себя героем и все время стоял над Марусей, несмотря на то, что с большим бы удовольствием убежал в отдаленные комнаты. Маруся обнимала меня, молилась, щипала, кусала мое плечо, но не кричала, а только хрипела. Это ужасный хрип. По-моему, крик лучше! Анна Карловна засуетилась, так как ничего не было готово. Некого было послать за няней, так как в эту минуту каждый из нас троих был необходим. Посмотрев через несколько времени, Анна Карловна завопила: батюшки, да ведь уж началось. Что тут происходило, не помню, все мое внимание обращено было на Марусю. Наконец первый крик младенца. Ура! Победа. Посмотрел — мальчик. Его бросили куда-то на стул и продолжали возиться с Марусей. К этому времени подоспела няня, явилась Ольга Тимофеевна, а за ней и доктор. […] Маленького выкупали, стали пеленать и, о ужас, — девочка! Что же это такое, что я буду с ней делать! Однако когда я узнал, что девочку легче родить, я примирился, несмотря на то, что с лица она неказиста. 109 Она сумела позаимствовать все, что во мне скверного. Глаза — не лучше моих, рот, пожалуй, побольше, руки длинные и сложение нелепое. Слава Богу, что вся цельная, доношенная. Голос у нее зычный.

Пошли поздравления. Явился Вовося. Он трясся и волновался больше меня. Прибежала Панечка, стали набирать белье, писать вам телеграмму и т. д. и т. д. Маруся не спала совсем в эту ночь, но была бодра.

Утром нас навестили Зина и Нюша. Я известил всех, не выключая Елисавету Михайловну…

Утро следующего дня было посвящено разыскиванию кормилицы. Богданов готовил нам таковую к 15 апреля и очень был огорчен, что не мог нам дать того, что хотел. Однако у него нашлась одна баба с хорошим и обильным молоком. Не красивая, но симпатичная, рябая, двадцати шести лет, родила 10 марта третьего ребенка. Жила у строгих (знакомых Якубовского) немцев. Довольно здоровая, хотя и худая на вид. Мы ее взяли, отправили на осмотр к Якубовскому, потом в Общество Мясн. врачей. Вымыли ее, одели в нянино платье, к вечеру ребенок принял грудь и теперь, как бы не сглазить, сосет хорошо.

Крестины состоялись в пятницу. Это произошло не потому, что маленький был бы слаб, но мы сделали это, чтобы избежать народа и приглашения скучающих гостей. Так как папаня обещался Марусе быть крестным отцом, то мы записали его без спроса. Крестил Володя, а за Марию Игнатьевну186 Ольга Тимофеевна. Мы очень рады, что устроили семейные крестины, это очень хорошо и спокойно.

Ночь Маруся спала девять часов. Температура 37,5. Не беспокойтесь, у нас все есть. Маруся благодарит за капот, кофту, поздравление, телеграмму, я присоединяю и свою благодарность.

Вместе с Марусей целуем вас крепко, благодарим и просим не беспокоиться. Юра не пишет, когда приедет, Борис выезжает завтра. Поцелуйте за нас Любу, Маню, Груне поклон. Ксения Константиновна поручила мне поцеловать дедушку с бабушкой. Поправляйтесь и не торопитесь в Москву. Погода холодная, временами падает снег.

Костя

110 52*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ187

Пятница. [30] Март 1890 г. [Москва]

Милые папаня и маманя!

Я, конечно, как и всегда, опоздал с поздравлениями, но, увы, на этой неделе столкнулись как домашние, так и фабричные хлопоты, и в сутках оказалось мало часов, чтобы поспеть и там и здесь. Крепко целую, обнимаю и поздравляю вас, Любу, Маню и Бориску с праздником. То же делаю и за Маруську. Христос воскрес!

Вчера мы получили от вас ваши интересные и милые письма и от души порадовались тому, что они передали нам то хорошее настроение, в котором вы теперь находитесь.

Маманя хочет ехать в Константинополь, похвально! Папаня не прочь ухаживать за дамами. Хоть и не похвально, все-таки приятно слышать, когда старички помолодеют. Если это так продолжится, то будущему прадедушке (я разумею то время, когда Ксения выйдет замуж за актера) — не миновать судьбы виконта из «Лили»188. Излишне говорить о том, как нас порадовали Ваши письма и как мы Вас благодарим за них, так точно, как и за телеграммы. Даже папаня блеснул своими литературными способностями и написал преинтересное и прекомичное письмо. Право, я от души похохотал над тем, как ты, папаня, сидя в театре, издавал звуки, но не одобрения, так точно, как и не в порицание актерам.

По прочтении ваших писем у меня пятки загорелись, и теперь трудно усидеть в сырой Москве. Так и тянет к морю, к открытому окну, где можно сбросить калоши и пальто. Впрочем, грех жаловаться, и у нас погода весьма сносная, но разве ее можно сравнить с Ниццей. Я не пользуюсь погодой потому, что я примерный муж и все свободные минуты просиживаю у кровати Маруси. По большей части мы читаем с нею Шекспира, так как я готовлюсь к приезду Росси и мейнингенцев189. Бедная Маруся, ей не удастся познакомиться с приезжими гостями. В данную минуту, благодаря примерному благоразумию, она почти здорова и, несмотря на это, встанет не ранее второго или третьего дня Пасхи.

Сегодня мы ограничимся лишь тем, что, перевалив ее на кушетку и приведя в приличный вид, перенесем ее 111 в соседнюю комнату, чтоб освободить спальню. Может быть, сегодня же мы в первый раз откроем вход некоторым гостям, так как до сих пор двери были заперты и их караулила не хуже Цербера неумолимая Ольга Тимофеевна. Боюсь, что Маруся совершенно одичала и начнет кусаться. До сих пор она не протестовала против лежания. Она любит поваляться, и слава Богу, так как, может быть, благодаря этому у нее ни разу не было жара. Температура выше 37,5 (первый день) не подымалась даже тогда, когда пришло молоко. Правда, что для ее количества молока не стоило и беспокоиться температуре. Этого молока хватило бы, пожалуй, на то, чтобы выкормить комара, но для такой солидной девицы, как Ксения, его не хватило бы и на закуску.

Словом, наши мытарства приходят к концу, и, если Маруся и дальше поведет себя так же примерно, как и до сих пор, поистине, можно возблагодарить Бога. Нашей кормилицей мы довольны. Она хоть и неказиста на вид, но смирна, тиха и молочна.

Девочка кушает с такой же охотой, как и пачкает белье. Рожа у нее стала неописуемая. Надо надеяться, что судьба готовит заместительницу Акимовой190, как и требуется по репертуару. Рот до ушей, глаз не имеется, а только щелки вместо них.

Третьего дня приехал Юша. Сегодня он говел и причащался. Он проскучал ужасно в Одессе, похорошел и пополнел.

Сегодня встречаем Пасху в маленькой компании, но не жалеем о том, зная, что вы пользуетесь хорошим воздухом и поправляетесь вдали от родины.

Вероятно, Бориска уж доехал. Мы получили от него только две лаконичные телеграммы: «Bien portants. Boris»50*. Где он теперь, неизвестно.

Целую вместе с Марусей крепко и несчетно вас, милые папаня и маманя. Обнимаем, так же, как и любим, папаню, маманю, Любу, Маню. Другим поклон. Сейчас перенесли Марусю благополучно. Однако голова у нее немного кружится.

Ваш Кокося.

Кончаю в субботу.

Карловна191 благодарит за поклоны и кланяется.

112 53. А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ192

[10 апреля 1890 г. Москва]

Милостивая государыня!

Я глубоко признателен Вам за присланное любезное письмо193, на которое спешу ответить Вам немедленно по возвращении в Москву.

Если переделка «Села Степанчикова» не исказила произведения Вашего супруга, то я мог бы счесть свой труд увенчанным успехом и постараться в будущем сезоне поставить эту пьесу в одном из императорских столичных театров194. В Москве пьеса разошлась бы между следующими исполнителями: Фома — Садовский или Ленский; Егор Ильич — Рыбаков или Ленский; Сергей, его племянник, — Южин; генеральша — Медведева; Ежевикин — Правдин или Макшеев; его дочь — для первых спектаклей упросил бы Ермолову; Сашенька — Лешковская; Мизинчиков — Музиль или Садовский; Обноскин — Охотин; Гаврила — Рябов; Татьяна Ивановна — Никулина или Уманец-Райская; Перепелицына — Садовская.

С труппой санкт-петербургского театра я плохо знаком, но полагал бы, что в Давыдове и Варламове нашлись бы главные исполнители ролей Фомы и Егора Ильича195. Однако я предчувствую, что постановка пьесы на императорском театре будет сопряжена с большими затруднениями. Мне пришлось читать пьесу некоторым из артистов. Последние, привыкнув к современному репертуару, ищут прежде всего в пьесе действия, понимая под этим словом не развитие характеров действующих лиц, а развитие самой фабулы пьесы. Кстати сказать, наши артисты, особенно частных театров, подразумевают под фабулой пьесы движение, или, вернее, беготню по сцене. Понятно, что при этих требованиях артисты, слышав пьесу, нашли ее малосценичной. Кто знает, может быть, и дирекция так же оценит эту пьесу и или забракует ее, или отнесется к ней без особого внимания, распределив роли между второстепенными артистами, или вычеркнет добрую половину пьесы. Если это так случится, то я бы предпочел, с Вашего разрешения, видеть пьесу в разумной и тщательной любительской постановке, тем более что эта пьеса прекрасно расходится между членами нашего московского Общества искусства и литературы. Там есть талантливые исполнители, которые отнесутся с должным вниманием к произведению 113 Вашего супруга. Увидав эту пьесу на сцене, я уверен, что и пресса и артисты оценят ее лучше, чем они это сделали при чтении, и тогда, Бог даст, пьеса попадет и на императорские подмостки. Давать же ее на искажение частным театрам мне было бы очень жаль. Любительский спектакль можно устроить в пользу весьма нуждающейся семьи покойного С. А. Юрьева196. Эта благотворительная цель привлечет всю московскую интеллигенцию и обратит на себя внимание любителей театра.

Я весьма сожалею, что, поторопившись высылкой Вам пьесы до моего отъезда из Москвы, не успел переплести ее в изящный переплет. Постараюсь исправить свою ошибку, а пока прошу Вас не отказать мне принять и сохранить для Вашей библиотеки посланный мной экземпляр пьесы «Село Степанчиково».

С истинным почтением и глубокой преданностью

К. Алексеев.

Москва, Садовая, Красные ворота, д. Алексеева.

54*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ197

12 апр. 90 [Москва]

Дорогие папаня и маманя!

Необычайный склад дня во время праздников отучил меня распоряжаться временем, вот почему на столе у меня валяются многие начатые, но не оконченные письма к вам. Одно из них, громовое, было уж в конверте и с наклеенной маркой, готовое лететь в Вену, но телеграмма предупредила его отъезд, так как оказалось, что за границей лучше помнят русские обычаи и шутки 1 апреля, чем у нас в Белокаменной. Приходится сознаться, что мы попались и что шутка удалась вполне. Ваша телеграмма произвела страшную сенсацию, тем более, что, как назло нам, в этот день погода изменилась к худшему и шел мокрый снег, — возвращаться вам было бы невозможно. Однако, если вы шутите, значит, хорошее расположение духа не изменяет вам, «что и требовалось доказать». Неужели в Ницце холодно! Не верится. Сидя здесь в Москве, я бы скорее и охотнее поверил, что вы уже начали купаться в море. Так и будет, мне кажется, что Бориска не выдержит и окунется раз-другой в волнах Средиземного. Большое и громадное спасибо за память о нас, за капоты, кофты Марусе 114 и приданое Асе (остановились на этом уменьшительном имени). Ей, так же как и нам, не дорог подарок, дорога любовь, а память о нас за тридевять земель тем более нас тронула. Пока Марусе были запрещены как чтение, так и писание и вообще всякие работы, могущие утомлять глаза, которые у нее слабы, поэтому она и не писала к вам, но сегодня она хотела взяться за перо. Бог к нам милостив, и все идет прекрасно. Маруся терпелива и кротка и ведет себя примерно. Во все время, не сглазить бы, у нее ни разу не было жара. Девочка, слава Богу, здорова и ведет себя хорошо, растет, но не хорошеет. В настоящее время Маруся уже ходит и даже обедает наверху, куда ее носят заботливые руки ее примерного супруга. Она даже начинает поговаривать о театре, куда ее притягивают мейнингенцы, но, увы, ей их не видать, и придется мне их посмотреть за нее. Она добрая и пускает меня иногда в театр198.

Вчера получили извещение о том, что Андрюша Кисловский женится. На ком?.. не вспомню и не нахожу приглашения на свадьбу, имеющую быть, кажется, 23 апреля.

Иван Николаевич с супругой в Москве199. Он навещает нас и усердно кланяется вам. Юша также в Москве. Он купил себе собаку и целый день дрессирует несчастное животное. Он уже добился того, что пес совершенно сбился с толку.

Как видите, все у нас благополучно, если бы не болезнь Анатолия200. Насколько он болен, судить не берусь. Должно быть, Нюша боится сглазить его и каждый день отвечает: «всё так же». В то же время няня и Лидия Егоровна, которые все время проводят у Нюши, говорят утешительнее. По их словам, мальчик иногда и улыбается, и как будто бодрее на вид. Не писали мы об его болезни потому, что ничего определенного сказать было нельзя, и мне кажется и теперь дело не так серьезно, как говорит о нем Нюша. Последняя показалась мне довольно бодрой. Она смеется и играет с детяшками, из которых Соня201 очень изменилась к лучшему.

Кормилица наша — недурная, молока довольно, и баба очень смиренная.

У девочки пока желудок еще не совсем наладился, но это не беда.

Когда вы думаете приехать? Может быть, проживете неделю или две после 1 мая, тогда встретили бы вас прямо в Любимовке. Это было бы отлично для папани. 115 Я уверен, что он увлечется в Париже и захочет там пожить. Напомните Бориске, чтобы он привез французских пьес, которые имеют там успех. Пусть он за меня походит в Comedie, а на обратном пути, в Вене или Берлине, купит пьесу «Der Fall Clemanceau» Dumas202. Там есть отличная роль для него, Зины и Маруси. На днях графиня Келлер приезжала просить Любу участвовать в живых картинах, которые устраиваются в большой зале Благородного собрания московской аристократией, графами и князьями. Меня звали играть в Тулу в спектакле и в новой пьесе Толстого203, но пришлось отказать, чтоб не покинуть Марусю на два дня. За это я получил от нее разрешение на два спектакля мейнингенцев.

Вместе с Марусей целуем вас крепко, несчетное число раз, так же как и Любу, Маню, Бориса. Ольга Тимофеевна кланяется, она уж давно переехала от нас. Веселитесь и поправляйтесь.

Ваш Кокося

55*. Н. К. ШЛЕЗИНГЕРУ204

[До 1 июля 1890 г. Москва]

Николашка!

Очень жалею, что не застал тебя, так как на словах мое дело объяснилось бы лучше, в письме всего не передашь.

Я говорил с папашей, правда, не в том виде, как предполагал, а лишь намеками. Последние были довольно ясны, и он их понял. Он замолчал и ничего не сказал в ответ. Может быть, это был отказ, а может быть, он пропустил или недостаточно вник в то, что я ему говорил. При свидании приведу тебе наш разговор. Справедливость требует сказать, что папаня теперь страшно взволнован. До будущего воскресенья, то есть до свадьбы Любы, должен решиться один весьма серьезный семейный вопрос. Постоянные разговоры и надоедание его окружающих доводят его до белого каления. Он поглощен этим вопросом и его мысли заняты только [им]. Ввиду этого я не считаю твое поручение оконченным и надеюсь возобновить свой разговор с ним при первом возможном случае. Заехал же сегодня потому, что хотел узнать о твоих делах, во-первых, а также и потому, что ты просил к 1 июля сообщить тебе ответ. Увы, последнее не удалось. Мое материальное положение 116 может улучшиться на этих днях, если удастся развязаться с помещением205. Может быть, в крайнем случае я мог бы помочь твоему горю без ущерба для себя. При свидании переговорим.

Завтра позвони в телефон на фабрику, между 12 – 3.

Твой Кокося

56. О. Т. ПЕРЕВОЩИКОВОЙ206

30 июля 1890 г. [Москва]

Добрейшая мамаша!

«Лучше поздно, чем никогда», — говорит пословица. «Лучше много, чем мало», — добавляю я от себя. Все это относится к настоящему моему письму, которое запоздало по многим и очень многим причинам. Вот они: а) дела, б) приезд в Москву тифлисских, с.-петербургских покупателей и возня с ними, в) приезд в Москву ревизионной комиссии из С.-Петербурга и хлопоты, которые последовали, г) желание написать обстоятельное письмо, а не короткие записки. Вот первая группа таковых причин, группа, которая могла бы назваться причинами уважительными, в отличие от причин менее уважительных, к каковым могли бы причислиться: а) жара, б) дачная жизнь, в) краткое пребывание на даче, г) однообразие московской жизни, д) отсутствие материалов для письма и т. д. и т. д. Ограничусь пока сказанным, чтобы не затягивать скучной интродукции письма, тем более что чем длиннее вступление, тем более оно возбуждает дальнейший интерес читателя и повышаются его требования. Итак, скорее к делу.

Любови Сергеевны Алексеевой не существует, а есть Л. С. Струве. Хорошо ли, худо ли, но роман не остался без последней главы; Исайя возликовал, и нашего полку прибыло. Конечно, это знаменательный день истекающего лета, и как не остановиться на нем при том однообразии, которое царит в Любимовке. Вдобавок этот день, 8 июля, я не скоро забуду уже потому, что он был отмечен самим Богом, ниспославшим нам не жару, а пекло, которое, при суконном фраке и полном параде, оставило по себе довольно теплое впечатление.

Все произошло так, как и следовало ожидать. Еще накануне вечером стук ножей и освещение в кухне предупредили всех о предстоящих хлопотах наступающего дня; с восходом же солнца началась и безумная беготня, 117 не прекращавшаяся вплоть до наступления темноты. Конечно, и гости были свадебные, то есть скучные и голодные. Свезли их всех из Москвы и окрестных мест, измученных вагонной духотой, и рассадили по стенке в не менее душной зале любимовского дома. Точь-в-точь как у зубного врача в приемной. Все как-то сами по себе, друг друга не ведая, собрались ради одной цели и ждут, что вот-вот взойдет зубной врач или, в данном случае, хозяин дома и позовет их. Операция кончится, и уж они никогда более не встретятся друг с другом. Никто, конечно, и не стремится познакомиться с соседом, а если и пришлось бы перекинуться фразой, то тема для всех намечена одна и та же: у зубных врачей говорят об больном зубе, здесь у нас — пожалуются на жару друг другу, похвалят преотменное лето и снова замолчат до следующих восклицаний в том же роде. Как и следовало быть — невеста опоздала, и долго бедные гости, чающие обеда, просидели, как у доктора в приемной. Но Мамонтов207 запел «Се жених грядет», и гости отправились в церковь смотреть туалеты дам. Где же разглядеть их, как не в церкви, тем более что там их скучат в один угол, а это весьма удобно для сравнения. В задних рядах, где был и я, — совсем другое дело: там стоят судьи, там-то и судят всех по косточкам. Я торжествовал. Тот ворот, который я придумал для Маруси, произвел сенсацию. Сам Мамонтов208 неоднократно подбегал ко мне, выражая свой восторг. Конечно, по скромности я скрыл от них имя изобретателя, так точно, как скрывал и торжество последнего. Если не сама Маруся, то ее туалет был королевой свадьбы, жаль, что Вы отсутствовали: Вы бы порадовались такой победе.

Конечно, дело не обошлось без фотографий, но, кажется, гости не особенно порадовались этому удлинению свадебной программы. Их всех притягивал заманчиво сервированный, с фонтанами из духов, стол. «Туда влекла их страсть чревоугодия!» Всему свое время, настал и давно ожидаемый момент. Покушали!!! Конечно, если бы не скучные соседи, которых надо тоже накормить, покушали бы много лучше, но, нечего греха таить, Довольно и того, что было съедено и выпито. Дождь во время обеда — тоже вещь обычная, как и дирижерство оркестра Николая Алекс.209 после обеда за кофе. Насильственные танцы, прогулка по парку с музыкой. Виктор Николаевич с легкой, а пожалуй, даже и довольно солидной мушкой к концу вечера, все это мало — все это 118 мало достойно описания и едва ли достаточно займет Вас. Повторяю: если я и назвал день свадьбы знаменательным, то только потому, что он, несмотря на свою ординарность, выделился из тех дней, которые предшествовали и следовали ему.

В самом деле, стоит ли описывать, как я встаю по утрам, хожу купаться, еду в Москву, пекусь на фабрике, возвращаюсь в 5 часов в объятия жены, снова погружаюсь в волны Клязьмы, обедаю, торгуюсь с супругой из-за послеобеденной прогулки и, обыкновенно, настаиваю на том, чтобы, сидя на терраске, окончить вечер за чтением и выжиганием по дереву. Есть ли возможность описать словами тот чудный стильный стул, над которым я работаю теперь? Не лучше ли оставить его в покое до Вашего возвращения. По крайней мере будет что Вам показывать, будет и что рассказать. Если же в настоящем письме я заговорю о тех переменах, которые произошли хотя бы в нашем Обществе, и о том, что Пушкинский театр сдан на выгодных условиях Охотничьему клубу, что мы переехали в новое и прекрасное помещение и т. д., — то Ваше возвращение в Москву потеряет часть интереса для Вас же самих.

Вероятнее, что Вы, как путешественница, более поинтересовались бы только что сделанной нами экскурсией на Иматру, откуда мы только что вернулись. Не правда ли, что это интереснее и скорее поддается описанию, чем вседневные мелочи, которые и не вспомнишь, когда в них является нужда. Поездка же на Иматру достойна не только пера скромного корреспондента, она уже неоднократно заслужила внимание и удостоилась описания наших талантливых отечественных литераторов. Вспомните Карамзина, который восхищался грозной Иматрой. Не менее сильное ощущение испытали и мы, но к нему присоединились и другие, более мягкие и красивые впечатления, сопровождавшие нас все время поездки на Иматру и обратно. Поистине, только в России подобные экскурсии и красоты природы остаются тайною для всех. Кто из нас не слыхивал о поездке по Рейну, о его водопаде, кто не мечтал об этом путешествии или не приводил его в исполнение. Напротив, много ли таких, которые поинтересовались видеть Иматру? Я уверен, что если и насчитаешь тысячи, то большую их часть составят иностранцы. В самом деле, из С.-Петербурга нас было пять путешественников на Иматру, и двое из них — иностранцы. На самой Иматре и по дороге 119 к ней мы то и дело встречали англичан и французов, из русских же — никого. В довершение всего, как мало популярны эти прогулки, доказывает уже то, что мы тронулись в этот недалекий путь avec armes et bagages51*, обвешав себя пледами и всевозможными принадлежностями «на случай», игнорируя все те удобства, которыми обставлено все это путешествие.

Одно из преимуществ последнего заключается в его разнообразии. В самом деле, путешественнику приходится совершать путь сначала по железной дороге до Выборга, далее на маленьком пароходе по озерам до Рети-Ярви, откуда быстрые лошаденки мчатся к Иматре. Здесь проводится вечер и утро следующего дня до 11 часов. Обратный путь не менее разнообразен. Начиная поездкой в экипаже до пристани, вы продолжаете путешествие на большом пароходе по Саймскому озеру до Вильманштранда и оканчиваете путешествие железной дорогой, которая мчит вас в С.-Петербург. Как видите, все путешествие берет только два дня и, в довершение всего, стоит лишь 17 р. с персоны и оставляет самое приятное впечатление. Опоздав на утренний поезд, мы принуждены были потерять третий день и потому имели то преимущество, что совершали поездку с передышками и без всякого утомления.

Начало поездки, до Выборга, малоинтересно уже потому, что совершается самым рутинным железнодорожным способом, но через 4 часа нас уже высадили в Выборге. Против ожидания, пришлось ознакомиться с этим городом более подробно, чем мы предполагали, так как пароходы, отходящие на Иматру, уже отбыли до следующего дня. Если Вы припомните, что Выборг окружен с двух сторон водою и раскинут так, что одной стороной омывается озерами, другой же — морем, то Вы догадаетесь, что первым делом мы поспешили на берег последнего. Одно слово «море» притягивает меня как магнит, несмотря на то, что не далее как год тому назад я имел случай разочароваться в Балтийском море. И на этот раз впечатление осталось то же, недаром Балтийскому морю суждено омывать немецкие земли; оно как раз подходит к своему назначению, педантично и аккуратно исполняя свое назначение. Пунктуальные, словно рассчитанные волны доходят каждый раз до отведенной им черты, регулярно через определенный промежуток 120 времени. Напрасно стояли мы с час в надежде, что в этот длинный промежуток времени онемечившееся море хоть раз нарушит свою систему, хоть раз вздохнет полною грудью и размечет волны о гранитные скалы, обрызгав нас их пеною. Немцы не одобряют таких широких порывов, и море применилось к их привычкам, несмотря на то, что повисшие гранитные скалы как бы заигрывают и дразнят волну, вызывая ее хотя на минутную шутку. Несолоно хлебавши вернулись мы в длинные коридоры узких, до приторности чистых, но безлюдных улиц.

Решительно, финские города имеют свою собственную физиономию. Мужичок, оторвавшийся от сохи и добравшийся до города, мечтает о городском костюме — «спинжаке» — и сапогах с буферами. Немецкая прическа и оклад бороды не менее смущают его. Проживши год, он уже становится москвичом или питерщиком, попадая в тип людей, носящих таковое наименование. Что такое этот питерщик? Он не мужик, он и не барин. Это отдельный тип лавочников, приказчиков, трактирщиков и других выходцев из деревни. Еще курьезнее мужик во фраке и белом галстуке, изнежившийся в теплых швейцарских или барских столовых. Это тоже отдельный тип — лакеев, швейцаров и официантов — не мужиков и не бар. Финские города производят на меня впечатление русского мужика во фраке. По-видимому, все усилия устремлены на то, чтобы придать городу европейский вид, но, увы, потраченных сил хватает только на то, чтобы перещеголять нашу российскую провинцию. Есть и вычурные здания, намекающие на стремление к изяществу и оригинальности. Жаль только, что последняя капризна и требует щедро раскрытого кошелька; вот почему не только финская, но и немецкая роскошь в большинстве случаев жалка. В конце все сводится к безупречной чистоте, к весьма сносному столу. Все эти условия весьма подходят путешественнику, которому суждено пролететь по Финскому княжеству. Мы также не отказываемся от благодарности за те удобства, которые нашли мы в Выборге. Мало того, заботливый антрепренер позабавил нас вечером театральным или, вернее, цирковским зрелищем.

Вы видите, я даже затрудняюсь, как назвать виденное нами представление. Приходилось ли Вам видеть такого рода грациозное зрелище? Толстая баба в красном трико с гробовой бахромкой таскает в зубах по двухаршинной ресторанной сценке троих солдат из местного гарнизона. Для финала она же ложится на две 121 скамейки, трое солдат с напряжением всех своих сил вваливают ей на грудь железную наковальню и изо всех сил начинают ковать на ней кусок раскаленного железа. Судите сами, к какой категории следует причислить это зрелище, если ряды публики составляются не из простолюдинов, а из местной аристократии, беснующейся от восторга. Останавливаюсь на этой картинке так долго, так как нахожу ее крайне характерной. Смею Вас уверить, что теперь Ваша фантазия дорисует Вам выборгских жителей. Более чем достаточно для Выборга и того вечера, который мы там не без интереса проблуждали. Конечно, мы не плакали по нем на следующее утро, отплывая на маленьком пароходе. Напротив, самое блаженное состояние посетило нас, когда пароходик, разбивая волны, помчался из одного озерка в другое. Чудное летнее утро, восхитительный полуморской, полусосновый воздух, происходящий от густых лесов, окружающих озера, довели нас до того состояния, когда человек пьянеет и перестает различать сон от действительности. Тут только я понял красоты севера, которых до того момента не признавал. Только теперь я догадался, какими разнообразными, хотя несколько суровыми красотами испещрен наш север. Сочетание гранита, сосны и зеркально чистой воды восхитительно, мало того, оно разнообразно, особенно по тому пути, где мы ехали. Заметьте, что все время видны берега. В этих местах они даже многолюдны и украшены прехорошенькими дачками и поместьями. Это излюбленное место петербужцев-богачей. Попробуйте нарисовать себе картинку, изображающую тихое, чистое озеро. Вода в этом озере холодная, как и те скалы, которые его вмещают. Напрасно летние лучи солнца стараются согреть суровую природу. Лучи отскакивают от воды и лишь умеряют температуру воздуха. Высокие, точно гренадеры, полки сосен, построившиеся на высоком каменном берегу, оберегают тишину озера от сильного ветра, который гнет верхушки этих солидных сторожей-великанов. С другой стороны, под защитою тех же богатырей уселась хорошенькая, чистенькая дачка, и петербургские кисейные барышни свободно могут прыгать по скалам и гулять по просеченным в них дорожкам или усесться на камни и читать новый французский роман. Счастливые, как им здесь уютно! Здесь бы и мы с Мару сей с удовольствием Построили бы себе дачку и, сидя, как и они, поджидали бы на пароходике дорогих гостей из Москвы…

122 Однако я впадаю в мечтания, это будет длинно. Пожалуй, затянешь письмо до того, что Вы успеете отпить воды, отдохнуть во Франценсбаде и уехать оттуда. Какая же участь постигнет мое письмо! Будет благоразумнее послать начало его сейчас же и уже писать продолжение в следующем письме. Так я и сделаю. Маруся и я здоровы, хотя не толстеем. Поведения и благонравия необычайного. Молодые на Кавказе. Папаня как будто бы стал спокойнее. Крепко целуем и ожидаем с нетерпением. Люблю послушать новости из-за границы и повидать тех, по ком соскучился.

Целующий и любящий Вас Костя

57. Л. Н. ТОЛСТОМУ210

1891 г. Января 21 дня [Москва]

Его сиятельству графу Льву Николаевичу Толстому

Милостивый государь!

Пользуясь Вашим словесным разрешением на постановку Вашей пьесы «Плоды просвещения», члены Общества искусства и литературы, выражая Вам свою признательность, считают приятным для себя долгом довести до Вашего сведения, что 8, 11 и 15 февраля с. г. в помещении Немецкого клуба (Софийка, дом Захарьина) состоятся три спектакля с благотворительной целью. В этих спектаклях членами Общества искусства и литературы исполнена будет Ваша пьеса «Плоды просвещения».

Ваше присутствие на означенных спектаклях доставило бы большую честь устроителям и исполнителям их, и мы позволяем себе надеяться на то, что в случае. Вашего приезда в Москву Вы не лишите одного из наших спектаклей своего посещения211.

С истинным и глубоким почтением директор правления

К. Алексеев

58. Н. К. ШЛЕЗИНГЕРУ212

[22 июля 1891 г. Москва]

Милый Николаша!

Хотел писать тебе вчера, но должность папаши оказалась гораздо хлопотливее, чем я предполагал, так что 123 лишь сегодня днем освобождаю минутку, чтобы поделиться с тобой нашей радостью.

Вчера, в воскресенье, Бог послал нам дочку. Имя ей Кира Константиновна. Оригинальность этого имени уже вызвала всеобщие остроты, так что меня стали звать Дарием Гистаспом, а ее Кирой Дарьевной213. За соль остроты не отвечаю, так как сама острота не моя. Несмотря на то, что Маруся очень долго и сильно страдала, она сегодня чувствует себя порядочно, хотя, конечно, утомлена. До девяти дней мы никого к ней не пускаем, после же этого срока будем сердечно рады тебя видеть.

Маруся тебе кланяется и очень просит либо сообщить адрес Веры Карловны214, либо написать ей от ее имени записочку, извещающую ее об рождении будущей драматической артистки.

Маруся тебе кланяется, я крепко целую.

Твой Кокося.

Письмо лежало запечатанным на столе, когда нам подали твой прелестный подарок. Маруся в полном восторге и находит твою корзинку очень практичной (видна хозяйка). Я нашел ее очень элегантной и красивой (виден артист). Так или иначе, дело не в корзинке, а в памяти. За нее-то мы особенно благодарим тебя, так как весьма растрогались твоим вниманием.

При свидании расцелуемся, а пока прими еще раз нашу самую искреннюю благодарность.

Маруся крепко жмет тебе руку, а я обнимаю тебя.

Твой Костя.

Как здоровье твоих? Сообщи мамаше о нашей радости.

59. Д. В. ГРИГОРОВИЧУ215

29 октября [1891 г. Москва]

Его превосходительству Дмитрию Васильевичу Григоровичу

Ваше превосходительство!

По поручению московского Общества искусства и литературы я позволяю себе еще раз беспокоить Вас нижеследующей покорнейшей просьбой216.

В Москве держится упорный слух о том, что Ваша пьеса «Замшевые люди» не будет исполнена в текущем сезоне на сцене Малого театра217. Между тем московская 124 публика с нетерпением ожидает появления на сцене произведения своего любимого и уважаемого писателя.

К нам неоднократно обращались письменно и устно некоторые лица из публики с просьбой дать им возможность познакомиться с Вашим произведением на нашей сцене. Это дало нам смелость еще раз беспокоить Вас своей покорнейшей просьбой, тем более что мы надеемся исполнить Вашу пьесу с хорошим ансамблем, по крайней мере в тщательности ее постановки и срепетовки сомневаться не следует, так как наши члены, руководимые Гликерией Николаевной Федотовой218, отнесутся к своему делу с полной любовью, воодушевленные тем доверием, которым Вы, быть может, захотите их почтить.

Мы могли бы, по примеру «Плодов просвещения», игранных нами в прошлом году, исполнить Вашу пьесу без публикаций, то есть с неофициальной продажей билетов.

В настоящее время мы репетируем нигде не игранную пьесу «Фома», переделанную из повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели». Эта пьеса пойдет также без публикаций, и, несмотря на это, билеты уже все проданы.

Наши спектакли идут в Немецком клубе; сбор в этом помещении при возвышенных ценах достигает 2 000 р., при обыкновенных ценах — 1 400. Вечеровые расходы около 600 р. Мы рассчитываем на 4 сбора.

Быть может, сообразуясь с приведенными здесь цифрами, Вы найдете возможность доверить нам Вашу пьесу без материального ущерба для себя, тем более что неофициальное исполнение Вашего произведения на нашей сцене не будет препятствовать постановке ее на сценах других театров.

Еще раз принося извинения за причиненное беспокойство, я пользуюсь случаем, чтобы уверить Ваше превосходительство в совершенном и искреннем почтении.

Глубоко уважающий и всегда готовый к услугам

К. Алексеев.

Москва, Садовая, у Красных ворот, дом С. В. Алексеева. Константин Сергеевич Алексеев.

125 60*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ219

[3 апреля 1892 г.] Вагон ж. д. после Смоленска перед Варшавой

Милые папаня и маманя!

Христос воскресе! Заочно целую всех и шепчу каждому пожелания. Молюсь о том, чтобы для светлого праздника Бог послал вам теплую погоду. Лишь только засветит солнышко и придет весна, папаня сразу почувствует себя лучше. Лето подкрепит его, а после осенней поездки в теплый климат папаня вернется совершенно обновленным, с тою только разницей, что он уже будет бережливее относиться к своему здоровью. Маманя успокоится, и мы все повеселеем.

Мы с Марусей в хандре. Скучно будет встречать праздник в натопленном, душном вагоне. Больше всего меня раздражает — погода. Я до того был убежден, что проснусь сегодня где-нибудь в теплом климате, среди зелени… и что же: открываю окно под Смоленском — о, ужас! — зима. Гораздо хуже Москвы. Об солнце и помину нет. Как будто оно и не вставало. Впрочем, теперь начинает проясняться и снегу становится все меньше и меньше.

Мы устроились отлично. Вероятно, меня принимают за городского голову, до того со мною любезен и предупредителен кондуктор, что начинает даже надоедать нам.

Не успели мы отъехать от Москвы, как он явился предлагать нам четырехместное купе, которое оказалось незанятым. Мы перебрались в него, но тем не менее спали плохо, так как в вагоне жара невыносимая.

Из Смоленска я послал телеграмму, в которой прошу сообщить в Варшаву, Европейская гостиница, о здоровье папани.

Как спала Ольга Тимофеевна на новом месте, не мешали ли ей и Кире и не боялась ли она жуликов. Целую ее и поздравляю с праздником. Заочно христосуюсь. Желаю ей и Мите здоровья. Прошу поздравить бабушку.

Маруся зла ужасно. Она совершенно растерялась и забыла деньги. К счастью, у меня есть аккредитив, и я надеюсь, что его хватит и на задатки машин, и на то, чтобы выплатить Мите то, что она забыла дома, то есть деньги, которые поручили передать ему.

Я тоже не без греха. Забыл исполнить одно поручение Гликерии Николаевны. Она была так любезна к 126 нам, что было бы неловко не исполнить ее просьбы. Вот в чем дело: попросите Воронина220 распорядиться послать на четвертый или пятый день праздника к Федотовой (Патриаршие пруды, дом Янькова) Михаила-печника для просмотра печей в ее квартире. Пусть он предъявит приложенную карточку. Очень буду благодарен за эту услугу.

Как ни старался писать разборчивее, но, кажется, не удалось. Ужасно трясет.

Послал ли Воронин папиросы Бориске.

Прощайте, дорогие папаня и маманя. Порадуйте нас хорошими вестями и поцелуйте от меня и Маруси всех братьев и сестер, Ольгу Тимофеевну, Киру, словом, всех. Елисавете Ивановне поклон. Напомните ей, чтобы она не обкушалась, когда будет разговляться.

Любящий Костя

61*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ221

[После 5 апреля 1892 г. Вена]

Милые папаня и маманя!

Очень благодарим Вас за Ваши милые телеграммы, из которых мы с большой радостью узнали, что папаня начинает веселеть, Кирюшка здорова и Ольга Тимофеевна спит хорошо на новом месте. Пишу Вам это письмо в то время, как Маруся укладывает мои вещи. Сегодня вечером в 9 часов я трогаюсь в Мюльгаузен к Бориске.

Погода у нас отвратительная. Все мои мечты о том, что я попаду, выехав из Москвы, в полосу зноя и солнца, рушились. Мало того: случилось совершенно обратное.

Проснувшись под Брестом и открыв окно вагона, я был поражен той массой снега, которая выпала за ночь. Сегодня повторилось то же самое.

Холод ужасный, градусов 5, не больше, ветер, по временам — дождь.

В первый день праздника мы приехали в Варшаву. Перевезли багаж на Венский вокзал и отправились мотаться по улицам. Прежде всего, конечно, заехали в Европейскую гостиницу за телеграммами. Благодарим Вас и Ольгу Тимофеевну за них. Позавтракали и пошли в Саксонский сад, который на этот раз, вероятно, по случаю праздничного оживления и недурной погоды, нам очень понравился.

127 Из Саксонского сада мы пошли в кофейную и оттуда к Фридерихсам. Его, к сожалению, мы не застали дома. Так как некуда было деваться, мы поплелись потихоньку к станции. Дорогой остановили обогнавшего нас городового, прося указать нам дорогу. Он взялся проводить нас, но мы дошли с ним до первой лавки на бульваре и уселись там, так как решительно не знали, куда деваться: ждать на станции слишком скучно, ехать же в Лазенки или другие окрестности было нельзя, так как по случаю праздника все извозчики были заняты. К сожалению, скоро пошел дождь, и [мы] принуждены были ехать на станцию. Минут через 15 после нашего приезда является Фридерихс. Оказывается, что он приехал скоро после моего визита, захотел непременно с нами повидаться и, не зная, где мы находимся, велел позвать городового. От него он узнал, что двое русских, выйдя из квартиры Фридерихса, направились к вокзалу, остановили городового и спрашивали у него дорогу. Фридерихс велел позвать городового, который провожал нас на станцию, и узнал от него, где мы находимся.

Мы проболтали с ним около часа. Он ужасно нас смешил, рассказывая о том, как он недавно ездил в Париж, и это путешествие обошлось ему 40 копеек. Ужасно конфузился, что забыл папанино имя, послав ему карточку, кажется, к Рождеству с надписью Владимиру Сергеевичу.

В первый день праздника Фридерихс получил от папани телеграмму, которая ужасно его тронула. Он, конечно, ответил сейчас же на нее, но, по его словам, он не сумел написать ее так приветливо, как это умеет делать папаня. Он просил очень кланяться как вам, так и всем братьям и сестрам. Узнав о том, что в Москве распространился слух о появлявшихся в Варшаве воздушных шарах, Фридерихс расхохотался. Оказывается, что никаких шаров никто здесь не видал. В это время года иногда появляется в Варшаве Венера — ее-то и приняли за германских лазутчиков. По его словам, об войне и разговора быть не может. Мы выпили с Фридерихсом кофе с коньяком и простились. Провожая его, я сталкиваюсь в дверях с Григоровичем (писатель). Он ехал в свое имение в Вену. Оказалось, что его имение как раз находится в Purkersdorf. Он взял с меня слово, что на обратном пути я заеду к нему, а за мое отсутствие обещал навещать Марусю и присматривать за ней.

128 Из Варшавы до Вены мы ехали с ним в одном вагоне, много разговаривали с ним. Он нам рассказывал разные курьезы об Сергее Михайловиче и Елене Андреевне Третьяковых, которых он называет опереточными комиками.

В Вене нас встретили Митя, Катя и ее сестра222. Мы отправились прямо в Purkersdorf.

Вчера на 2 часа ездили в Вену, чтобы получить переведенные Марусе для Мити деньги. Нам их не выдали, так как не получена еще какая-то телеграмма. Я дал доверенность Марусе, и она получит эти деньги завтра.

Митю мы нашли очень бодрым, веселым и поправившимся. Sanatorium — это тот же монастырь. Дисциплина — немецкая. Уже сегодня мы получили выговор от Primar’а (главный доктор) за опоздание к чаю. Ложатся в 10 часов, встают с петухами. Очень будет полезно прожить здесь Марусе хотя бы несколько недель.

Целую всех: папаню, маманю, братьев, сестер, Ольгу Тимофеевну, словом, всех. Поклон Елисавете Ивановне. Желаю папане поскорее оправиться совершенно, а маманю прошу не мучить себя и (как это ни грустно) не отвечать на наши письма, тем более по ночам. Сегодня пишу Ольге Тимофеевне секретное письмо об Мите223. Я дал слово доктору, что никто не узнает его содержание, поэтому не удивляйтесь, если она не покажет его вам. Это же письмо прошу дать Ольге Тимофеевне для прочтения и поцеловать ее от меня и Маруси.

Ваш Костя

62*. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ224

[Апрель 1892 г. Мюльгаузен]

Милые папаня и маманя!

Чувствую, что вы ждете от меня описания моих впечатлений Мюльгаузена. Пользуюсь временем, когда Бориска на заводе, и буду краток, так как до его прихода осталось полчаса.

Приехал я сюда в 10 часов вечера, после суточного переезда. На станции меня встретил Бориска. Все тот же, без всяких изменений — очень бодрый, очень веселый. Меня это несколько удивило, так как под впечатлением его писем я ожидал совсем другого. Оказывается, что уже 5 дней, как он поступил к Шварцу и начал работать у него. Это его оживило, тем более что само дело его очень заинтересовало. Действительно, судя по 129 тому, что я видел и слышал об нем, Бориска работает как вол, но об этом после.

Посмотрел, что делается в кафе, куда я попал, «как Чацкий — с корабля на бал». За маленьким столом, куда меня усадил Бориска, сидело четверо молодых людей. Перед каждым стояла добрая кружка пива. Масса народа в небольшой зале, наполненной табачным дымом. По стене эстрада, фортепиано и два певца: один, выше меня ростом, — тенор, другой, ниже Данцигера, — бас. Бог им прости — как и что они поют, но тем не менее публика от них в восторге. Мой сосед Фельдман, с которым я прежде всего познакомился, оказался очень симпатичным. Своею внешностью он пригодился бы нам очень для «Микадо», так он похож на японца. За это время я с ним познакомился и вынес самое приятное впечатление о нем. Это солидный, серьезный молодой человек, по-видимому, серьезно готовящийся к делу и мечтающий получить хорошее место химика при красильне. Родом он из Одессы и потому отлично говорит по-русски. Против меня сидел молодой человек, очень скромный и некрасивый, с едва заметным еврейским типом. Все его называли доктором, но, оказывается, он никого не лечит, это доктор химии при местной школе. Впрочем, не стану спорить, может, он еще и не доктор и лишь в будущем сделается им, но я буду его звать так, так как забыл его фамилию. Это самый серьезный из всех молодых людей. Пресимпатичный, недаром ему в Борискиной компании дали и другое прозвание: «папочка». (Сейчас пришел Бориска и сообщил мне, что его фамилия Лесберг. Он доктор химии и адъюнкт при профессоре местной школы. Родом из Минска. Кончил курс в Спб.)

Верхом на стуле сидел итальяшка Чарути. Белокурый, с открытым миловидным лицом, длинным носом, чистенький, выхоленный. Сразу я понял, что это оживляющий элемент их компании, весельчак, комик. Он добродушно скалил свои чудные зубы и восторгался итальянской песенкой, которую певцы, очевидно, пели для него, по крайней мере, я заметил, что большой тенор не раз поворачивался в его сторону и подмигивал ему в то время, как Чарути одобрительно покачивал головой. «Il chante très mal, mais toujours — c’est agréable à écouter»52*, — заключил он с необыкновенным добродушием, 130 когда затихли аплодисменты. Все это было сказано с итальянским акцентом, произнося «з» вместо «с». Все расхохотались, и я в том числе. Когда мы уже кончили и заговорили о другом, он ни с того ни с сего осклабился и начал добродушно хихикать. Оказывается, что только теперь он понял, «qu’il a dit une blague, mais une blague! A! Que c’est drôle!!!»53* Новый смех. Не прошло и пяти минут, как он к всеобщему восторгу стал показывать мне все свои фокусы. С серьезным видом, очевидно, сам не понимая что он говорит, Чарути доложил мне на ломаном русском языке: «Италианец навиул глианиец и поек в Еуропе показать»… и т. д. Если прибавить к этому, что вся эта тирада была сказана с совершенно неподобающими жестами и интонацией, будет понятно, почему все пришли в неописанный восторг, а Бориска даже от радости стал колотить об пол ногами.

Не стану распространяться об четвертом нашем компаньоне. Он случайно пристал в этот вечер к ним, к общему неудовольствию. Это грубый эльзасец, чертежник с завода.

Первую ночь мы спали с Бориской в гостинице, так как было бы слишком хлопотливо добывать кровать для водворения меня в его помещении. Мы проговорили с ним далеко за полночь и проснулись очень поздно. Завтракали в 12 часов. После завтрака отправились на завод Венинга. Ввиду моего приезда Шварц позволил Бориске проманкировать один день. Венинг меня встретил очень любезно. Несколько часов водил меня по заводу. Показывал все наши машины, объяснял и распрощался с самыми любезными пожеланиями.

С Бориской был также очень мил, хотя, кажется, не всегда он был таким. Я до того устал от ходьбы без привычки, что повалился на кресло, когда добрался до Борискиной квартиры.

Скоро собралась вся компания и началось чаепитие, пение под гитару. Зазвали проходящего итальянца, с которым уж подружился Чарути. Он нам пропел разные романсы, между прочим, «На берегу Невы» — по-русски. Врал, как итальянец. Оказывается, что он довольно образованный человек, но неудачник в своей карьере. Рисует, сочиняет так же хорошо, как поет, или поет так же скверно, как рисует. Я очень смеялся, когда он разошелся и стал врать без меры. Вот образец его 131 вранья. Кто-то оскорбил его — он вызвал дерзкого на дуэль и дрался с ним полтора часа. — «На пистолетах?» — спрашивают его. — «О, да!» Хохот… «То есть нет, на саблях», — поправляется рассказчик.

Вот другой образец. Его жена стала толстеть. Понятно! С кем этого не бывает. Проходит 9, 10, 15 месяцев, и — ничего. Тут только он догадался позвать доктора. И что же, он разрезал жену «en deux» и вынул из нее «25 kilo d’une drogue». Певец так был поражен этим, что купил «une énorme flacon» и положил туда всю эту «drogue». — «Savez vous ce que j’ai payé pour ça? 10 000 francs»54*.

Вечером мы сидели дома, хотя рядом с Бориской в театре «Eden» был grand spectacle. Я был очень рад, так как не чувствовал под собою ног. Мы разошлись в 11 часов. Бориска остался у себя, так как ему предстояло вставать в 5 часов утра, я пошел в гостиницу и проспал до 11 часов. Несмотря на это, ноги мои не отошли, и потому я даже сомневался, принимать ли мне предложение Шварца осмотреть его завод, так как имел понятие о его размерах. Еще три часа ходьбы после вчерашнего, думалось мне. Однако любопытство пересилило, и я осмотрел весь завод в подробностях. Шварц очень симпатичный француз. Он мне понравился своею прямотою. Если Бориска будет работать, как теперь… «il fera son affaire»… если же он не захочет — «je le mets à la porte»55*, — говорит мне Шварц. Однако, наравне с своею резкостью, он гораздо обходительнее и любовнее относится к Бориске, чем Венинг. Водя меня по заводу, он все твердил, что он сам прошел эту школу и это было лучшее его время, так что он завидует «à ce bon garçon que votre frère»56*.

Очевидно, что он им доволен и не скрывает от него ничего. По крайней мере, он сам сознается, что никакой конкуренции быть не может между ним и нами… Что до него, то он даже любит волонтеров, так как с ними невольно входишь в такие детали дела, которые упускаешь при общем надзоре за фабрикой.

В сортировочном отделе я видел Бориску мастеровым. Он удивляет контрметра57* и даже отчасти Шварца, 132 так как ему неизвестно, что Бориска немного познакомился с шерстью в бытность свою в Харькове225. Я, конечно, не выдал секрета. Пусть удивляются, это заставит их еще внимательнее относиться к нему. Итак, Шварц очень милый человек и весьма любезен со мной. Несомненно, что пребывание здесь Бориски принесет ему большую, громадную пользу. Отрывать его от этого дела было бы грешно, так как он не шалопайничает, а работает весьма усердно. С пяти часов и до двенадцати, с двух до шести. Итого 8 – 9 часов работы — это много. Работа его, очевидно, не утомляет, так как он очень хорошо выглядит и, конечно, гораздо здоровее на вид, чем был в Москве. Нравственно от также удовлетворен, так как почувствовал почву под ногами. Шварц не мог мне определить, долго ли он его оставит. — Несколько месяцев! Но сколько, он не берется определить, так как это будет зависеть и от самого Бориски. За его компанию не бойтесь. Она, по-моему, пресимпатичная и принесет Бориске скорее пользу, чем какой-нибудь вред. Итак, все обстоит благополучно.

Что-то делается у вас; хорошо бы получить маленькую телеграммку — в Lion (hôtel «Collet») — об папанином здоровье и об Кире. Завтра выезжаю в Лион. Не знаю, удастся ли часто писать оттуда, так как буду все время в беготне.

Вчера получил шлезингеровскую телеграмму, но без кодекса не могу ее прочесть. Нельзя ли велеть послать ее на фабрику, чтобы там разобрали ее, и сообщить ее содержание в письме в Лион.

Целую всех крепко — братьев, сестер, Ольгу Тимофеевну. Какова у вас погода? У нас сегодня первый жаркий день. Выходит ли папаня на воздух? Лень писать Марусе в Вену.

Посылаю ей это письмо. Она его прочтет и тотчас же отошлет вам. Задержка будет только в одном дне.

Ваш Костя

63*. М. П. ЛИЛИНОЙ226

Среда 4 мая [1892 г. Париж]

Маруся!

Сейчас получил твою телеграмму, в которой ты просишь меня поскорее возвратиться в Вену, так как ты беспокоишься. Очевидно, ты боишься анархистов. Здесь 133 в Париже об них не думают и не говорят, тем более что, по слухам, полиция приняла сильные строгие меры227.

За все хлопоты и за всю скуку в Лионе и Мюльгау-ене я позволю себе прожить в Париже один день для своего удовольствия, так как теперь приходится возиться с машинами и с завтрашнего дня, вероятно, буду ездить по фабрикам, вероятно, в окрестностях Парижа. Радуюсь тому, что цель моей поездки достигнута вполне. Кажется, в машинах я не ошибся и куплю последние типы. Узнал много секретов золотоканительного производства. Словом, думаю, что времени не потерял даром.

Приехав в Париж, нашел еще много интересного, чего нельзя было видеть в Лионе. Главное, что меня здесь задерживает, это осмотр фабрик. В Лионе фабриканты очень скрытны, и официального разрешения получить было невозможно. Пришлось осматривать их потихоньку, то есть в то время, когда мастера отдыхают днем. Вот почему мы не видали некоторых из заказываемых машин в ходу.

Здесь в Париже некто Dabler обещает нам показать фабрики. Если это ему удастся, я буду в восторге. Когда управлюсь, не знаю, но во всяком случае выеду не позднее субботы или воскресенья, то есть после того, как осмотрю парижские машины, сравню их с лионскими и решу, кому дать предпочтение. Вероятно, придется часть заказать здесь, часть в Лионе (письменно, так как в Лион я уже не вернусь).

Однако довольно об фабрике — мне ужасно надоели все эти винтики, шестерни, гайки и т. д.

Париж очень оживлен. Все театры открыты, и я надеюсь, что по вечерам мне придется побывать и посмотреть кое-что интересное. К сожалению, в Comedie идут на этой неделе только две пьесы: «Par le Glaive»58* (говорят, неудачная пьеса), которую, быть может, я буду смотреть сегодня, и «L’ami Fritz»59* — с Got в роли Coquelin228. Вчера был в «Variété». Ужасная гадость. В довершение всего Baron, из-за которого я, собственно, и пошел, захворал и играть не мог. Завтра в «Bouff» возобновляют «Mis-Heliette» — надо будет посмотреть.

Стучится, это Dabler. Надо кончать.

Маруся, присылаешь ли ты мне все телеграммы из Москвы? Вчера маманя (большое ей спасибо) прислала 134 телеграмму с хорошими вестями. Поправилась ли ты, по карточке судить довольно трудно. Не забудь, что ты к моему приезду должна пополнеть. Я, кажется, истрепался — на вид малость осунулся.

Прощай. Целую, обнимаю тебя, Митю, Катю.

Твой Костя

64. С. В. И Е. В. АЛЕКСЕЕВЫМ229

[8 мая 1892 г. Париж]

Дорогие папаня и маманя!

Пользуюсь утром воскресенья, чтобы написать вам несколько строчек, благо до 4 час. у меня нет никаких свиданий. Последнее время не имею никаких известий о том, что происходит в Москве. Ходил на почту, и, кроме шлезингеровского письма, мне ничего там не выдали. Боюсь, что некоторые письма пришли в Лион после моего отъезда. Телеграфировал туда, но пока ничего нет. Утешаю себя тем, что pas de nouvelles — bonnes nouvelles60*. Знаю также, что погода у вас хорошая, Кира гуляет, а стало быть, и папаня наконец-то вздохнул свежим воздухом. Если это так, очень радуюсь, так как это мало-помалу укрепит его.

О себе скажу, что я измучился и похудел. Давно я столько не ходил, как эти три недели. Целый день на ногах. Спасибо еще, что в Париже можно спать до 10 час, а то в Лионе просто беда, приходилось вставать в 8. Все, кажется, устроилось очень хорошо, и по приезде в Москву я буду знать все и даже больше по интересовавшим меня вопросам золотоканительного дела. Интересного я узнал очень и очень много. Теперь меня уже не удивляют баснословно дешевые цены заграничных рынков. Папаня поймет, какого прогресса достигли здесь в золотоканительном деле: я купил машину, которая сразу тянет товар через 14 алмазов. Другими словами: с одного конца машины идет очень толстая проволока, а с другого выходит совершенно готовая. Мастер работает на четырех машинах сразу и производит в день 40 kilo — то есть 2 1/2 пуда, тогда как у нас он вырабатывает в день фунтов 10 при самых благоприятных условиях. Узнал также, как можно золотить без золота — и много, много других курьезов. Очень этому доволен и 135 надеюсь, что по приезде мне удастся поставить золотоканительное дело так, как оно поставлено за границей. Надеюсь, что тогда это дело даст не 11 – 12 процентов, а гораздо более.

В Париже кроме мастеров и инженеров я видел только театры по вечерам. К сожалению, репертуар самый неинтересный. Кроме Comedie никуда не стоит ходить. Все пьесы в жанре коршевских230. Вчера, например, я видел, как один мужчина раздевался на сцене, то есть снимал панталоны, рубашку. Ложился в постель. К нему пришла дама и сделала то же. Занавес опустили на самом интересном месте. И все это происходило перед лучшей, то есть фрачной, публикой Парижа.

Вчера вечером был на балу в «Casino». Этого безобразия, хаоса описать не берусь. Дамы без стеснения задирают юбки и канканируют вовсю. Писки, визги, крик, шум, гам. Дерутся, валяются по полу. Падают, бегают по зале как сумасшедшие. Обо всем расскажу при свидании. Завтра пускаюсь в обратный путь. Уехал бы и сегодня, но еще не успел кончить дела утверждения этикетов. Был в Crédit Lyonnais231, делал визит директору, который принял меня очень любезно и просил кланяться всем.

Прощайте, дорогие папаня и маманя. Целую вас крепко, так же как и всех братьев и сестер. Ольгу Тимофеевну, Кирюшку также крепко целую. Не измучилась ли Ольга Тимофеевна с нашей девицей? Еще раз очень ее благодарю.

Ваш Костя

65*. Б. С. АЛЕКСЕЕВУ232

Любимовка 17 мая 92 г.

Бориска!

Только сегодня, переехав в Любимовку и таким образом урвавшись от московских дел, нахожу минутку, чтобы написать тебе. Не думай, что я забыл о тебе и твоей просьбе. Мое молчание произошло частью потому, что по возвращении я нашел целую гору писем, не терпящих задержки ответов. Суди сам, как я был занят эти дни. В довершение всего — на праздник (Вознесение) меня увезли в Ярославль играть с Федотовой, так что и этот свободный день оказался занятым233.

Положение дел таково: Жорж приехал в Москву в 136 день моего возвращения. Сидел рядом с Любой за обедом, и только тут впервые мы заговорили при папане об его поездке за границу. С тех пор мы неоднократно возобновляли этот разговор, и, кажется, папаня привыкает к этой мысли. Он ничего не подозревает234. До моего приезда было решено, что Люба переезжает в Любимовку. По-видимому, она оставила мысль о поездке в Баден. Это сообщаю тебе со слов мамани. С Любой мне еще не пришлось разговаривать, так как все это время была суматоха в доме по случаю переезда. Пришлось перевозить папаню, потом Киру. Сегодня перевозят Нюшу, и все внимание сосредоточено на ней, так как после ее тяжелой болезни этот переезд связан с некоторой опасностью. При первом свидании с Любой — думаю, что она скоро переедет в Любимовку, — я буду иметь с ней обстоятельный разговор, так же как и с маманей, которой, после данного тобою разрешения, я намекну на блондинку235. Получил ли ты какие-нибудь сведения от нее, и чем разрешился вопрос о материальной любезности, которую с нашей помощью ты мог бы и, повторяю, должен был бы ей оказать, если ее здоровье требует отъезда за границу или лечения. В моих глазах даже неудача с Любой не может расстроить твоих планов. Это может только несколько усложнить тот же материальный вопрос, так как пришлось бы найти другую компаньонку для ее поездки. Но в серьезных делах этот вопрос должен сам собою отпасть. Я говорю без стеснения о том деле, которое тебе кажется щекотливым, потому что надеюсь на то, что как ты, так и она настолько узнали друг друга за длинный период знакомства236, что ваше доверие друг к другу может развязать язык для откровенного разговора о том деле, которое между чужими людьми показалось бы неприличным.

Вот почему я жду от тебя известия, чем разрешился вопрос, и вторично предлагаю тебе мои посильные услуги, на том, однако, условии, что близость блондинки не отвлечет тебя от твоих занятий, которые, поверь, вознаградят тебя в будущем. Касаясь этого вопроса, не могу не поставить тебе на вид приятной новости. Даниловский основной капитал237, который считается в 300 000 рублей, дал в нынешнем году 208 000 р., то есть чуть не 67 %. Надо думать, что это будет со временем центральное дело нашего товарищества. Не теряй энергии и пожертвуй ему еще 6 месяцев скуки, как бы велика она ни была. Я расписал тебя всем в самых лучших красках. 137 Долго говорил о тебе с Колей238, и думаю, что мой разговор оставил на всех хорошее впечатление. Своими делами в Лионе и Париже я очень доволен. Прощай. Напиши. Я и Маруся целуем тебя.

Твой Костя

66*. Б. С. АЛЕКСЕЕВУ239

3 сент. 92 [Москва]

Милый Бориска!

Третьего дня вечером Маруся получила твое письмо, и так [как] она собиралась на следующий день ехать в Москву, то решено было, что она приедет к Ольге240, чтобы предупредить о скором приезде мамани. Вечером дня получения письма мы зондировали, не едет ли маманя в Москву. Оказалось, что не собирается. Каково же было наше удивление, когда вчера, приезжая в Москву, мы узнаем, что мамаша была дома и уже уехала куда-то. Она приехала с восьмичасовым поездом, тогда как мы с девятичасовым поездом. Теперь неизвестно, была ли маманя у Ольги или нет. Было бы бестактно, если бы Маруся вчера отправилась к Полянским, так как она могла бы встретиться с мамашей, которая осталась бы в претензии за то, что Маруся поехала туда не предупредивши. Все эти скрывания могут показаться тебе странными, если ты не знаешь самого главного, то есть того, что после Любиной истории, которой я сочувствовать не могу, мы с Марусей попали в опалу и в нас видят изменников, которые желают тормозить то благородное предприятие, которое с такой энергией проводят теперь у нас в семье241. Вот почему между нами и маманей не бывает никаких разговоров и очень трудно узнать, каковы их намерения по отношению к Ольге и знакомству с ней. Остается одно — объявить, что мы собираемся к Ольге, и тем развязать себе руки. После этого мы можем съездить к Полянским и привезти Ольгу в Любимовку, если ты ничего не имеешь против этого. Нас всех очень беспокоит близость холеры от Мюльгаузена. Конечно, по газетам трудно судить, что происходит у вас в Неметчине, по частным же известиям — одни говорят, что слухи об эпидемии преувеличены, другие утверждают противное. Во всяком случае, будь осторожен и, если бы представлялась опасность в Мюльгаузене, отпросись у 138 Шварца и отправляйся куда-нибудь в окрестности или в Швейцарию — в горы. Если на это у тебя нет арджентов61* — телеграфируй. Но на всякий случай имей в запасе известную сумму на случай отъезда. Завтра вышлю тебе брошюры о предосторожностях при холере. Вчера посылал, но не нашли. Сегодня обещались достать номера газет, где помещены эти статьи. Главное, забудь о том, что временный отъезд из Мюльгаузена в его окрестности может несколько удлинить срок твоего пребывания за границей. Лучше потерять месяц, чем подвергаться опасности, тем более что на это ты теперь и не имеешь права, так как ты уже перестал быть свободным человеком и наполовину скован семейными узами. Как примут в Москве известие о твоем выезде — не беспокойся. Сочтут это за благоразумие. Шварц, вероятно, тоже не будет иметь ничего против и не закроет тебе дверей фабрики по возвращении. Пользуйся ты домашним столом — еще ничего, но неприятно то, что ты принужден обедать в ресторанах. Главное, бойся воды и пей кипяченую.

В заключение две просьбы.

Уже лет пять как я и Вас. Вас. Геслин ищем, у кого Шамшин покупает лощенку и мягкую бумагу. Недавно совершенно случайно он проговорился, что эту бумагу он получает из Мюльгаузена. Суди сам: могу ли я упустить такой случай и не воспользоваться твоим пребыванием в этом городе? Сделаешь мне громадное одолжение, если поручишь кому-нибудь (за плату) дать тебе список с полным адресом и названиями фирм, которые находятся в Мюльгаузене и его окрестностях и работают бумагу. «Glanzgarnrabrik. Echte galvanisch Farben» — называется это производство бумаг-лощенок. Мягкие же бумаги, суровые и крашеные, кажется, называются французским именем écru. Впрочем, ты имеешь образцы их. Если не составит труда, вели от всех отобрать образцы и полные прейскуранты. Очень обяжешь всем этим.

Вторая просьба. В нынешнем году пойдет у нас пьеса немецкого автора Фосса, под названием «Виновен»242. В этой пьесе первый акт изображает тюрьму. Хотелось бы иметь костюмы: 1) военных (солдат и офицеров) — те формы, которые потипичнее представляют фигуру немецкого бурбона. 2) Как одевают немецких преступников. 3) Какие-нибудь формы других, невоенных учреждений 139 (например, почтамта либо других ведомств). Это нужно для трех разных действующих лиц, служащих: один в акцизном ведомстве, другой при Думе, третий — в почтовом учреждении. 4) Костюмы немецких бюргеров и рабочих фабрик (блузы, какие шляпы и т. д.). 5) Если можно, зарисовать немецкую таверну, или кабачок, или bierhalle62* помрачнее, где-нибудь в глуши города, с какими-нибудь лестницами, спусками, подъемами, низенькими окнами, грязным бельем, тусклым фонарем и т. д. Словом, такой кабачок, куда можно завлечь человека и убить его там, что и представляется в пьесе. 6) Костюм немецкого студента.

Бориска, прости, что я надоедаю тебе, но ведь я это делаю в той надежде, что ты не самолично будешь исполнять эти поручения, а предоставишь это кому-нибудь из твоих мюльгаузеновских знакомых.

Общество наняло в нынешнем году Немчиновский театр, отделало его на славу и, кроме того, будет давать публичные спектакли: 1) в Немецком клубе, 2) в Охотницком клубе (чудная сцена в помещении бывшей Думы), 3) приглашено на пять спектаклей в Тулу, 4) на один спектакль в Калугу, 5) то же в Рязань, Тверь и Воронеж. Как видишь, программа обширная. Первым публичным спектаклем будет «Дело Clémanceau»243. В первом акте будет изображаться японская пантомима. В январе думаем возобновить «Самоуправцев»244. Раз сыграем в Немецком, второй раз повторим у охотников и на третий повезем пьесу в Тулу. Вторым спектаклем пойдет «Виновен» Фосса.

Целую тебя. Желаю терпения, успеха.

Твой Костя.

Маруся и Кира также тебя целуют. Папаня телом недурен, духом слаб. Кажется (смотри, не проговорись), ему открыли печальную тайну семьи245.

67*. Б. С. АЛЕКСЕЕВУ246

9 сент. [1892 г.], среда [Любимовка]

Милый Бориска!

Как я уже тебе писал, у нас дома стали все секретничать. Вот почему маманя, не говоря никому ни слова, отправилась в Москву с целью приехать к Ольге. Об 140 этом не знал даже и папаня. От него, вероятно, скрыли об этом, чтобы избавить его от волнения — до возвращения мамани.

Дня за два до поездки мамани я заезжал к Полянским, так как мне удалось узнать их новый адрес через Зину. Конечно, как я уже писал, перед тем, как ехать, я предупредил родителей. К сожалению, Ольги не было дома. Я прождал довольно долго и так и не мог ее дождаться. Все время просидел с Екатериной Ивановной247 и Николаем Павловичем248. В последнего я совсем влюбился. Во время чая подъехала старшая сестра Екатерина Павловна249, которая мне также очень понравилась. В понедельник я остался в Любимовке и узнал, что маманя уехала в Москву. Куда? К Ольге? — Нет, — отвечает папаня. Однако по возвращении оказалось, что маманя была у Ольги.

Вот что рассказывала маманя. Когда она взошла, Ольга проходила по передней, увидела маманю и убежала к брату, крича: «Маманя, маманя». Через несколько времени она вышла красная, как мак (или бледная, как полотно, уж не помню). Руки ее дрожали. Маманя прежде всего обратила внимание на ее венскую кофту — такую же по фасону, какую привезла Маруся. Из этого маманя заключила, что Ольга была за границей. Среди разговора она спросила ее об этом — и Ольга рассказала ей о своей поездке. Кажется, это даже понравилось мамане. Вероятно, потому, что она услышала рассказ о твоем житье-бытье.

Маманя нашла Ольгу очень милой — прельстилась ее глазами. В Николая Павловича маманя совершенно влюбилась. С Екатериной Ивановной ничего не произошло, и маманя выражалась об ней скорее с похвалой. Заявила, что, кажется, дети ее очень любят, что она очень смешная. Тут же, при первом свидании, перешла на «ты».

Папаня, узнав о знакомстве и приезде Ольги, был очень весел весь вечер.

Вчера, то есть во вторник, с двенадцатичасовым поездом приехали в Любимовку Екатерина Ивановна, Николай Павлович и Ольга. Последняя — премило одетая, очень к лицу, хотя видно было, что она провела не совсем покойную ночь. Дорогой неоднократно прибегала к помощи cali bromati и других успокоительных средств. Папаня был оживлен и шутил, например: он собирался стать в зале и стучать палкой, чтобы с первого же раза 141 внушить к себе уважение Ольги. Оказалось, что все почти знакомы. Дамы скрылись, причем на первое время при мамане поочередно состояли Зина, Панечка или Маруся. Я пошел с Николаем Павловичем и папаней в кабинет. Оказалось, что Николай Павлович только что вернулся из Каира. После путешествия Шлезингера и знакомства с Гандоти — у нас в доме (особенно у мамани) явилось какое-то поклонение к путешественникам. Конечно, рассказы Николая Павловича показались всем интересными, а маманя, вероятно, открыла новые достоинства в Николае Павловиче, который и без того ей очень нравится. Завтрак прошел как нельзя лучше. Ольга сидела между маманей и Любой. Екатерина Ивановна между папаней и мною, напротив Ольги. Николая Павловича подсадили к Мане и Нюше. Маня, конечно, с первого раза получила стрелу в сердце, и так как ее желают пустить по следам Любы и только и толкуют о кавалерах и женихах, то, конечно, она уже влюблена. Не пиши ей только ничего на эту тему, потому что ее надо останавливать, а не поощрять в ее ранней погоне за кавалерами.

Папаня был очень и очень любезен с Екатериной Ивановной. Завтрак прошел очень оживленно и весело. После завтрака дамы скрылись. Все время, повторяю, при Ольге состояли сторожа. Пошли осматривать достопримечательности Любимовки, к которым прибавилась еще Кира. Явился Костенька с фотографией, и пошли снимания. Папаня разошелся до того, что снялся папой, то есть надел испанский плащ, который вышивает мне Маруся. На голову напялил берет, сложил ручки и скорчил гримасу. Костенька с Николаем Павловичем отправились в избу проявлять и просидели до обеда. Он его запер в избе и не выпускал, а мы отправились, конечно, по новой дорожке к Нюше. Маманя все время с Ольгой, Нюша и Маруся с Екатериной Ивановной. Дойдя до конца дорожки и видя, что все благополучно, я пошел к Николаю Павловичу, но Костенька его не выпускал. У меня болела голова, и я воспользовался минуткой, чтобы прикурнуть, так что не знаю, что происходило в этот час. Маруся говорит — все было благополучно. Обедали в большой зале дома. Я опоздал, так как выручал Николая Павловича из избы. Придя, уже места были заняты, и мне пришлось сесть в отдалении. Ольга сидела опять между Любой и маманей. Екатерина Ивановна между папаней и Марусей. В их конце было шумно — все что я мог 142 заметить. Пошли тосты, шампанское, Костенька шепнул Николаю Павловичу, чтобы он произнес тост за папаню и маманю, так что оказалось, что алексеевский этикет был выполнен по обычной программе. После обеда все оживилось и разошлось. Стали просить Николая Павловича петь. Он конфузился, говорил, что у него катар, но, однако, согласился на дуэт. Я принес «Пуританку» и откровенно немного побаивался. Думал, ну как он скверно поет — засмеют! С первой же ноты все развесили уши, и мы с шумным успехом проорали дуэт250. После этого пошли арии из «Демона», «Фауста» — и так далее. Нюша взошла в экстаз. Я был поражен чудным голосом Николая Павловича и, конечно, уж составил антрепренерский план. Для открытия нового помещения251 мы поем дуэты, то есть всю сцену из «Пуританки». После Николая Павловича явилась к фортепьяно Ольга, очень хорошо пропела дуэт с братом: «Не искушай». И тут у меня явился новый план: мы поем оперетку «66»252.

Кажется, после пения папаня и маманя совершенно растаяли, так как наотрез отказались отпустить всю компанию в Москву и оставили всех ночевать. Вечер после этого оживился. Я принес все свои ноты, и мы с Николаем Павловичем пропели весь наличный репертуар.

Володя умилялся его голосом и музыкальностью. В зале началось бесчинство, то есть танцы, petits jeux. Папаня разошелся до того, что снимал сорочки с Андрюши и Воронина253. Подслушанный Марусей разговор — Андрюша заявляет папане по-английски: «Какая миленькая, ай да Бориска!» Папаня отвечает: «У него вкус весь в отца».

В 12 часов пошли спать. Мы с Володей и Николаем Павловичем просидели до часа. Сегодня утром, уезжая в Москву, я был удивлен, что мне подали одиночку. Оказывается, вся компания осталась и на сегодня. Когда едут — не знаю. Итак, все обстоит благополучно.

Рубикон перейден!

В вагонах уж идет разговор. Все с Ольгой выпили брудершафт. В том числе и я, так что я называю ее Ольгой — по праву.

Бориска, лощеная бумага производится главным образом в Мюльгаузене. Газировкой бумаги называется сожжение пуха, который есть на бумагах, с помощью газа. Бумажная нить пропускается над пламенем газа, отчего пух сгорает и получается нить гладкая, не пухлявая. Эта газировка относится только к 143 мягким бумагам, так как лощенки не газируются. Может быть, в программу приготовления лощенки и входит газировка, так как лощенка работается из простой мягкой нити (écru). Эта машина называется по-французски machine á gazer. По-немецки газированная нить называется gasiert. Или что-то в этом роде. Крепко целую, желаю успеха и скорого возвращения. Посылаю наставление от холеры. Номер газеты достать не могу. Но это то же, что писалось в газетах. Не спеши возвращаться и доведи дело до конца.

Твой Кокося.

Спешу, письма не перечитываю. Прости за марание.

68*. ПИСЬМО-ЗАВЕЩАНИЕ254

17 апреля 1893 г. Москва

Пишу это письмо перед отъездом за границу на случай моей и Марусиной смерти.

Все деньги, паи, процентные бумаги и движимое имущество завещаем мы с женой дочери нашей Кире с тем, чтобы проценты с капитала шли на ее содержание и воспитание. Из получаемых процентов с капитала выдавать в виде ежемесячного пособия по 100 – 150 рублей — Ольге Тимофеевне Перевощиковой.

Опекуном Киры прошу быть брата моего Владимира Сергеевича, который, быть может, согласится взять на воспитание нашу дочь и тем исполнить хотя и тяжелое, но доброе дело.

Зная доброту и любовь к детям Володи и Панечки, мы очень на это рассчитываем и заранее благодарим воспитателей и покровителей нашей Киры.

В случае ее смерти завещаем оставшиеся после нее деньги [нрзб.] следующее распределение:

50 000 р. Ольге Тимофеевне,

50 000 р. Борису Сергеевичу,

50 000 р. Дмитрию Петровичу Перевощикову.

Остальное брату моему Владимиру Сергеевичу Алексееву или лицу, взявшему на себя воспитание Киры. Если Владимир Сергеевич и Прасковья Алексеевна не найдут возможным исполнить нашу просьбу, просим Ольгу Тимофеевну взять на себя воспитание нашей дочери, пользуясь для этого процентами с капитала. Маманю 144 Елизавету Васильевну, видевшую столько волнений и забот в жизни, мы желали бы избавить от новой обузы, чтобы дать ей возможность хотя конец жизни провести спокойно и пожить для себя. Просим ее любить и не слишком баловать Киру.

Четырнадцати лет отдать Киру в гимназию. До этого времени учить Киру дома. Взять хорошую строгую гувернантку. Дорогих учителей не брать. По возможности учить языкам, а главным образом приучать ее к чтению, развивать ее и отгонять от нее преждевременную мысль о богатом женихе. Непременно учить ее искусствам, к которым она почувствует влечение, а также заранее, с молодых лет, напевать ей о том, что жизнь не сладкая конфетка, а горькая пилюля и что цель жизни не в сибаритничестве, богатстве и удовольствиях, а в серьезном труде и красоте, возвышающих душу.

До совершеннолетия скрывать от нее цифру ее состояния.

Стараться выдать ее замуж за хорошего, умного и честного человека-труженика, а не лентяя, кто бы он ни был: купец, артист, ученый, доктор или учитель. Пусть и этот жених не знает о существовании приданого. Если Кира изберет себе по влечению дело — не препятствовать, лишь бы это дело было хорошо и честно.

С малых лет стараться отдалять ее от ее сверстников-аристократишек и будущих тунеядцев, каковые в большинстве попадаются между богатыми семьями. Учить ее шитью и не делать из нее белоручки. Никакой лишней роскоши и туалетов не допускать до тех пор, пока у нее не явится свой выработавшийся и установившийся взгляд на жизнь и ум. Пускать и заставлять чтить бабушек, воспитателей и родню. Почаще пускать ее к Соколовым. Не забывать Петю и дядю Митю с тетей Катей255. Сделать все возможное, чтобы она была верующая, так как только при этом условии можно сохранить в жизни поэзию и чувство высокого.

В три года отпустить няню, назначив ей непременно пенсию в 60 рублей в год. Кормилице такую же пенсию. Взять в три года бонну-француженку (невертлявую), а еще лучше англичанку (вроде Шолард).

Учить ее помогать бедным и входить в нужды других.

К. Алексеев.

Со всем этим согласна.

М. Алексеева

145 69. В. В. КОРОЛЕВУ И Ф. Н. ЩЕРБАЧЕВУ256

5 августа 94. [Москва]

Многоуважаемые Владимир Васильевич и Федор Николаевич!

В дополнение к письму правления московского Общества искусства и литературы, где выясняются условия, при которых мы можем взять на себя устройство семейных вечеров Охотничьего клуба в течение 1894/95 года257, я, во избежание недоразумений в будущем, считаю необходимым познакомить вас в этом частном письме с тем ответом, который я дал нашему правлению, поручившему мне главные роли и режиссерскую часть намеченного репертуара. Некоторое знакомство с сценическими требованиями и весьма серьезное отношение к этому делу, которое я искренно люблю, заставляют меня обусловливать свое участие в ваших спектаклях, и я позволяю себе надеяться, что вы не припишете требований режиссера его личному капризу и тем самым откроете мне возможность откровенно высказать все то, что я считал бы необходимым установить для успеха спектаклей, устройство которых вы поручаете нашему Обществу. Вместе с тем, если мои просьбы, перечисленные на отдельном листе, не могут быть выполнены, я буду рассчитывать на то, что вы объясните мой отказ от участия в ваших спектаклях (в чем бы оно ни выражалось) тем же отношением к делу, от которого я предпочел бы совершенно отказаться, чем делать его плохо.

Если вы знакомы с театральным делом, то вам известно, что оно дает желательные результаты только при хорошей администрации, только при строгой дисциплине. Если не всегда возможно требовать такого отношения к делу от любителей, то есть исполнителей спектаклей, то тем более следует облегчить себе труд введением театральной дисциплины между служащими по администрации сцены. Согласитесь, что в противном случае у меня не хватит ни терпения, ни силы, чтобы разрываться по режиссерской и по административной части. С своей стороны, я не отказываюсь от львиной доли хлопот, которые выпадут на мою долю, но ведь один в поле не воин, и потому без вашей помощи или помощи других старшин клуба у нас не выйдет ничего хорошего, и вся затея ограничится такими же жалкими результатами, какие достигались в прежние сезоны, когда я один брал 146 на себя непосильный мне труд режиссера, актера, декоратора, сценариуса, распорядителя и пр. и пр.

Все эти обязанности, нелегкие сами по себе, осложнялись еще тем, что, не выговорив в начале сезона ни права, ни помощи со стороны старшин клуба, мне приходилось командовать людьми, которые не имели основания меня слушаться беспрекословно; они отделывались от навязываемых им мною хлопот неосновательными отговорками и в момент поднятия занавеса лишали нас необходимой обстановки, вещей и декораций, на которые весьма рассчитывали исполнители и режиссер. Какой же результат давали эти невыгодные для меня и дела условия?.. Самый жалкий: расстройство нервов, вместо удовольствия — мучение и вместо одобрения публики — ее заслуженный ропот. Для того чтобы в предстоящем сезоне избежать всего вышесказанного, я решил написать вам это письмо и предупредить вас в следующем:

а) Я готов нести все хлопоты, но только в той сфере, которая мне поручена. Я готов быть и исполнителем, и режиссером, но не более. Кто будет исполнять на этот раз обязанности декораторов, заведующего сценой и пр., до меня не касается.

б) Обязуюсь за неделю, две, три, если это необходимо, составлять подробную выписку всего, что требуется к предгенеральной репетиции; я только тогда приступлю к ней, когда все, до малейшего гвоздя, будет приготовлено. Если же об этом не позаботятся вовремя и тем самым затянут начало предгенеральной репетиции, пусть откладывают спектакль или заменяют меня, но я не буду в нем участвовать и, к глубочайшему своему сожалению, принужден буду отказаться и от дальнейшего участия в ваших спектаклях, отказаться даже среди сезона.

Согласитесь, что об этом я должен предупредить как вас, так и наше правление заблаговременно.

в) Необходимо также устранить еще некоторые затруднения и неудобства, мешавшие успехам спектакля. Из приложенного списка этих просьб вы увидите, насколько они легко выполнимы. Чтобы не показаться вам мелочным, предупреждаю вас, что мои просьбы состоят именно из целого ряда мелочей, дающих результаты только при целом, а не частичном выполнении их. Пусть в глазах не понимающих дела я буду мелочным в своих требованиях, понимающие поймут, что это элементарные, самые насущные требования сцены. И в самом деле: возможно ли играть какую бы то ни было серьезную 147 роль, когда в двух саженях от вдохновляющегося актера поминутно скрипит дверь, а шарканье по полу входящей публики заглушает его голос? Можно ли отдаться настроению, когда в расстоянии аршина от действующего на сцене лица топают, шепчутся или ругаются необузданные, подчас даже и пьяные декораторы? Если при таких условиях сам актер не может поверить своему чувству, то чего же ждать от публики, ничего не видящей из того, что происходит на сцене, за вереницей входящих и выходящих, ничего не слышащей от шарканья ног и скрипа двери. Артисты с крупнейшими дарованиями при таких условиях не будут в состоянии подействовать на публику, чего же ждать от нас, любителей, которые еще больше нуждаются в том, чтобы им по крайней мере не мешали хоть несколько заинтересовать и без того предубежденную против них публику. Именно потому, что я неоднократно бывал в положении публики Охотничьего клуба, я стремлюсь избавить себя и своих товарищей от положения Демосфена, пытающегося перекричать шум моря, а посетителей наших спектаклей от положения зрителя, приехавшего смотреть серьезную пьесу и вместо того попавшего на народное гуляние. Короче говоря, я желал бы избавить нашу публику от того глупого положения, в котором был не раз в качестве зрителя спектаклей Охотничьего клуба.

Итак, многоуважаемые Владимир Васильевич и Федор Николаевич, если вы рассчитываете на мою порядочность, в чем я позволяю себе не сомневаться, вы можете быть уверены, что не я сделаюсь виновником тех хлопот, которые доставит вам мой отказ от участия в ваших спектаклях. Если вы или ваши товарищи согласитесь взять под свое начало настоящих виновников, могущих доставить вам столько хлопот, ваша помощь послужит для вас же самих лучшей гарантией вашего спокойствия и в то же время — залогом успеха тех спектаклей, которым я, более чем кто-либо, желаю полного процветания.

Прежде чем рассылать роли исполнителям и приступать к подготовительным занятиям по устройству спектаклей (которые следует начинать в возможно скором времени), я буду ожидать вашего ответа на мое настоящее письмо, пока же прошу вас принять уверения в глубоком и совершенном почтении

всегда готового к услугам уважающего вас

К. Алексеева.

148 Имейте в виду, что в конце октября или начале ноября мне, быть может, по неблагоприятно сложившимся обстоятельствам не придется участвовать в первом спектакле и хлопотать об его устройстве так, как бы мне хотелось. Тем не менее я не сомневаюсь в его успехе, раз что режиссерскую часть принял на себя Иван Александрович Прокофьев258. Боюсь задержать письмо составлением списка, посылаю его пока. Нельзя ли сговориться по телефону и позавтракать вместе в «Славянском» или, еще лучше: не соберетесь ли ко мне на дачу, там мы переговорим обо всем, что было бы слишком долго излагать письменно.

Idem63*.

1) К существующему верхнему и боковому свету сцены добавить на два задних плана бокового и верхнего света.

2) Сделать электрические бережки для освещения пристановок и заднего холста снизу.

3) Сделать два переносных электрических щитка для освещения застановок.

4) Было бы желательно усилить свет передней рампы.

5) Уничтожить скрип дверей в зрительном зале.

6) В зрительном зале, в проходах между стульями, стелить мягкие ковры.

7) К дверям зрительного зала приделать замки и подобрать ключи.

8) Получая заблаговременно от режиссера списки декораций, бутафории и пр., заведующий сценой должен приготовить ко дню просмотра декораций (см. §…) все то, что режиссер найдет нужным просмотреть. В дни просмотра декораций окончательно устанавливается обстановка пьесы, составляется список, зачерчиваются планировки сцены. Ко дню предгенеральной репетиции (см. § 9, 6) все декорации, бутафория и прочие вещи должны быть готовы. В дни просмотра декораций все начальствующие лица по сцене должны быть в сборе, для того чтобы режиссер одновременно мог сделать всем необходимые распоряжения по предстоящему спектаклю.

9) Для каждого спектакля клуб предоставляется Обществу, кроме дней просмотра декораций:

а) Для простых репетиций — ближайший к спектаклю воскресный день от 12 до 6 час. дня.

149 Приготовленные к спектаклю декорации и бутафорские вещи на простых репетициях не обязательны. Сцена обставляется лишь приблизительно имеющимися под руками декорацией, мебелью, бутафорией и пр. Ввиду этого на время этих репетиций должны быть приставлены к сцене несколько рабочих для перестановки сцены. Сцена должна быть приготовлена к назначенному для репетиции часу; к этому же времени мастера должны быть непременно на своих местах.

б) Предгенеральные репетиции должны происходить по вечерам от 7 до 2 часов ночи; без грима и костюмов, но с полной обстановкой и освещением (декораций, мебели, бутафории и прочих вещей); как и самый спектакль, в присутствии заведующего по сцене или его помощника и прочих служащих по сцене (кроме вечеровых). Сцена должна быть готова, и все служащие должны быть на местах непременно к назначенному часу, то есть к 7 часам, независимо от того, соберутся ли действующие лица вовремя или нет. §§… относятся также и к предгенеральным репетициям.

в) Генеральные репетиции должны происходить по вечерам от 5 час. до 2 час. ночи, с полным освещением и обстановкой сцены, в присутствии заведующего сценой или его помощника и прочих служащих по сцене (кроме вечеровых), то есть как и самый спектакль. Генеральные репетиции могут назначаться режиссером и с гримом и в костюмах, во-первых, при постановке давно не игранных или совсем не игранных Обществом пьес, а во-вторых, в случае замены одних действующих лиц другими, новыми исполнителями более или менее ответственных ролей. Генеральная репетиция, а вместе с ней и спектакль отменяются в случаях:

1. Если уборные и проходы, ведущие к ним, не будут приготовлены к 5 час.

2. Если сцена и зрительный зал не будут готовы к 8 час, то есть если к означенному часу все служащие по сцене не будут на своих местах, если декорации, мебель, бутафория и прочие вещи не будут заготовлены по режиссерскому списку во всех мельчайших подробностях и сцена не обставлена и не освещена к первому акту к назначенному часу.

3. Если зрительный зал не приготовлен, как указано в §…

Если бы даже, по вине или неаккуратности исполнителей, начало генеральной репетиции не состоялось к 150 назначенному часу, сцена, уборные и зрительный зал непременно должны быть готовы вовремя.

4. На время предгенеральных, генеральных репетиций и спектакля к зрительному залу следует приставить одного или двух лакеев, на обязанности которых возложить:

а) наблюдение за тем, чтобы во время репетиций не вносились чайные или закусочные столы;

б) наблюдение за тем, чтобы в зрительный зал кроме исполнителей никто не входил без билетов;

в) наблюдение за тем, чтобы после начала действия (во время репетиции) двери зала запирались на ключ до окончания акта;

г) наблюдение за тем, чтобы во время спектакля, перед каждым актом, по окончании музыки двери в зрительный зал у сцены запирались на ключ. Таким образом, публика будет входить во время действия через задние двери;

д) к началу предгенеральных и генеральных репетиций расставить в зрительном зале 5 рядов стульев и осветить зал несколькими лампочками.

5. Напечатать пропускные билеты на репетиции со следующей припиской: «После поднятия занавеса двери зрительного зала запираются до окончания акта».

6. В дни генеральных репетиций и спектакля уборные артистов должны быть приготовлены и освещены к 5 час.

7. В уборные артистов поставить трюмо и приспособить освещение его.

8. Желательно было бы иметь комнату с хорошим замком для бутафорских вещей и мебели Общества искусства и литературы.

9. Желательно было бы для уменьшения шума за сценой вменить в обязанность рабочим по сцене во время спектаклей надевать валенки259.

70. Н. А. ПОПОВУ260

Сентябрь 15 – 94 [Москва]

Многоуважаемый Николай Александрович!

Очень благодарен за присланные макетки261. Позвольте мне задержать их на несколько дней для того, чтобы на свободе рассмотреть и обдумать их.

Вчера у меня родился сын262, и теперь в доме хаос. Заеду к Вам на этих днях и сговоримся, когда нам можно 151 будет сойтись, чтобы переговорить о многих театральных делах.

До скорого свидания.

Глубоко уважающий Вас К. Алексеев.

Посылаю письмо Бог знает в каком конверте. Простите, в доме хаос.

71. Н. А. ПОПОВУ263

Суббота [Осень 1894 г. Москва]

Многоуважаемый Николай Александрович!

Сегодня в 7 1/2 часов вечера у меня будет декоратор для принятия заказа на декорации «Акосты»264. Не откажитесь приехать ненадолго и захватить те мотивы, по которым Вы составляли эскиз. Захватите также и картину «Еврейская невеста»265 и костюм Сары Бернар в «Орлеанской деве»266.

Исполнением моей просьбы Вы весьма обяжете.

Уважающий Вас К. Алексеев

72. Н. А. ПОПОВУ267

5 ноября 94 [Москва]

Многоуважаемый Николай Александрович! Если Вы свободны сегодня вечером, заезжайте в Охотничий клуб к 7 час. вечера. Будет просмотр некоторых декораций «Акосты».

С почтением К. Алексеев

73*. К. В. РУКАВИШНИКОВУ268

[27 ноября 1894 г. Москва]

Его превосходительству московскому городскому голове Константину Васильевичу Рукавишникову

Ваше превосходительство!

В ответ на письмо Вашего превосходительства от 24 ноября с. г. за № 1813, извещающее меня о том, что я избран на должность участкового попечителя Рогожской части269, я спешу высказать мою глубокую благодарность за оказанную мне честь.

152 Посвятив этому доброму делу те немногие часы свободного времени, которыми я располагаю, я остаюсь в надежде, что при энергичных и деятельных сотрудниках его хватит для выполнения серьезных обязанностей, возложенных на меня, и что при этих условиях я буду в состоянии послужить делу «призрения бедных» в течение всего срока, на который я почтен избранием.

Пользуюсь случаем, чтобы уверить Ваше превосходительство в моем глубоком и совершенном к Вам уважении

К. Алексеев

Глубокоуважаемый Константин Васильевич!

Нездоровие, заставившее меня просидеть последние дни дома, помешало мне быть у Вас и на сегодня лишает меня возможности присутствовать на сегодняшнем заседании, о чем я искренно сожалею.

По выздоровлении я не замедлю побывать в Думе, чтобы ознакомиться с тем, что будет выработано сегодня, пока же прошу Вас принять уверения в совершенном к Вам почтении.

Глубоко уважающий Вас К. Алексеев

74*. Н. А. ПОПОВУ270

4 января 95 [Москва]

Добрейший Николай Александрович!

Билеты на 11-е будут готовы, вероятно, сегодня271 и сдадутся жене. Сообщите, каких билетов и сколько Вам нужно. Цены для себя установим: 1-й ряд — 4 р., далее 3-го ряда — много билетов по 2 р., 1 1/2 р. и 1 р. Для своей продажи Вы можете и изменять цены.

Очень интересно прочесть пьесу Нордау272.

Завтра мне принесут фонари для 5-го акта. Нужно будет их раскрашивать. Можно будет заняться этим во время репетиции 6-го в пятницу273.

Ваш К. Алексеев

75. В. В. КОРОЛЕВУ274

7 января 95 [Москва]

Глубокоуважаемый Владимир Васильевич! От имени участвующих, и преимущественно дам, обращаюсь с большой просьбой: нельзя ли велеть истопить 153 к завтрашней денной репетиции (8 января 95) помещение Охотничьего клуба, так как при средневековом костюме наши голландцы275 сильно простужаются, так точно, как и сидящая в зале публика. После репетиции 2 января захворали Мария Федоровна Желябужская и двое из статистов.

Исполнением просьбы весьма обяжете.

Простите, что по поручению других еще раз беспокою Вас.

С почтением К. Алексеев.

12 января мы могли бы играть «Акосту»276. Думаю, что меня хватит на два дня подряд, но боюсь за студентов: на наши увещания они отвечали уклончиво, и большая часть из них не придет. Самое страшное это то, что те, кто придет, явятся на спектакль после студенческой пирушки и могут превратить трагедию в водевиль277.

Idem

76. Н. А. ПОПОВУ278

Суббота 28/1 – 95 [Москва]

Добрейший Николай Александрович! Большая просьба. Выручайте. Сестре так мало выпадает репетиций для «Последней жертвы»279, что завтра мне придется возиться с ней, а не с толпой280. Будьте милостивы, приходите к 5-ти или 5 1/4 час. (в Охотничий клуб), чтобы срепетировать народную сцену в боковой зале, в то время как я буду репетировать с сестрой на сцене. Желябужские отказались играть 2 февраля «Акосту»281, и приходится во что бы то ни стало ставить «Последнюю жертву». Играть же Тугину с трех репетиций мудрено, и сестра требует усиленной работы с ней.

Ваш К. Алексеев.

Репетиция в Охотничьем клубе завтра, в воскресенье, от 4 1/2 до 10 час. вечера.

154 77. Г. Н. ФЕДОТОВОЙ282

Воскресенье 12 февраля 1895 г. [Москва]

Глубокоуважаемая Гликерия Николаевна!

Только вчера поздно вечером долетела до нас грустная новость о том, что Вы на несколько лет покидаете сцену Малого театра и уезжаете из Москвы283.

Это печальное для нас известие тем сильнее поразило нас, что в Вашем лице мы теряем не только артистку, доставившую нам столько высокохудожественных часов наслаждения, но мы надолго лишаемся и сочувствующего и необходимого нашему Обществу искусства и литературы члена, единственного из многочисленного московского артистического мира откликнувшегося и за все время существования Общества не изменившего затеянному и горячо любимому нами делу.

Когда вся артистическая Москва помогала нам строить воздушные замки и опьяняла нас радужными надеждами и предсказаниями, Вы одна оставались в стороне и сдерживали наши порывы несбыточных мечтаний, но зато, когда та же артистическая Москва при первой неудаче отвернулась от нас с насмешками, Вы одна остались на развалинах и своим сочувственным и ободряющим словом поддержали в нас энергию, с помощью которой мы, немногочисленный кружок хорошо знакомых Вам лиц, сберегли остатки прежнего величия Общества, которое теперь вносит свет в жизнь тех людей, которым суждено проводить лучшие годы в той атмосфере, где слишком мало воздуха для дыхания и простора для души.

В довершение всего, в Вашем лице мы на несколько лет лишаемся гостеприимной хозяйки, которая в своей гостиной умела обласкать теплым словом, восхищать своим умом и помогать советом и делом многочисленным поклонникам и знакомым, нередко утомлявшим радушную хозяйку своими продолжительными визитами.

Не на страницах этого письма и не нам, слишком юным и малокомпетентным судьям, оценивать Ваши большие и многолетние заслуги русскому театру; пусть они оценятся толпой, которая, к сожалению, слишком мало хранит то, что имеет, и, лишь потерявши, плачет об утраченном.

От всей души желаем Вам прежде всего здоровья, 155 сил и энергии в предстоящем длинном путешествии по России (может быть, и дальше?).

Дай Бог, чтобы Ваш редкий талант, не менее редкое в настоящее время любовное отношение к искусству были всюду оценены и увенчаны лаврами по заслугам. Дай Бог, чтобы Вы поскорее вернулись в Москву, для того чтобы мы и наши дети могли еще много лет переживать вместе с Вами те эстетические и художественные минуты, которые воспитывали нас и еще более нужны подрастающему поколению.

Пишем это письмо по возвращении из театра, где Вы поразили нас своей чудной игрой в совершенно новом для Вас амплуа284. Не будьте строги к этому письму, оно подсказано самым искренним и свежим чувством.

Неизменные Ваши поклонники, глубоко уважающие Вас и благодарные

К. Алексеев
М. Алексеева

78. А. П. ЛЕНСКОМУ285

19 февраля 1895 г. [Москва]

Многоуважаемый Александр Павлович!

Беру на себя смелость беспокоить Вас покорнейшей просьбой: доставить мне и жене возможность посмотреть сегодняшний ученический спектакль286, об ансамбле и постановке которого мне пришлось слышать столько похвальных отзывов. Если, на наше счастье, у Вас найдутся 2 билета, не откажитесь вручить их подателю.

Еще раз прошу извинения за беспокойство и пользуюсь случаем, чтобы уверить Вас и Вашу уважаемую супругу в совершенном почтении

готового к услугам К. Алексеева

79*. А. А. САНИНУ287

26 мая 95 [Москва]

Добрейший Александр Акимович! Сообщите, как Ваши дела по экзаменам288. Первое дело узнавал об этом от общих знакомых, теперь никого не встречаю и очень интересуюсь, особенно, если можно будет Вас поздравить. Во всяком случае — загляните, когда будет свободная минута.

Ваш К. Алексеев

156 80. А. А. САНИНУ289

[Июнь – июль 1895 г. Москва]

Добрейший Александр Акимович!

Большое спасибо за присылку Шлоссера290, которого возвращаю сегодня.

По-моему, выясняется, что Кипр был долгое время во владычестве турок, и потому отчего бы не придать постройкам восточный характер291.

Жду Вас в Любимовку, а пока жму Вашу руку.

К. Алексеев.

Спасибо за карточку — моими заведует Маруся.

81*. Н. А. ПОПОВУ292

5 авг. 95 г. [Москва]

Перед отъездом293 обращаюсь с просьбой послать Лентовскому репертуар с распределением ролей следующих пьес: «Самоуправцы», «Фома», «Не в свои сани», «Акоста», «Бесприданница», «Отелло». Обо всем я переговорил с ним, предупредил его294. Желаю всего лучшего.

Ваш К. Алексеев.

Адрес Лентовского: Тарасовская [платформа], Ярославск. ж. д., деревня Черкизово.

82*. Н. К. ШЛЕЗИНГЕРУ295

[Конец августа 1895 г. Париж]

Милый Николай!

Сейчас получил от мамани телеграмму об рождении Ирины и, если все прошло благополучно, от всего сердца радуемся за тебя и Веру Алексеевну296. Дай Бог, чтобы ваша девочка была послана на радость и утешение своим родителям. Не знаю, как будет дальше, но маленькие дети доставляют нам пока отрадные минуты в жизни. От души желаем, чтобы новорожденная унаследовала от своего папаши энергию и доброе сердце, красоту и ум от мамаши. Пусть она принесет с собой то, что больше всего подходит девочке: мягкость, теплоту, 157 женственность — самые лучшие качества в наш суровый век. Тогда твой домашний очаг будет служить лучшим отдыхом после дневной работы и суеты.

Шамшин297 собирался дать тебе свободу по возвращении Алексея Ивановича298. Очень бы желал, чтобы твои конторские дела устроились так, чтобы это предположение оказалось осуществимым. Тебе необходимо отдохнуть, особенно теперь, после пережитых треволнений.

Об себе и Марусе буду писать подробно из Биаррица. Здесь в Париже — перо вываливается из рук, а голова идет кругом. Жара совершенно нестерпимая. С наслаждением думаем о море, но никак не выберемся из этого проклятого Парижа. Целый день рисую, куда ни повернемся, всё мотивы для «Отелло». Живу здесь среди костюмеров, парикмахеров, художников и других театральных дел мастеров299. Жулики, но талантливый народ.

Немного отдохнули в Бадене с Александрой Владимировной300. Отлично проехались по Рейну. Нравственно отдыхаем, но физически истрепались. Хожу я целый день с утра до вечера. Ни извозчиков, ни омнибусов не знаем.

Понимаю, что тебе и Алекс. Ивановичу нет времени писать мне. Попроси Павла Алекс. и Мих. Никол. черкнуть словечко, что делается на фабрике. Нет ли крупных скандалов. То же вели сделать и Станиславскому301 о попечительстве. И адресовать в Биарриц, «Chalet Actéon». Тебя же прошу только на клочке бумаги по тому же адресу прислать адрес Вильяма, так как я забыл его захватить. Низкий поклон и поздравление Вере Алексеевне и всем твоим.

Поклон Алекс. Ивановичу I, Алекс. Ивановичу II. Буду им писать из Биаррица.

Любящий тебя Костя.

Поклон всем фабричным служащим.

158 83. Н. А. ПОПОВУ302

[Досентября 1895 г. Биарриц]

Добрейший Николай Александрович!

Пишу пока две строчки. Подробнее о театральных делах — до завтра.

Как можно скорее пришлите фотографию или просто силуэт Ваших ног прямо и в профиль, то есть:

На рисунках сделайте надпись: les pieds de m-eur Popoff pour maillots garnis, commandés par m-eur С. Alexeeff64*.

Послать поскорее по следующему адресу: Paris. Rue St. Honoré, 98, monsieur M. Milon Ainé.

Купил кое-что для «Отелло». Вам привезу удивительную обувь и шляпу для Родриго303.

Пишите, что делается, как дела с Несмеловым304, получены ли из попечительства роли «Фомы» и «Отелло» и разосланы ли?

Побывайте, пожалуйста, в клубе305 и черкните, хорошо ли устроено электричество. Можно еще успеть исправить в случае нужды.

Вожусь с Сувориным (переделываем «Власть тьмы»), который находится в Биаррице306. Он так заинтересов[ался] нашим Обществом, что собирается приезжать из Петербурга на новые пьесы.

Ваш К. Алексеев.

Если опоздаете послать рисунок ног (для того чтобы видеть их кривизну, то есть имеют ли они форму буквы «о» или «х»), придется посылать их [трико] прямо и платить пошлину, в противном случае — захвачу с собой.

Мой адрес: France (Франция), Biarritz (Биарриц). Grande plage, maison Leffvre, m-eur С. Alexeeff.

159 84. Н. А. ПОПОВУ307

[Первая половика сентября 1895 г. Биарриц]

Добрейший Николай Александрович!

Не получаю ответа и очень волнуюсь о Несмелове308. Через два дня уезжаю из Биаррица и тороплюсь докончить начатые дела, поэтому пишу самую коротенькую записочку.

Разосланы ли роли «Отелло» и «Фомы»?309 Пожалуйста, эти две пьесы немедленно разошлите по получении этого письма, так как чуть ли не в день приезда придется начать репетиции одной из этих пьес. Некоторые роли в этих пьесах еще не назначены в оставленном Вам расписании.

Дожа посылайте Желябужскому,

Брабанцио — Калужский,

Грациано — вероятно, тоже Калужский,

Людовико — Голубков,

Кассио — Колосов,

Монтано — Левитский,

Шут — Вонсяцкий,

Герольд — ?

Эмилия — М. А. Самарова (Грекова)310.

(Вот ей-то, то есть Самаровой, надо бы свезти на дом роль и от имени Общества просить взять ее. В противном случае она может отказаться, а другой Эмилии я не вижу в Общ-ве.)

В «Фоме» не отданы роли; можно ли рассчитывать на участие Бурдиной311 (непременно велите узнать). Если да — роль генеральши ей передать.

Пелагея Кузьмин, (или Праск. Ильин.) — Пуаре,

Оленька — Кайзер (со специальным письмом — что «Фома» возобновляется с ограниченным количеством репетиций, поэтому посещение всех репетиций без исключения обязательно).

Пальчиков (Мизинчиков) — Митюшин,

Отребьев (Обноскин) — Прокофьев II312,

Курицына (Перепелицына) — Левитская или, если откажется, — Рябова313,

Ягодкин (Ежевикин) — если откажется Винокуров, послать Прокофьеву I314 (он же и может переговорить с Винокуровым),

Катенька (Настенька), гувернантка — послать Шидловской.

160 Остальные роли известны. Ради Бога, к моему приезду разошлите роли, иначе будет кавардак, который отзовется на всем сезоне.

Ваш К. Алексеев

85*. К. К. АЛЕКСЕЕВОЙ315

[Сентябрь 1895 г. Биарриц]

Милая моя, дорогая и послушная девочка!

Если бы ты знала, как о тебе скучают твой папа и твоя мама. Так бы кажется и полетел, чтобы обнять и расцеловать свою дочку, конечно, если она паинька и слушается бабушек и тетю Соню316. Пишу тебе на листе с картиночкой. На ней нарисовано море, в котором каждый день купаются твои папа и мама. С нами вместе купается много-много народа, все в особых костюмчиках. Даже детяшки, вроде тебя и меньше, плавают в волнах. Как жалко, что ты не выучилась по-французски, а то бы и ты могла приехать с нами и купаться в море. Постарайся поскорее учиться по-французски и тогда, в будущем году, мы приедем сюда и будем купаться. Ты только подумай, как это будет весело. С самого раннего утра и до ночи много детяшек играют на солнышке и на мягком песочке около моря. У всех голенькие ножки для того, чтобы можно было бегать по лужам и пускать в воде кораблики. Вместе с детяшками по берегу прыгают и бегают маленькие собачоночки, пуделя. Они такие симпатичные и резвые. Детяшки валяются с ними в песке, бросают палочки и деревяшки в море, а собачонки со всех ног бросаются в воду и приносят назад то, что бросали дети. Потом детяшки собираются большой компанией и отправляются по берегу искать красненьких раков, которых называют здесь креветками. Они ищут также по берегу камешки и раковинки, тут очень много хорошеньких, кругленьких и гладеньких. Мы попросим какую-нибудь девочку или мальчика набрать тебе таких камешков. Очень весело смотреть, как купаются дети в море. Соберутся 5 – 6 девочек, схватятся ручками и бегут в воду. Большая волна наскочит на них, и они все падают в водицу и в песок. Крик, писк и хохот такой, что даже большим становится весело, и они начинают кувыркаться в воде вместе с детьми. Но самая любимая игра здесь вот какая. Собираются большой компанией детяшки и общими силами 161 вырывают большую-большую яму. Вокруг этой ямы делают насыпь из песочка. Приготавливают много лодочек и корабликов и садятся на берегу, ожидая, когда придет большая волна и зальет их яму. Уж как они волнуются перед каждой волной: дойдет она или нет до ямы. Одни уверяют, что дойдет, другие детяшки спорят, что не дойдет, — опять хохот, крики, писк. Но вот наконец прибежала большая волна, наполнила яму, и все прыгают и танцуют от радости. Теперь начинается самое большое удовольствие — это пускание кораблей и лодочек. Целая толпа детяшек собирается смотреть на это представление, а мы сидим на берегу и вспоминаем про нашу милую девочку Киреньку и думаем, как жалко, что она еще не говорит по-французски и мы не могли взять ее с собой. Вот бы она веселилась здесь. Сколько бы новых детяшек и подруг она нашла бы здесь, но, ты знаешь, они все говорят только по-французски, по-немецки или по-аглицки. По-русски же никто не умеет говорить. Ну прощай, моя хорошая девочка. Поцелуй за папу и за маму бабушек, дядю Володю, всех тетей. От меня поцелуй ручку у тети Сони, поцелуй также няню, Дуняшу, Варю, кормилицу и смотри не забудь расцеловать нашего ангельчика Игоречка, смотри же хорошенько поцелуй, все ручки, все ножки. Теперь уж мы скоро приедем. Смотри, будь умница. Прощай.

Твой папа Костя

86*. В. В. КОРОЛЕВУ317

31/X 95 [Москва]

Глубокоуважаемый Владимир Васильевич!

Очень извиняюсь, но сегодня по совершенно непредвиденному делу не могу быть в клубе.

Завтра в 1 час у нас репетиция318. Продлится она до 5 час. В 5 час. у меня разговор с декораторами и к 6 час. я освобожусь. Если между 6 и 7 час. Вы будете в клубе, очень было бы приятно с Вами переговорить. Попросите, пожалуйста, Ивана Ивановича319, чтобы он был в клубе между 5 и 6 час.

Еще раз извиняюсь.

Готовый к услугам, уважающий Вас К. Алексеев

162 87. В. В. КОРОЛЕВУ320

[Между 5 – 19 января 1896 г. Москва]

Многоуважаемый Владимир Васильевич!

Обращаюсь к Вам с огромнейшей просьбой, от которой зависит не только успех народных сцен «Отелло», но даже и сама постановка ее.

Размеры сцены и особенно кулис настолько малы для толпы из 70 человек, которая фигурирует на сцене, что уместить ее и представить отдаленный шум оказывалось невозможным до тех пор, пока сегодня нам не открыли гостиную не только для склада бутафории, но и для закулисных массовых сцен. Сразу все, что не выходило раньше, пошло безукоризненно. Умоляю устроить так, чтобы на все спектакли и репетиции нам разрешили трубить и шуметь в этой гостиной, иначе я ничего не могу сделать с толпой, которая не только не может играть за кулисами при упомянутых условиях, но там нельзя передвигаться, для того чтобы солистам быть вовремя на своих местах. Я знаю, что своей просьбой вношу беспорядок в клубскую жизнь, но уверяю Вас, что я решаюсь на это по крайней необходимости. Без этого условия ставить «Отелло» по срепетованной планировке — немыслимо. Умоляю еще раз перенести на вечера репетиций всех спектаклей игральную комнату наверх. Я не бог, чтобы делать чудеса, а мало-мальски сносная постановка при той тесноте, которая портит все дело за кулисами, была бы чудом.

Остаюсь в надежде, что Вы не раскаетесь, если исполните мою просьбу, от которой, повторяю, зависит судьба «Отелло».

С совершенным почтением К. Алексеев

88. Л. Н. ТОЛСТОМУ321

30/196 [Москва]

Глубокоуважаемый Лев Николаевич! Спешное дело лишает меня возможности выполнить свое намерение: завезти Вам билеты на завтрашний спектакль322. Беру на себя смелость приложить их к настоящему письму и остаюсь в приятной надежде видеть Вас и Ваше уважаемое семейство на спектакле Общества любителей искусства и литературы 31 января 96 года в 163 помещении Охотничьего клуба (Воздвиженка, д. гр. Шереметева).

С совершенным и глубоким почтением К. Алексеев

89. М. В. ЛЕНТОВСКОМУ323

[20 марта 1896 г. Москва]

Многоуважаемый Михаил Валентинович! После вчерашней репетиции я считаю своей обязанностью заблаговременно, для избежания всяких недоразумений, предупредить Вас и Христофора Иосифовича324 о нижеследующем. Если я, забывая серьезную болезнь жены и дочери, приношу свой посильный труд Вашему новому театру, то я делаю это ради создания серьезного дела, которое и служит мне оправданием в глазах семьи. Однако если Вы, в свою очередь, инициатор и душа Вашего театра, не захотите принести ему маленькой жертвы, — конечно, ничего из наших стараний и хлопот не выйдет. Ввиду сказанного позвольте мне сохранить за собой право, на случай повторения такой репетиции, как вчера, удалиться из театра до окончания репетиции и совершенно устраниться от всякого участия в постановке «Ганнеле», сняв свое имя и имя Общества с афиши325.

90*. М. П. ЛИЛИНОЙ

Вторник 30/4 96 [Москва]

Голубенька-ангелочек!

Свободная минутка — спешу написать тебе словечко.

Чувствую себя совсем одиноким. Ехал недурно326. На первой же станции перешел в большое купе и там все время ехал с чехом. Один его недостаток — разговорчив. Надоел отчаянно, зато спал хорошо, часов шесть. Холодная ночь, но мы взбунтовались и потребовали топить, так что было в вагоне сносно.

Со станции — заехал домой, там уж немцы поселились и пустили корни327. Уж воняет колбасой. Переоделся дома в то, что захватил с собой, так как все платья и пальто в Любимовке, и потому пришлось вынуть шубу, в которой я и щеголяю, так как погода ужасная, по ночам — мороз. Выбрал все шкафы и переехал к Борисовским328. Квартирка удобная и уютная.

164 По приезде, конечно, нашел кипу писем. Из думы меня ищут, но я скрываюсь329. Уж перебывали: Петросьян, Добровольский330, Черневский с Щепкиной-Куперник (переводчица) с просьбой ставить для Яворской «Принцессу Грезу»331. В силу решения пробовать бросить театр — с ужасными трудностями отказался, в виде отступного пришлось дать одну декорацию из «Отелло».

Был на фабрике — дел, сколько влезет, но пока ничего не сделал. Сейчас заеду к Ольге Тимофеевне. Посылаю какое-то непонятное мне письмо. По правде сказать, хандрю, так как будет невыносимо скучно и в общем неудобно. Глупый я человек, когда в семье — бегу из дома, нет семьи — тоскую. Пиши, как погода, что Киренька. […] Молю, чтобы мы не даром разлучились и чтобы ты окрепла и пополнела. Не забывай Котунчика, он скверный муж, это правда, а все-таки ужасно любит своего милунчика, бывает же к нему жесток в те минуты, когда он ненормален. Постарайся за это время подумать обо мне и понять состояние затрепанного, но не совсем уж негодного мужа,

твоего Котика332.

Алексей Иванович болен серьезно, но небезнадежно. Александр Иванович довольно весел.

91*. М. П. ЛИЛИНОЙ333

[1 мая 1896 г. Москва]

Милюнчик!

Выспался хорошо, часов девять. Проснулся и почувствовал себя опять одиноким. Утром готов был тебе телеграфировать […]. Чувствовала ли ты это? Чувствовала ли ты также, как я тебя усердно крестил вчера на ночь. Merci за сегодняшнюю телеграмму. Очень было трудно ее прочесть.

У нас сегодня с утра погода невозможная. Хожу все в шубе, так как Дуняша не могла ехать сегодня в Любимовку за моими вещами. К вечеру, то есть сейчас, стало немного потеплее, но на улицах, несмотря на гулянье 1 мая, — никого.

Начали появляться разные петербургские лица. Конногвардейцы, лакеи с плюмажами.

Немцы оказались очень аккуратными и осторожно обращаются с нашими вещами. Сейчас там пробуют 165 электричество. Должно быть, мне не отвертеться от хлопот по празднику. Пронюхали, что я в Москве.

Был сегодня у мамы334, она немного простудилась после выставки рам в ее квартире. Сидел у нее довольно долго, позавтракал (так как вчера поленился ехать). Разговор был длинный скучно-философско-меланхолическо-сентиментального характера, но дружелюбный. Она собиралась ехать в Славянск в субботу, но не знает еще, поедет ли, ввиду плохой погоды.

Завтра воскресенье335. Что я буду делать днем. Ты не можешь себе представить, какая пустота без тебя и без театра. По крайней мере хоть ты пожалей меня.

Опять приглашали ставить «Принцессу Грезу». Отказался — вторично. Об этом, впрочем, не жалею, так как выйдет гадость.

Целую тебя бессчетное число раз.

Живу одной надеждой поехать в скучный Харьков не для того, конечно, чтобы скучать там днем и искать момента переброситься словечком, а для того, чтобы ночью, в темноте, шептать тебе о своей любви и давать тому ощутительные доказательства.

Поцелуй детяшек. Юру, Сашу также целую и благодарю за тебя.

От Алексея Ивановича новых сведений нет.

Обнимаю голюбончика и молю Бога, чтобы ты и детяшки отдохнули.

Твой навсегда Котик

92*. М. П. ЛИЛИНОЙ336

[3 – 4 мая 1896 г. Москва]

Мой добрый и нежный милушок!

Сижу в «Эрмитаже». 10 часов вечера. Прямо из Попечительства. В ожидании обеда решил побеседовать и отвести душу. Кругом блеск, конногвардейские офицеры с дамами, должно быть, танцовщицы, все парочками. Шампанское льется, веселье, а я одинокий скучаю по своей голубке.

Сегодня меня потрепали. Нужно выдавать по Попечительству ежедневно до 300 билетов на бесплатные обеды бедным. Затруднений и путаниц не оберешься. И в довершение всего откупился от Яворской декорацией «Отелло». Думал, что Добровольский отыщет ее в сарае и перевезет в театр и обратно. Оказалось же, что 166 Добровольский уехал из Москвы и некому искать декорацию по сараям. Спектакль же назначен на воскресенье, и я не знаю, что мне делать. Все это меня злит еще больше.

Вчера проснулся по случаю праздника в 12 часов. Пустой дом. Куда деваться. Думал, думал, поехал к обедне, застал молебен у Трех радостей. Что же дальше… и не выдержал — прости! Поехал к Медведевой. Просидел с двух до восьми часов, обедал, чай пил и все шесть часов проговорил, конечно, о театре. Медведева была необыкновенно в духе. Все выпытывала, почему ты больна. Не потому ли, что ревнуешь меня к театру? Я удивился, откуда она знает? Оказывается, что у нее с мужем всю жизнь была та же история.

Прости, милунчик, может, я сделал глупость, но я признался, что часть твоей болезни происходит оттого, что ты меня не видишь. Вот Медведева понимает мое состояние артиста и мужа и сознает, насколько трудно совместить эти две должности. Она понимает эту двойственность, живущую в артисте. Любовь к женщине — одно, а любовь к театру — другое. Совсем два разных чувства, одно не уничтожает другое.

По-моему, она очень хорошо говорила, и я решил, по твоем возвращении, посоветоваться именно с ней. Мне думается, что именно она поймет и тебя, как женщина, и меня, как артистка337.

Все время почему-то она говорила на тему, что я обязан сделать что-нибудь для театра, что мое имя должно быть в истории. Она давно это твердит в Малом театре, и после «Ганнеле» Ленский стал ее поддерживать. Не знаю, для чего она это говорила, но мне показалось, что она как будто догадывается о моем намерении или охлаждении к театру338.

(Пришел Дмитрий Филатыч339, и потому прерываю письмо.)

Пишу на следующий день (суббота) за утренним чаем.

Вчера просидел с Филатычем до 11 1/2 часов и, конечно, проговорил опять о театре. Перед тем как писать тебе письмо, я послал с посыльным письмо Куперник340 о том, что декорации не найдены и что я прошу ее на всякий случай принять меры на случай, если Добровольский не найдется. Около 11 1/2 час. приносят записку от Куперник, в которой она умоляет приехать по экстренному делу.

Еду к Черневским341, оказывается, она живет не у них, 167 а напротив. Застаю несчастную девочку (ее рост на голову ниже Щепкиной из Малого театра) в ужасном состоянии. Она взяла на себя антрепризу, так как считает себя передовой женщиной, и теперь ее разорвали на клочки. Умоляет со слезами помочь ей, иначе она совершенно разорится. Среди разговора устроила даже истерику. Конечно, просьба ее заключается в том, чтобы я приехал хоть на одну репетицию. Тут я вспомнил не столько намерение отставать от театра, который как назло преследует меня, сколько твой совет — в театральных делах не связываться с такими дамами, которые в глазах публики могут впутать меня в сплетню. Среди таких дам, конечно, Яворская занимает первое место. После самых неудачных мотивов, после разного вранья со страшными усилиями удалось кое-как отбояриться. Но все это вышло ужасно нескладно, и, конечно, я нажил теперь нового театрального врага. Удивительно, всегда это со мной случается, когда нужно отказываться. В самый решительный момент, когда нужно поскорее говорить «нет», я пропускаю время, делаю паузу, во время которой стараюсь подыскать какой-нибудь деликатный мотив отказа, лицо выражает страшное смущение. Тот, кто просит, пользуется этим моментом, начинает уже благодарить за согласие, а я ничего не могу придумать и еще больше начинаю смущаться; наконец на меня находит туман, я начинаю говорить чушь, и в результате получается впечатление, что я хандрю, ломаюсь, словом, самое отвратительное впечатление. Так или иначе, но в третий раз отказываюсь. Теперь, вероятно, оставят в покое.

Сегодня утром наконец явился Добровольский. Я сдал ему доставку декораций и теперь развязал себе руки совершенно.

Приехал домой, искал писем — пока ничего нет от вас. Посылал в дом — там тоже нет. Боюсь, не теряются ли они в посольстве. Сейчас получил приглашение обедать к маме в понедельник. Черкни коротенькую записочку: как ты себя чувствуешь, как спишь, как Киренька. Напиши, как она себя ведет и какую бумажку ей прислать — красную или синюю. Скажи Кирюльке, что У нас погода холодная-холодная. Вева342 переехала в Любимовку и там мерзнет. Она целует Киреньку, и когда вспоминает о ней, то все закрывает лицо ручками. Хорошо ли Кирюлька бережет Игоря и маму? Пусть она расцелует за меня Игоречка, Валю и Паву343, няне и Варе 168 пусть передаст поклон, а дядю Юру и тетю Сашу покрепче поцелует за меня.

Получила ли ты рецепт мышьяка. Его давно уже отправили. Скучает ли голубончик по Котику так, как он скучает по нему. Чувствует ли она, как Котик каждый вечер крестит подушечку и представляет себе с разными подробностями, как милунчик лежит около него по ночам? Как ему скучно и одиноко возвращаться домой. Как дома у него все валится из рук, ни читать, ни писать не может. А живет он по-походному. Если бы не Егор — ходил бы все время в одном грязном белье. Просыпаюсь все в 9 часов, а раньше двух не могу заснуть. Как лягу в постель, начинаю хандрить, и разные грустные мысли лезут в голову.

Целую от ног (теперь даже их готов целовать) до головки и люблю гораздо больше, чем когда был женихом.

Котик

93*. М. П. ЛИЛИНОЙ

Письмо № 5. 5 мая 96 года [Москва]

Беднюлька моя, слабушка!

Как ты меня опечалила сегодняшним письмом, не могу тебе рассказать. Не тем ты меня огорчила, что ты чувствуешь себя не совсем хорошо. Я не ждал и не жду скорого исцеления и понимаю, что ни нервы, ни малокровие скоро не проходят, а тем ты меня огорчила, что ты уж очень падаешь духом и скоро раскисаешь. Ну можно ли так распускать свои нервушки. Голубоничка, не думай, что это упрек. Я отлично понимаю, что не хватает человеческого терпения переносить такую упорную болезнь; пишу же тебе, чтобы ты подбодрилась и не ухудшала своего положения распусканием нерв.

Надо тебе сказать, что все эти дни я с большим нетерпением ждал от тебя писем и вчера вечером, не найдя на тумбочке никаких от тебя известий, начал уже беспокоиться, а сегодня утром, не получив опять от тебя никаких известий, написал уже телеграмму. Но как раз в это время мне принесли с фабрики твое письмо, которое вместо успокоения ужасно меня огорчило. Я уже под первым впечатлением решил ехать к Шамшину и просить у него отпуск, чтобы вместе с Бухгеймом ехать в 169 Харьков, но потом вот что меня остановило: я решил, что такой поступок — малодушие с моей стороны. Как бы то ни было, любишь ты меня или разлюбила, все-таки мой приезд взбудоражит твою жизнь — встреча, рассказы, несколько дней вместе, потом опять расставание и одиночество. Я не дам тебе времени привыкнуть к твоей одинокой жизни в Харькове, опять порадую тебя своим присутствием, если оно тебя радует, и, отучив тебя на время от одиночества, — опять обреку тебя на него. Мне думается, что я тебе только принесу вред. Потом я представил себе переполненный гостями дом. Некуда приткнуться, чтобы поговорить вдвоем. Целый день будем только искать свидания и не найдем его. Испытав же московскую жизнь без тебя, мне будет труднее уехать из Харькова вторично, и потому, пожалуй, я буду хандрить и тем только расстрою тебя. Впрочем, рассуди сама. Довольно твоего маленького намека, и я полечу к тебе сломя голову, потому что ужасно надоело слоняться по Москве, а сидеть в пустой квартире и разговаривать о Луковских — не хватает нерв.

Послал сегодня телеграмму, чтоб успокоиться насчет твоего желудочка. […] Странное дело, до сих пор нет от тебя телеграммы, а я ее послал днем.

Чтоб не забыть: посылай письма не на фабрику, а в дом Борисовских, квартира Бетхер, а то, как, например, вчера, письмо пролежало до сегодняшнего дня на фабрике, и хорошо еще, что догадались прислать его с нарочным. Также, чтобы не забыть: пришли адрес Софьи Александровны. За письмо-то я тебя и не поблагодарил, а ты, слабушка, трудилась. Не пиши много, а то я все думаю, что ты утомляешься и делаешь это потому, что считаешь обязанностью. Конечно, если самой хочется, как ты пишешь, излить мне свои горести, — я с жадностью читаю и жду каждую строчку, а когда не хочется, напиши просто телеграмму о своем здоровье. Чувствую, мол, себя хорошо или слабо, малокровие или нервы, сплю хорошо или дурно, аппетит — такой-то. Расположение духа — угнетенное или хорошее. Погода — такая-то. Эти строчки для меня громадное утешение.

Голубоничка, как ни грустно, а расставанье с тобой для меня очень полезно. Я всю эту неделю люблю тебя, как никогда не любил, даже женихом, и будь ты теперь здесь, я бы тебя, например в данную минуту, исцеловал и искомкал своими ласками, измучил бы своими любезностями. Ты больнушка, и от тебя теперь нельзя требовать 170 таких порывов, но постарайся не забывать меня в разлуке, я же думаю теперь частенько о том, что мало ценил тебя все это время, и думаю, что нынешний год послужит мне хорошим уроком. Только не охлаждай меня при встрече разными неинтересными хозяйственными разговорами, а давай больше простора для поэзии и чувства.

Теперь несколько слов про себя. Вчера провел день, как подобает купцу. Утром фабрика, вечером обед с купцами, Бухгейм, Шлезингер, Шамшины и Лепешкин. Перепились все, кроме меня и Бухгейма (ради Бога, никому об этом не говори, тем более Бухгейм), потом развозили пьяных, говорили глупые речи, пили брудершафты, рассказывали неприличные анекдоты, от избытка благородных чувств ругали в виде милой шутки друг друга нецензурными словами — и в 3 часа я вернулся домой с ужасной головной болью и настроением.

Сегодня встал поздно, но не выспался. Завтракал у Вонсяцкого, в 3 1/2 часа был на заседании у Южина344. После заседания заговорился с ним об «Отелло» (выполнение замысла и постановку хвалит, замысел роли не разделяет) и общедоступном театре, о котором он мечтает тоже. Обедал у Южина и после обеда поехал в Малый театр. «Волки и овцы». Играла Медведева за Федотову, и играла неважно345. Князей было в театре много. Попал на Желябужских, которые гордились тем, что сидят в ложе с контролером Филипповым346. Упрашивали ехать пить чай, но я отказался, так как решил ехать домой, чтобы написать тебе это письмо.

Кончаю, так как теперь уже два часа. Кирюльке наври что-нибудь, как будто я пишу в письме, если паинька, — скажи, что у меня красная бумажка, нет — синяя.

Поцелуй детяшек, Юру, Сашу и пр. и пр. Тебя же я мысленно прижимаю, ласкаю, нежу, балую и люблю и жалею от всего сердца твоего одинокого и грустного Котунчика.

Прощай, голубончик, если успею, допишу завтра утром. Пишу карандашом, так как в доме нет на мою долю пера и чернил. Маманя же рядом в комнате пишет и во сне клюет носом в чернильницу. Доходит ли письмо разборчиво, или карандаш стирается? Карандашом быстрее писать.

Кончаю на следующий день, то есть в понедельник. Ложась спать, все думал о тебе. Как же, милунчик, 171 насчет обливания с водкой. Если хорошая погода, в ванной ты могла бы это производить. Если будет тебе очень скучно и неуютно в Харькове, уж не перевозить ли тебя в Любимовку. Маманя уезжает с Нюшей и ее детьми в Крейцнах 26 мая (купе заказано). В Любимовке будет полнейшая тишина. Говорил с подрядчиком о террасе, до окончания347 не берутся ни за какие деньги. Начинаю по этому вопросу зондировать маманю.

Телеграммы от тебя до сих пор не получил, авось получу ее на фабрике; в следующий раз посылай телеграммы в дом.

Целую, люблю, обожаю.

Котик

94. М. П. ЛИЛИНОЙ

№ 6. 6 мая [1896 г.], понедельник [Москва]

Ангелочек!

Такая у меня явилась потребность тебя любить и с тобой жить душа в душу, что минутку свободную хочется отдать тебе. Представь, только утром отправил тебе письмо, в котором надеялся по приезде на фабрику найти от тебя телеграмму, — и ничего нет. Сейчас сижу на фабрике и посылал за извозчиком, чтобы ехать к Ольге Тимофеевне — обедать. Хочу заехать к Красным воротам спросить про телеграмму, а то до вечера ничего не узнаю. Вероятно, весь вечер проведу у О. Т. и даже рад этому, потому что если она не в ворчливом настроении, то будет философствовать о тебе, а это теперь моя излюбленная тема.

Я все рисую себе картины: если тебе придется ехать за границу — как мы будем жить врозь. И очень мне становится грустно. За каждодневными заботами, имея тебя под рукой, я, неблагодарный, меняю тебя на театр, а в разлуке не могу думать даже о театре. Надо тебе сознаться, что это время я как-то даже забыл о намерении бросить театр. Впрочем, это не совсем так, не то, что забыл, а сам театр преследует меня, да это и понятно, так как оставшееся у меня знакомство — только театральное. Я околачиваю пороги этих господ, с удовольствием веду разговор о театре, но не могу ничего серьезно думать о нем. Например, Вонсяцкий предлагает воспользоваться одиночеством и сходиться ежедневно по 172 вечерам для подготовительных работ по проекту нового театра. Я тяну — и не имею энергии начать переговоров, так как, может быть, в душе сознаю, что все это останется только проектом, а потом, как-то… нет энергии. Преображенский вчера в театре348 предлагает тоже, так как и он свободен весь этот месяц, — тоже я оттягиваю. Будь ты рядом, я бы с охотой и со спокойным духом взял эту работу, хотя бы для того, чтобы иметь случай поговорить о театре. Видишь, какой я гадкий — хочу, чтоб ты сидела рядом, скучала бы по мне в то время, как я не обращаю на тебя внимания и занимаюсь делом, которое интересует меня одного. Чтобы быть справедливым, следует добавить, что я веду себя так, конечно, потому, что есть другие побочные дела; и, конечно, ты права, что мы оба были бы счастливы, если бы я имел дело с тобой и театром, — только как это сделать. Буду это время усиленно думать. Мне жаль Попечительства потому, что, разойдясь на театральном деле, мы бы могли с тобой сойтись только на поприще благотворительности; у тебя к этому есть все данные: рассудительность, известный взгляд широкий. Ты не распустишь, например, нюни из-за единичного случая в ущерб массе. Ты также нелегко поддаешься обману и эксплуатации. Если бы к той семейно-театральной или в крайнем случае семейно-благотворительной жизни подбавить в тебе женщину — я бы был совершенно счастлив.

Теперь о тебе. Что тебе нужно. Вот, голубонька, тут я немного путаюсь, и как ни думал об этом последнюю ночь, а определенной картины еще нарисовать не могу. Мне представилась одна разница. Я в семейной жизни держусь более широкого взгляда, чем ты. Ты в семье более узка и мелочна, чем я. На мелочи уходит много времени, а в довершение всего его-то за последние годы и не хватало. Подумай, правду я говорю. Пока все это у меня несвязно и путано, как это письмо, но уж позволь мне иногда надоедать тебе этой философией, так как с карандашом в руках мне как-то легче логически следить за своими мыслями. В одном я с тобой не соглашаюсь: это что я стал за последнее время меньше любить тебя. Нет, это неправда — теперь я это хорошо и ясно понимаю. Увы, не хуже понимаю, что ты стала холоднее ко мне и, конечно, по моей или, вернее, по вине обстоятельств. Неужели же Медведева права и нельзя соединить театр с семьей. Если, увы, это так, я все-таки выбираю семью, но только в широком смысле: 173 жизни всепоглощающей друг друга и духовно и телесно. Неужели нельзя идеализировать семейную жизнь. Вызвать друг в друге потребность ежедневно обмениваться мыслями. Только при этой потребности явится ласка и остальные выражения любви, которых, понимаю, тебе недостает. Но ведь не их только не хватает тебе, тебе не хватало до сих пор и внутренней жизни. Постараемся же, чтобы она процветала, в ущерб желудка и комфорта. Принеси мне эту маленькую жертву и оставь меня хоть разочек без обеда, я тебя отблагодарю за это духовной пищей. Позволь по твоем возвращении упростить тебе хозяйственную часть дома. Право, на это у меня есть способности, и тогда мы заживем отлично349. Однако прощай, моя красоточка, мой земной ангелочек, моя душа, мое тело, мое «все» — надо ехать к О. Т., а то опоздаю, тем более что хочу заехать домой. Если вернусь домой рано, напишу еще, ты же пиши только тогда, когда захочется, или же пиши коротенькие записочки. Попробуй писать карандашом, это гораздо скорее.

Весь твой Котунчик.

Наври что-нибудь Кирюльке сообразно тому, как она себя ведет.

95*. М. П. ЛИЛИНОЙ350

№ 7 [7 – 8 мая 1896 г. Москва]

Ангелочек любимый и дорогой! Только что порадовался твоей телеграмме: «Здоровье и погода чудная», в которой слово «чудная» я отнес к здоровью, как получаю твое письмо от 3-го и 4 мая, в котором говорится о трясучке. Опять я расхандрился и хочу ехать к тебе. Напиши или даже телеграфируй: полезно тебе будет, если я приеду? Удрать я сумею, но, конечно, пропущенное на фабрике время зачтется мне в отпуск летний. Это-то пустяки, а я боюсь, что при переполненности и неуютности дома нам с тобой не придется видеться, и поэтому ночью мы будем наверстывать то, что упустили днем. Подумай и обсуди все хорошенько, не думай обидеть меня отрицательным ответом. Если хочется и полезно для твоих нерв, чтобы я приехал, телеграфируй: «Приезжай Харьков» (это будет значить, что дом так, заселен и неуютен, что мне лучше остановиться в Харькове, в гостинице, куда ты будешь приезжать на 174 ночевку после укладки Кириньки) или телеграфируй: «Приезжай Баварию»351. В противном случае телеграфируй: «Не приезжай». Я бы мог выехать 10-го и пробыть до 17-го, так как 18-го необходимо по делам быть в Москве. Меня не пугает твоя трясучка. Ведь доктора же предупреждали, что она будет повторяться все реже и реже. Я боюсь, что ты расхандришься и ухудшишь свое поправление. Пожалуйста, свешайся и напиши, сколько ты убавила. Если да, нужно будет съездить к Корсакову352.

Вчера обедал у О. Т., с головной болью и убийственным настроением, к концу вечера разговорились с мамашей и как-то обошлось. Говорили, конечно, о тебе и театре. Меня ужасно огорчает и обижает, когда говорят о театре пренебрежительно. Брось, мол, театр, как будто это ничего не стоит. Как-то невольно хочется, чтобы мне ставили это в подвиг. Вот на эту-то тему мы и побранились немного с О. Т.

Однако я пишу глупости: ведь сегодня 7-е, и ты получишь письмо 11-го или 12-го, поэтому ты не сможешь телеграфировать 10-го. Если станет очень скучно, приеду и без телеграммы, но с условием: как только я замечу, что ты из-за меня меняешь образ жизни, — сейчас уезжаю.

Ну-с, итак, просидел я у мамаши до первого часа и вернулся домой. Оказалось, что Володя приехал из Любимовки и дети запрудили весь дом. Меня перевели в другую комнату. Удобно, только рядом со столовой, поэтому рано будят.

(Продолжаю 8-го.)

Вчера поехал покупать себе шляпу. Да, еще перед отъездом было новое нападение Яворской: приезжала просить еще декорации. Я наотрез отказался за неимением их (начинаю учиться отказывать).

После покупки шляпы был на фабрике. Закрыли фабрику до пятницы. Сегодня праздник, завтра также. Что я буду делать? Милунчик, уж разреши мне переговорить с Вонсяцким и мечтать и составлять разные проекты353. Все равно они не осуществятся. Я сознаюсь, что это слабость, но, ей-богу, делать нечего. Читать невозможно. Прежде было слишком уныло и пусто в доме, теперь, с приездом детей — шум и гам. Дома усидеть невозможно. С фабрики поехал к Михайловой. Она раза три заезжала ко мне. Вероятно, нужны деньги за флаги354. Я рассчитался с ней и пообедал у нее. Оттуда поехал смотреть «Принцессу Грезу». Много видел на 175 свете, но такой мерзости видеть не приходилось. Яворской, вероятно, для своих рекламных целей надо было заманить меня в уборную. Поэтому она напустила на меня всех своих приживалок, которые после каждого акта пренахально тащили меня за кулисы, но я вспомнил твой совет и опять пренахально увернулся.

После спектакля на лестнице встретил Суворина. Он потащил меня в буфет, и там проговорили, об театре, конечно. Театр уже потушили — заперли, а мы все разговаривали. Услыхав, что Суворин в театре, Яворская и пр. компания с огарками прибежали в фойе и стали тащить к себе на квартиру (она живет при театре). И тут я устоял, с несвойственной мне холодностью — отказался, а старика утащили. Похвали же меня за успехи!

Вернулся домой около 12-ти. Дома была Нюша, ругавшаяся с маманей по поводу поездки за границу. Заснул в третьем часу.

Сегодня встал в 11, конечно, в 9 мальчики разбудили. Сейчас попробую поехать к Федотову, Вонсяцкому и Преображенскому.

Получил от тебя пока два письма, вчера вечером телеграмму, в которой пишешь о письмах и очень мало о здоровье. Ужасно благодарю за них. Это лучшие минуты моей теперешней жизни — читать твои письма. Как будет тепло, попробую поехать в Любимовку. Займусь уборкой квартиры — поуютнее. Позволь кое-что истратить и прикупить. Если жить дома, то уютность необходима.

Прощай, голубоничка, ужасно тебя люблю и чувствую неудовлетворенность, так как не знаю, чем выразить любовь, куда ее направить. Кажется, мне даже доставляет удовольствие, или удовлетворение — приносить тебе жертвы, пожалуй, даже скучать для тебя; конечно, это только прицепки. На самом деле ужасно хочется — ласкать тебя, нежить, не ради дурного чувства, а ради выражения или избытка любви. Вот для чего эти отношения необходимы. Писания же писем, мечтания, философия — все это слишком мало. Потребность удалиться с тобой от всех в какой-нибудь лес, хижину, чтобы видеть и любить друг друга, но, увы, это сон.

Наври что-нибудь Киреньке. Посылаю бумажки. Знаю, что надо ей написать, а каждый раз, как берусь за перо, хочется писать тебе.

Весь твой, обожающий тебя и нежно сочувствующий и жалеющий

Котик

176 96*. М. П. ЛИЛИНОЙ355

№ 8. Понедельник [20 мая 1896 г. Москва]

Красоточка моя, женушка ненаглядная, неземной ангелочек!

Только что приехал, переоделся и перед тем как ехать на фабрику, ну не могу, не могу не побеседовать с тобой.

Хандрю ужасно, так как, приехав, опять навалили груды писем. Обед проклятых купцов с Витте, разные попечительские запросы, кучер маманин сшиб городового, и теперь это ввиду болезни мамани скрывается от нее упорно и пр. и пр. Сравнив нашу последнюю блаженную недельку с тем, что нахожу здесь, — грустно и хандристо на душе. Одно-единственное ободряет, это то, что могу тебе все высказать и ты все поймешь и пожалеешь как самое близкое тебе существо. Постараюсь написать вечером (сижу дома). Маманя переутомилась и четыре дня пролежала в постели от малокровия и нервного сердцебиения, нечто вроде твоей болезни. И жалко и смешно, потому что она без всякого дела как будто умышленно разрушает себя. Теперь ей лучше и она уже ходит, и опять ложится и намеревается ложиться в два и три часа ночи. Все это так глупо и бессмысленно, что перестает быть грустно. Ввиду болезни она за границу не едет!!

Слава Богу, никто из прислуги и домашних не погибли356. Говорят, что двое фабричных пропали, сейчас поеду и пошлю разыскивать их.

Что пишут в газетах — неправда. Было что-то совершенно необъяснимое. Шеренги каких-то сумасшедших брались за руки и толкали народ вперед. Говорят, что этим занимались морозовские мастера. Давили оттого, что падали в рвы и канавы. 200 человек попадали в колодцы, так как их забыли прикрыть. Егор был вечером и говорит, что горы тел свалены. У многих оторваны челюсти, ноги, руки. По Тверской навстречу государю возили возами тела357. Во всем обвиняют Власовского, который скрывается якобы от толпы358. Очень дурное впечатление произвело на иностранных гостей. В общем настроение не только покойное, но как будто все притихли и поняли, что они своими ногами топтали своих жен и детей.

Большое и отрадное впечатление произвела панихида 177 государя и объезд больных. Все симпатии на его стороне.

Обнимая, душу и страшно люблю.

Котик.

Жду телеграммы.

97. М. П. ЛИЛИНОЙ359

№ 9. 21 мая [1896 г. Москва]

Очаровательная моя худышка, добренькая моя фея!

Собирался писать вчера вечером, но увидишь, почему не удалось. Простился с тобой в вагончике, стало очень грустно. Просидел без движения до Белгорода и вспоминал каждое слово, каждый часочек блаженной недельки360. Мне представлялось, что мы с тобой можем устроить себе земной рай, только мы с тобой, отрешившись от всяких рутин и нелепых традиций, можем себе составить такой мирок, которого не поймут и не оценят другие. Мы же не только будем в нем блаженствовать, но продлим поэзию брака, которая благодаря вышеприведенным причинам так скоро проходит у других. Мне казалось, что в главных чертах мы с тобой уже сговорились, и если ты проникнешься необходимостью выполнения договора, то большую часть мелочей и прозы жизни мы отбросим от себя. Удаляясь от тебя, мне болезненно хотелось поскорее начать такую жизнь друг для друга. Что касается меня, то я не сомневаюсь, что я прилажусь со страстью к такой жизни, если ты поймешь и простишь мне некоторые слабости, в том числе и театр. В области этих моих слабостей — относись ко мне нежно, как к ребенку, и именно эту черту я оценю в тебе больше всего. За нее я буду боготворить тебя уже потому, что именно этой черты я никогда не найду в других людях, поэтому-то она и будет отличать тебя резко от других. Тем более я был счастлив, думая об отдаленной перспективе нашей новой жизни, и тем более мне становилось грустно, что я так скоро уезжаю от тебя.

После Белгорода завязался общий разговор в вагоне, который раздражал меня, так как мешал разбираться в дорогих мне воспоминаниях и мыслях. Ночь спал плохо, так как до 12 часов ожидали новых газет из Москвы и по получении их прочитывали громко. Это продолжалось до 178 двух часов. Лег и опять стал думать о моем земном ангелочке в обыкновенные минуты жизни и неземном в минуты страстные, когда мы, сплотившись с тобой душой и телом, уносимся в какой-то мир страсти, любви и бесконечной нежности друг к другу. Конечно, если бы в эту минуту ты была рядом, мы бы унеслись превыше облаков. Итак, спал плохо.

По возвращении домой узнал, что все домашние и прислуга целы, но маманя захворала 15 мая и все это время пролежала в постели. Вот причины ее болезни. Она утомилась со сдачей дома361, последнее время, особенно без меня, совсем не ложилась спать. Волновалась заграничной поездкой и 15 мая, в день памяти по папане362, очень плакала на кладбище, так как никого, кроме Кукиной, не было там. Плача, она говорила, что после ее смерти тем более никто не будет навещать ее. С ней сделался легкий обморок вечером 15-го. Был Осипов, а на следующий день Шнауберт, который сказал, что органического порока сердца — нет, но он может быть, если маманя не изменит жизни. Обморок произошел от малокровия. Ввиду того, что не хватало крови для сердца, были перебои, то есть, собственно говоря, не перебои, а хлопанье сердца за недостатком крови. Все, Бог даст, обойдется, если удастся, во-первых, увезти маманю из Москвы, а во-вторых, заставить ее вести нормальную жизнь. Вот в этом-то и закорючка. Первые дни Маня, Люба и Оля дежурили с ней и укладывали ее в 12 часов, но накануне моего приезда она писала мне в Харьков поздравительное письмо363, посланное тебе вчера, и прописала его до двух часов ночи, так что теперь ей опять немного похуже. В Любимовку она ехать не хочет, так как две любимицы, то есть Маня и Люба, в Москве и навещают ее, к слову сказать, очень редко и всегда торопятся в театр. Говорю не в упрек им, а в назидание себе и тебе, на будущее время. Помни, голубонька, что в будущем мы будем всегда только вдвоем, тем сильнее должны связывать нас любовь и уважение.

Вчера, побывав на фабрике (никто из мастеров не погиб364), вернулся домой. Целый вечер проскучал дома, убеждая маманю, а она ломалась по обыкновению. Были Осипов, Лиза Сапожникова365 и Кукина. В 11 часов погнали маманю спать и в 12 я было сел писать тебе, но почувствовал такую усталость, при которой ты бы сама потребовала, чтоб я ложился спать, так как прошлую 179 ночь я не спал. Сегодня проснулся в 9 часов. Маманя спала хорошо, но чувствует ощущения, вероятно, вроде твоих, да и болезнь-то у нее, по-моему, твоя. Она ходит и так на вид бодра, хотя очень бледна.

Из посольства приходил немецкий актер, прося декорации. Я отправился в наш дом. Меня представляли каким-то немецким господам. Я дал им разных материй и флагов, и вместе с Барнаем366 мы обсуждали, как убрать сцену. Смотрели альбом «Акосты»367, и немцы ахали, не знаю, искренно или нет. Сейчас еду на фабрику, вечером буду у мамы и вернусь рано. Буду продолжать письмо и пофилософствую.

Посылаю письмо с фабрики, благо есть оказия, а то протаскаю письмо до вечера и оно уйдет только завтра.

Целую и люблю бесконечно. Наври что-нибудь деткам. Поклоны и поцелуи всем, кому нужно. Ужасно люблю и перестаю жить без тебя.

Твой весь Котик

98. М. П. ЛИЛИНОЙ

21 мая 96 [Москва]

Самое дорогое и милое мое сокровище, мой светлый и лучезарный бриллиантик! Все понимающий и всепрощающий умный человечек!

Забыл тебя поздравить с именинником — это я! Пожелай ему вечно оставаться таким же любящим, каков он в данную минуту. Только что написал тебе письмо карандашом, приехал на фабрику, где накопились кое-какие дела, и… не могу заниматься. (Кончаю это письмо дома, так как приехал Шамшин на фабрику и начались разговоры больше о коронации, чем о делах. В его присутствии не могу думать ни о любви, ни об чем идеальном.) С фабрики поехал к мамаше, думал пообедать. Застал погром, она собирается ехать в Харьков в четверг. Просидел до 8 часов (мама здорова, весела). Домой обедать опоздал. Решил по близости заехать к Саше Федотову. Авось накормит. Поел холодного. Поговорил о театре и к 11 часам был дома, чтобы укладывать маманю. Ночует Володя. Решил пофилософствовать с тобой До часу. Буду говорить исключительно об нас с тобой, все остальное до того скучно, ничтожно и банально, что не стоит того, чтобы распространяться.

180 Да, забыл, вечером от мамаши хотел ехать к Кате, но они уже уехали из Москвы. Митя был довольно хорош, когда его повезли.

Наш мирок — это самый уютный уголок в свете. Может быть, он еще не совсем отстроен, но я отдыхаю душой, когда только говорю или мечтаю о нем. Ты царица этого мирка, а я его царь, и вся прелесть его в том, что больше никого в нем нет, кроме нас двоих. В этом уголке нет никаких законов. Последние подсказываются хорошими побуждениями чувства и души. Когда в большом мире холодно — у нас разводится тепленький огонек, и мы согреваем друг друга. Когда наружи слишком хлопотливо и суетно, мы обнимаем друг друга и отдыхаем, хоть часик, но в тепле и окруженные заботой и любовью. Когда там люди остервенятся до степени зверей и искусают нас, мы сходимся и зализываем, залечиваем раны, а когда сами наделаем ошибок и глупостей, мы не браним друг друга, как все, а с поцелуями выпрашиваем друг у друга раскаяния и обещания не повторять ошибок. Все окажутся бессильными против могущества нашей любви, и никакие враги и противники не страшны нам, так как мы боимся только своей совести и друг друга и в то же время любим больше всего Бога и друг друга, то есть наш тихий и блаженный мирок. Пусть думают другие, что мы сумасшедшие идеалисты, но если забыть традиции и законы, писанные людьми, а не Богом, и руководствоваться одним заветом последнего, право, у нас создастся и окрепнет симпатичный блаженный и поэтический мирок. Все говорить друг другу, во всем признаваться — и все прощать. Последнему труднее всего научиться, но как-нибудь, вместе, общими усилиями давай учиться этому христианскому чувству, хотя бы только по отношению друг к другу. Когда станет невыносимо в этой атмосфере, мы удерем с тобой — к Троице368, в Петербург или просто снимем номер в гостинице и запремся там на день или на два. Ради этого отдыха пожертвую некоторым беспорядком в хозяйстве, несколькими слезами Кирюльки. Такие поездки, особенно в зимнее время, необходимо нам делать в самый критический момент, когда нервы натягиваются, хотя бы для того, чтобы поверить друг другу все мысли и передать те чувства, которые не успели за ежедневными хлопотами передать друг другу. Этими несколькими днями мы будем жить последующие несколько недель. Они в течение зимы будут теми оазисами в пустыне, которые будут утолять нашу жажду любви и возвращать нам 181 сжигаемую ежедневно за делами жизнь, освежать утомленные умы и обновлять истрепанные нервы. Пусть это будет оригинально, глупо, ново для других, тем более мы будем держать в секрете строй нашего мирка и отделять его от общей жизни. Вот, мой единственный и бесценный друг, в каких мечтаниях я нахожу теперь отдых. Тебе в спокойном Харькове в данную минуту, может быть, покажутся неясными вся прелесть этого мирка и этих отдыхов, но мне сейчас, среди московской жизни, переполненной важными и холодными петербургскими господами и резонабельными65* и добродетельными московскими купцами, — минуты, об которых я пишу (и в то же время живу ими), кажутся оазисами. Напрягай же твои умненькие мозги и твое отзывчивое и доброе сердечко, чтобы в наше отсутствие настроить себя к такой жизни. Укрепляй же свое исхудалое, прелестное, чудное тельце для того, чтобы среди этой жизни раздавались звучные, полные жизни и страсти заключительные аккорды. Нечего рассчитывать на других, будем надеяться на самих себя. Привыкай к моим странностям и постарайся или полюбить их, или, в крайнем случае, относиться к ним, как к шалостям ребенка, я же буду стараться полюбить и любоваться тобою в те минуты, когда ты будешь штопать чулки, полюбить тебя хотя бы за то, что это твоя странность, детская невинная шалость. Кажется (сейчас по крайней мере), что я люблю уже тебя за нее и в данную минуту хотел бы видеть тебя именно за этим несложным делом, хотя бы для того, чтобы от души полюбоваться и полюбить тебя черненькой, так как беленькой я всегда тебя боготворю и обожаю. Полюби же и ты меня уткнувшегося в роль и еле отвечающего на твои вопросы. Любуйся мной, как ты любовалась Киринькой, со всей детской страстью играющей в куклы. Не мешай моей игре и, когда она кончится, скажи, что ты поняла мое настроение и не мешала ему потому, что любила меня в эту минуту, любила как ребенка, как артиста. О! Как я тебя буду благодарить и обожать, когда сознание вернется ко мне. Я тебя удушу за эти минуты — всепрощающие и всепонимающие — со страстью трагика, с нежностью любовника (она явится ко мне тогда, эта нежность) и с любовью и уважением к тебе твоего мужа — обожающего тебя и верного до гроба

Котунчика

182 99. М. П. ЛИЛИНОЙ

№ 10. 22 мая 96 [Москва]

Моя Дульцинея, принцесса Греза, сказочная моя царица, моя жизнь!

Разводи скорее огонек, согрей, потому что наружи скучно и холодно. Рубли, девальвация, валюта, золото!!! Ты понимаешь, что все это слова, от которых можно замерзнуть. Музыка, звон посуды, откупоривание бутылок, глупые тосты и остроты, вся соль которых — неприличные слова. Согрей меня, жизненочек мой. Вели луне светить сильнее. Обставь меня цветами, явись передо мной во всей твоей душевной и физической красоте — окружи меня поэзией, чтобы опомниться от сегодняшнего вечера. Пока же разгоримся наш огонек — я расскажу тебе, что я делал сегодня.

Встал в 10 часов, позавтракал и рассудил, что завтра и послезавтра днем я не свободен, следовательно, во что бы то ни стало нужно исполнить сегодня твой приказ, который равносилен для меня закону — об помещении Дуняшиного мальчика369. Тут я почувствовал, что мне слишком мало быть для тебя другом, мужем, братом и любовником. Этими ролями не исчерпываются мои чувства к тебе. Мне захотелось быть твоим рабом, чтобы исполнять приказания и капризы, твоим рыцарем, чтобы защищать тебя перед полком моих и твоих врагов, твоим бардом, чтобы воспевать и гордиться тобой перед всеми, мне захотелось иметь золотую книгу, чтобы записывать туда все мои подвиги и добрые дела, свершенные в твою честь. И потому я немедленно захотел совершить первое доброе дело и сегодня же начать хлопоты об Дуняше. Я с радостью махнул на то, что меня ждут на фабрику. Не могу же я сравнивать ее с Тобой.

Удушливая жара, скверный извозчик, препятствия и объезды по случаю проезда государя — все это только радовало меня, так как затрудняло мою миссию, свершаемую в честь моей Дульцинеи. После разных приключений я добрался до Мещанского училища и целых полчаса толковал с инспектором. От него это не зависит. Решили так: если не попадет по жребию, он и я обращаемся к Протопопову. Если, паче чаяния, и это не удастся, — его поместят на вакансию, которая почти без всякого сомнения освободится к августу. Я очень неловок и не находчив в поручениях, в которых надо добиваться цели упорством и чуть не нахальством, но одна 183 идея, что я действую для своего ангелочка, придала мне нахальства сказать в критическую минуту: «Я не уйду до тех пор, пока вы не дадите надежды на успех». Все, чего можно было добиться, я сделал. Главное то, что все эти ужасно скучные для меня дела я исполнял с желанием и удовольствием, потому что, делая их, я думал о милунчике.

Во время длинного обратного пути все время думал о тебе, и мне захотелось увидать Желябужскую, чтобы расхвалить именно ей мою чудесную женушку, расхвалить превыше небес. Мне захотелось, чтоб все красавицы влюбились бы в меня, для того чтобы на их глазах я мог расцеловать тебя. Мне захотелось, наконец, чтобы все меня обидели, для того чтобы я мог поверить тебе свое горе, для того чтобы ты раскрыла твои объятия и добренькое сердечко, чтобы согреть меня и успокоить твоими ласками. Я ехал на фабрику, но велел остановиться и повернуть на Кузнецкий. Я твой рыцарь, я прошу тебя одеваться покрасивее, а сам хожу чуть не в изодранных башмаках. Буду обращать большее внимание на свою внешность, как подобает жениху. С сегодняшнего же вечера, благо случай представляется, буду красавцем. Я накупил три пары башмаков (знаю, что обувь — твоя слабость) и старался, чтоб она пришлась тебе по вкусу. Завтра выписываю портного, а сегодня на обеде с министром был изящнее всех и даже в цилиндре. Таким образом, прогуляв фабрику, я вернулся домой, отдохнул и поехал в Сокольники на обед с министром финансов, даваемый нашим именитым купечеством. Ах, милунчик, как все мне показались смешны, скучны и бездарны! Ах, как отчаянно невыносимо весь вечер корчить из себя делового человека и проговорить об деньгах! Ни одного живого, искреннего и талантливого слова не сказали наши избранные купцы, но надо было сидеть на виду у Витте для того, чтобы он видел и сознавал, что мы ему благодарны за какую-то пошлину. Целый вечер я просидел и делал вид, что понимаю и интересуюсь тем, что он говорит. Не верь, я ничего не понял, так как хлопал ушами и думал о тебе.

Не могу продолжать то письмо, посылаю как есть. Спал эту ночь отвратительно. Заснул часов в пять, должно быть, выпил много кофе или от бокала шампанского.

Сейчас четыре раза присылали от Барная. Просят помочь устроить сцену. Спешу.

184 Я получил две телеграммы, во второй говорится, что ты чувствуешь нервы. Это меня очень встревожило. Но по сегодняшней записочке видно, что ты сама виновата. Обнимаю твои ножурки и умоляю на коленях обещания не повторять таких мытарств по городу — ведь это ужас, что ты в один день проделала. Не езди на Летуне.

Получил два твоих чудных письмеца. Перечитываю их раза по три в день, учу наизусть. Это частица твоей души прилетает ко мне в конверте. Суди, как они мне дороги и как я благодарен тебе за это утешение.

Проспал до 12 1/2 часов.

Прощай, ждут. Обожаю.

Котик

100. М. П. ЛИЛИНОЙ

№ 11. 23 мая 96 [Москва]

Чудная моя красавица худышка и цель моей жизни, моя путеводная звездочка, моя Венера!

Теперь 9 часов вечера. Сижу во всем доме один. Перечитываю твои письма и открываю в тебе новый талант: ты очень складно и интересно пишешь и за это я еще больше люблю тебя.

Сегодня в Думе разговаривал с Крестовниковой370 о мамане, выслушивал соболезнования ей. Крестовникова описывала, насколько неприятна сердечная болезнь, и, больнушка моя несчастная, слушая ее, думал о тебе. Думаю об этом и теперь, и мне так жалко становится тебя, одинокую за зиму, что я всячески готов и желал бы вознаградить тебя за все твои страдания.

Мне ужасно противно и больно, обидно за себя, что тогда я как-то косвенно, а не непосредственно понимал твое состояние, как будто смотрел на тебя, и, прежде чем взор достигал до тебя, луч разбивался о какой-то посторонний предмет, скажем, стекло. И я вижу тебя и твое горе, но оно застилается туманом.

Запремся же в наш мирок и поговорим об этом. Ты меня не брани очень за то, что я был такой отвратительный, и благодаря своему чуткому, добренькому сердечку постарайся понять извиняющие меня причины и свойства. Право, в это время я, подобно Кириньке, без всякой причины начинаю капризничать, сердиться на всех и независимо от себя, против собственной воли мучаю всех и вся. Прости мне это мое свойство — я удвою, если 185 только возможно, мое обожание к тебе. Постой, не отпирай еще дверей нашего мирочка, я хочу подолже побеседовать с тобой! Со своей стороны, я осыпаю поцелуями твои чудные ножки, самые пальчики-кривульки (я теперь и их люблю) и не могу изобресть: какими бы знаками нежности и ласки я мог бы хоть немного загладить свою очень большую вину перед тобой. Вижу, что мне остается одно — убедить тебя, что я теперь сознаю сердцем все то, что ты перечувствовала зимой. Что бы было, например со мной, если бы я, в теперешнем одиночестве, не имел нашего мирка, в котором я могу спрятаться от людей и облегчить душу371. Может быть, этот мирок создан моей фантазией, может быть, ты не захочешь усиленно созидать его со мной (голубенька, захоти, пожалуйста), потому что без известной работы над нами самими он не создастся. Одно предположение о его существовании успокаивает меня и заставляет входить в твое положение (зимнее), беднулька моя, больнушка! Словом, я понимаю и чувствую одиночество и ужасно, ужасно жалею тебя и стыжусь за себя. Прости меня, буду стараться, чтобы этого не повторилось. Ты же не откажись иногда сдергивать меня с небес на землю, когда я начинаю парить фантазией.

Кончаю письмо в пятницу 24-го — и вот почему. До того душно было в маленьком пустом доме, до того одиноко и так хорошо на воздухе после дождя, что я решил поехать подышать в Сокольники, а то без воздуха предыдущую ночь плохо спал и боялся, что то же случится и с следующей.

По дороге вспомнил, что спектакль в Богородском, и отправился туда372. Застал последний акт. Вонсяцкий упросил попить у него чая, и я в компании Вонсяцкого, Некрасова и Каютова просидел на балкончике до двух часов. Вернулся домой в три и заснуть сразу не мог. Заснул в 4 1/2. Встал в 11 часов. Лидия Егоровна тащила меня смотреть утром генеральную репетицию у нас в доме, но ввиду того, что я дал им разные свои вещи и никто из них не счел нужным пригласить меня, я не захотел идти потихоньку, чтобы не быть изгнанным с позором. Поехал на фабрику и сейчас в 6 часов вернулся. Опять пустой дом. В ожидании обеда пишу тебе. Барнай просил прислать ему карточки Отелло, что я сейчас и сделал. Пусть, может быть, кто-нибудь из великих князей заинтересуется.

Вчера я провел день так. Ночь спал плохо, все мечтал о тебе и долго, то есть до двух часов, писал письмо. 186 Заснул очень поздно, часа в четыре, и потому вчера встал поздно, около двенадцати. На прием в Думу опоздал, но так как Володя не мог ехать, он просил непременно ехать за него, чтобы исполнить просьбу Рукавишникова о том, чтобы был кто-нибудь из Алексеевых, если государь вспомнит и обратит внимание на портрет Николая Александровича373, — я опоздал и приехал, когда государь уезжал. Видел его мельком. Он очень приятен и мало величав.

Из Думы заехал заказать себе платье, чтобы быть красавцем для тебя. Кстати, вчера я производил эффект и в Думе получил комплименты ввиду того, что принарядился (для тебя), и очень гордился комплиментами (за тебя). От портного напротив забежал к Евгении Яковлевне374 (она хотела меня видеть), выпил у ней стакан чая, в 6 часов вернулся домой, всхрапнул, пообедал один, потом начал это письмо и вечером в 10 часов поехал в Богородское.

Сейчас меня зовут идти из-за кулис смотреть спектакль375, но, милунчик, если я пойду, ты будешь недовольна, и потому я остаюсь. Кроме того, если бы немцы хотели, чтобы я был, они могли бы прислать мне приглашение не через Барная и Лидию Егоровну, а прямо. Лучше побеседовать с моей дорогулькой. Получил сегодня твое третье письмо. […] Покаюсь тебе, так как теперь не смею ничего скрывать от тебя. Я было раскис после твоего письма, у меня столько любви и пыла, а ты можешь сомневаться в искренности и прочности моей любви. Взял себя в руки, рассудил и пришел к заключению, что после зимы этого года ты не можешь иначе относиться ко мне. Я должен прежде убедить тебя в течение трех, четырех месяцев. Я этого не боюсь, раз что после семи лет из-за двух недель разлуки снова полюбил тебя, как мальчишка. Согласен выдержать испытание и на гораздо, гораздо больший срок, но только при одном условии, чтобы ты слушалась меня и, хотя бы в полный ущерб хозяйству, отдавала бы свое свободное время мне и моей любви. Иначе это будет несправедливо и я буду иметь основание перестать верить хоть в маленькую дозу твоей любви ко мне. Ты пишешь, что не можешь оставаться равнодушной к своему не совсем идеальному хозяйству и потому по приезде в Москву опять втянешься в него, а следовательно, останешься равнодушной к моему обожанию376. 187 Но, красоточка моя, хозяйство существует не для меня, а для света, для «qu’en dira-t-on»66*, а любовь только для меня. Умоляю тебя не разрушать нашего мирочка и не променивать меня и мою большую любовь к тебе на хозяйство. Думай об этой жертве и привыкай, ради моей любви к тебе.

Ты пишешь, что я влюбился в Анельку и ласкал вместо нее тебя377. Мне очень приятно, что ты ревнуешь меня даже к книге, но это не совсем так. Самая дорогая для меня твоя черточка — это простота, правдивость и естественность. Как и она, ты сохранила внешность девочки, будучи дамой. Вот две сходные черты с Анелькой, которыми я любовался в ней и благодаря этому еще сильнее оценил тебя. Как Анельку, так и тебя в Харькове я не вижу среди будничных, мелких забот, и потому имею возможность любить тебя. Если среди своих теперешних забот я все-таки обожаю тебя даже отсутствующей, почему же я не могу при тех же заботах любить тебя около себя. Ей-богу, буду любить тебя, если ты не будешь бегать от меня и послушаешься меня при устройстве нашей жизни. Земной мой ангелочек, обещай мне это, не уходи от меня в свою скорлупку, и мы будем счастливы так, как никто. Зачем брать пример и устраивать свою жизнь, как другие. Ведь ты не укажешь мне ни одну парочку, которая была бы счастлива, ты не укажешь мне никого, кто бы после семилетней жизни могли бы влюбиться друг в друга так, как мы или по крайней мере, как я влюблен в тебя теперь. В Юше с Сашей ты разочаровалась378, а уж они ли не целуются. Возьми, например, Панечку. На днях уезжает за границу. Володя изнывает и хочет быть с ней, а она сегодня ночует в Москве, чтобы посмотреть государя, а его послала в Любимовку караулить детей. Никто из них не исполнит моей просьбы и не пожертвует реноме хорошей хозяйки ради любви и хотя бы, допустим, каприза мужа. Ты сделаешь это. Ты, если полюбишь и поверишь мне, сделаешь это хотя бы потому, что ты не рутинерка, а также и потому, что ты милунчик и не можешь сравниться с другими женщинами, почему я тебя и обожаю. Только с тобой можно устроить наш тихий мирок, и этого-то я и добиваюсь. Ты не верила мне раньше, когда я увлекался театром. Теперь, когда мои мысли направлены к тебе, поверь хоть тому, что я знаю, чего хочу и прошу. Теперь я понимаю и чувствую отлично, 188 что мешает нашему полному счастью и чем достичь его. Полюби меня посильнее, полюби меня больше твоих привычек, и все устроится. Если бы ты знала, как мне страшно хочется дожить до такой жизни и с какой страстью я цепляюсь за нее.

Надо кончать и смотреть съезд в наш дом.

Имей в виду, что я посылаю тебе четвертое письмо.

Дорогулечка, нежно любимая моя женушка, очаровательная и умненькая моя женушка-худышка, моя красоточка […].

Твой весь и на всю жизнь Котик

101*. М. П. ЛИЛИНОЙ

№ 12. 25/5 96 [Москва]

Моя сердечно и страстно желанная! Каждый день, в том числе сегодня, получаю от тебя письма, которые мне подают, как только я просыпаюсь, так что день у меня начинается хорошо, конечно, если хороши известия от тебя. Не знаю, какими нежными словами благодарить тебя за то, что не забываешь обо мне. Все слова этого рода я уже употреблял, и они не высказывают сотой доли тех с каждым днем возрастающих хороших чувств по отношению к тебе, которые я испытываю! Я жажду тебя, стремлюсь и желаю тебя физически и морально, и теперь письма уже меня не удовлетворяют. Я даже хотел вчера вечером ехать к тебе, но два важных обстоятельства остановили меня. Во-первых, маманя, она бы надурила без меня, но об ней речь впереди. Во-вторых, я боялся навредить тебе. […] Судя по письму от 21 мая, мой визит в Харьков не обошелся без последствий, и я ругаю себя за это ужасно, хотя другой, внутренний голос шепчет, что и любовь моя к тебе принесла некоторое благотворное влияние. Стремлюсь я к тебе тем сильнее, чем больше прихожу к убеждению, что благоразумие требует продержать тебя в Харькове подолже, то есть, пожалуй, еще недельки две. Не сердись (впрочем, сердиться мы не можем друг на друга), но по крайней мере выслушай следующие резоны: из письма Шнауберта (копия) ты увидишь, что у мамани сердечная болезнь. Нас это так всех взбудоражило (не хотел тебе писать об этом вчера, боясь взволновать, но все равно, рано или поздно, ты узнаешь, да и гораздо лучше действовать прямее, я вспомнил, что ты 189 это говорила во время болезни Киры, да кроме того, я всю зиму, видит Бог, действовал так с твоей болезнью), что эти два дня только об этом и идет разговор. Прибавь к этому, что маманя все время усиленно ломалась и куражилась. Укладыванье спать, обеды и завтраки, собирание в дорогу Нюши (сегодня уехали со всей семьей), Мани и Панечки, германское посольство и пр. и пр. — все это производило целые истории, разговоры, сцены и пр. Как всегда, все это пало на меня, так как я живу с ней, Володя в Любимовке, Маня на Кузнецком мосту околачивает тротуары, а Люба показывает туалеты по улицам и театрам. Об поездке мамани за границу пока и речи быть не может. Не потому, чтобы ее болезнь была так опасна, нет, а потому, что она по разуму и характеру стоит ниже Киры. Никакого смысла, никакого признака мышления и воли у нее нет. Поэтому она мучает нас и совершенно изнервит тебя, так как опять ты увлечешься сердцем и будешь применять ее болезнь, несмотря на то, что она старческая, к себе. Дай немного забрать маманю в руки, благо она начинает поддаваться. Справедливость требует сказать, что наши хлопоты не остались без некоторых последствий, и теперь маманя начинает спать и есть вовремя (при усиленном надзоре), кроме того, ее попугали это время как следует. Конечно, удержать ее от проводов Нюши и хлопот не удалось, но зато сейчас, то есть в 8 часов, Вася379 увез ее без всяких сборов в Любимовку, где она и останется. В понедельник переезжает туда Люба и проживет там весь июнь. Наши мечты об одиночестве разлетаются, но это только касается июня, так как на остальное время мы отправим маманю или за границу или к Любе, но в Любимовке она оставаться не может. Кроме того, посольство пробудет в доме до 5 июня. Думаю, что Дуняшу можно будет выручить оттуда для приготовления дачи, но уборку дома ранее 10-го они не кончат, и если это так, то ведь ты не удержишься и будешь сама хлопотать в Москве. Мне невыносимо оставаться одному еще две длинных недели, но сохрани Бог также, чтобы слишком ранний приезд в Москву испортил бы все твое лечение. Рассуди, как поступить, и напиши мне. До твоего приезда я рад даже Любе, ее присутствие очень облегчит мою теперешнюю жизнь, но одиночество и уютность Любимовки погибли, и я еще более начинаю хандрить. Напиши мне ласковое-ласковое, сочувственное словечко, и как только я узнаю, что ты меня пожалела, с меня и довольно, 190 я опять буду весел. Глупенькая, почему я не писал тебе с дороги — да потому, что я пробовал и ничего не выходило, не говоря о том, что не было ни пера, ни бумаги, а потом я раскис и мог бы в ту минуту писать только одно грустное, тем более что сама же ты сознаешься, что, когда ты провожала меня, ты была не совсем та, что накануне. Ты хоть и любила и жалела обо мне, но внутренно, далеко, была рада, что я уезжаю, да и понятно, потому что я измучил тебя и ты чувствовала, что твои силы идут на убыль. Я чувствовал себя тогда безнадежным любовником — и раскисал, хотя всю дорогу думал о тебе и не спал ночь. В том настроении я скорее бы расплакался, чем стал писать полные энергии и страсти письма. Позволь не описывать тебе вчерашнего вечера и сегодняшнего дня. Все это так скучно и мало интересно. Лучше уж я испишу еще страничку и расскажу тебе, какие подвиги я совершил сегодня в честь тебя.

1. Вчера мог иметь полную возможность пройти на хоры, чтобы понаблюдать с режиссерской целью придворных, но, помня, что ты боишься всяких таких собраний и просила меня никуда не ездить (в Думе это была крайняя необходимость), я остался дома и не выходил даже во двор, несмотря на то, что Лидия Егоровна раза три приходила звать меня, ругала, что я не иду, и уверяла, что так это красиво и что туда можно пройти никем не замеченным, а следовательно, не нужно бы было даже переодеваться. Правда, меня несколько удерживала мамаша, которая непременно хотела совать нос в самую давку, на улице, но в 12 часов она пошла спать, а в доме начался ужин с государем, который сидел как раз посреди желтой залы и его было великолепно видно. Я не пошел, и мне это даже доставляло удовольствие, что я жертвую ради моей Дульцинеи. Все, что я себе позволил, это наблюдение из палисадника в нашу квартиру — она была обращена в курильню. Все комнаты были переполнены мундирами, все окна отворены. Тут я только мельком видел, как прошел государь. Но я не пошел. Жду награды, потому что мне очень нужно было там побывать. Это первая театральная жертва.

Сегодня: был у Поляковых380, сидел час, был очень любезен, красив (я теперь привыкаю обращать внимание на свою внешность, жаль только, платье не готово). Свадьба 4-го, и, увы, придется ехать, впрочем, синагога — это интересно381, но подарок!!! Был у Нюши, и Любы, и Мани, и Шнауберта — все по маманиным делам. 191 Выбрал обои для спальни!!! Немного разорился, но решил, что ты не можешь спать в комнате с плохими обоями, кроме того, в спальне будет происходить наша самая большая дружба. Уж не брани! По 1 р. 40 кусок. Старался, чтобы тебе понравились, и не подлаживался под свой вычурный вкус.

В 4 часа должен был быть у Барная, это единственный час, когда его можно застать. Закопался с другими делами и спохватился уже поздно, надо было ехать к Поляковым, а то прием мог кончиться, а я мог бы заболтаться с Барнаем. Поехал к Поляковым. Заехав от них к Барнаю, я уже не застал его. Тут мне стало так жалко себя, что я пошел напротив, в Кустарный музей, и купил два стула, этажерку и рамку для твоего портрета — разорился на 30 рублей. Прости, милунчик. Бог сжалился надо мной (вру, все жертвы я приношу с громадным удовольствием, потому что обожаю тебя), встретил Грубе, режиссера Берлинского театра (где мы смотрели «Wie die Alten sungen»67*)382, он затащил меня к себе и просил приходить на все репетиции и спектакли — за кулисы, когда я буду в Берлине. Купил соломенную шляпу, которая тебе нравилась на мне за границей. Как видишь, живу только тобой одной и обожаю ужасно.

Твой Котунчик.

Много уходит места и времени на неинтересные вещи, и потому раз и навсегда говори, что я кланяюсь всем, и детяшкам читай что-нибудь, как будто я пишу им, пускай в ход при этом бумажки.

Забыл: я остался сегодня в Москве, так как маманя уехала в Любимовку в 8 часов с Васей Бостанжогло, для того, откровенно, чтобы немного отдохнуть от нее, очень она меня измучила эти дни. Решил сидеть дома, чтобы написать письмо тебе и Соне383 (при всем желании не мог не то что найти время, а подыскать настроение для этого письма в течение всех этих дней. Пробовал как-то ночью писать — ничего не вышло), хотел сделать это во исполнение твоих приказаний. Но, прости, милунчик, сегодня не смогу. Во-первых, устала рука, я увлекся и написал тебе больше, чем предполагал. Потом, такая духота в этом отвратительном домишке, нет сил сидеть в компании с Егором. Одиночество еще больше гнетет […]. Решил ехать развлечься и подышать чистым воздухом. Поеду, 192 вероятно, к Шидловским и потащу их куда-нибудь в парк. Утешь меня, скажи, что ты веришь в мою любовь и любишь меня, а то мне все-таки кажется, что зима оставила в тебе озлобление против меня и ты не совсем отдаешься хорошему чувству, которое зарождается в нас. Да, свешайся, ради Бога, и пришли телеграмму: сколько ты прибавила. Посылаю письмо Шнауберта. Имей в виду, что с аортой можно жить сто лет, но, конечно, не так, как жила маманя. Непременно покажи письмо Юре и Саше, чтоб не принимать ответственности на одного себя. Прощай, больше не могу. Ужасно люблю и тоскую.

Твой весь Котунчик

102*. М. П. ЛИЛИНОЙ384

[26 мая 1896 г. Москва]

Вчера вечером, кончив твое письмо, хотел ехать к Шидловским, но приехали Борис, Ольга и Володя385, которые ночевали в Москве. Я остался дома и ходил к немцам слушать со двора повторение некоторых сольных номеров царского концерта. Неважно. Вернулся около 12. Лег спать, но заснул около 2 1/2.

Получил сегодня билеты на высочайший смотр, и, несмотря на то, что никогда в жизни не видел этого зрелища, вернул билеты, так как знаю, что ты бы не хотела, чтобы я там был. Эта жертва опять принесла мне удовольствие.

Сейчас переезжаю в Любимовку. Прощай, опоздаю.

Твой весь Котунчик

103. М. П. ЛИЛИНОЙ

№ 14. 27 мая 96 [Любимовка]

Бесценная кровь и плоть моя, цель моей жизни и стремлений!

Опять не напишу Соне. Теперь около 11 часов, а я только что освободился и имею время на одно письмо. Не могу не писать тебе, так как я в хандре и с головной болью. Сегодня несчастный и никуда не годный день: от тебя ни письма, ни телеграммы — ничего. Я даже пожалел, что вчерашнее второе письмо пришло слишком 193 рано. Вот в коротких словах вчерашний вечер и сегодняшний день. Переехал вчера в 4 часа 30 минут. Ехал с Осиповым. Обедал у Володи — вечером разговор с Осиповым, с Пирожковым и с Панфилом Афанасьевым об террасе. Предполагаю сделать одну террасу на дворе, где акации и колодец, а другую — расширить садовую (окна не будут закрыты и сырости не бойся), так как в том месте, где мы проектировали, выйдет такая громадина — неуютная, а маленькой сделать невозможно, притом же эта терраса будет совсем на носу у всех, почти рядом с большой террасой, так что нельзя будет громко разговаривать. Кроме того, терраса выйдет не в тени, как теперь под дубочками, а на самом пекле. Я ужасно стою за террасу на двор, в акациях; сторона к колодцу, конечно, закроется разноцветными рамами (из Общества)386. Там так уединенно, спокойно и тенисто, что я убежден: это будет наше любимое местопребывание. Вспомни: вечером, когда я приезжаю обедать, в садовой террасе очень неприятно — там ведь солнце очень подпекает, а за акациями в это время чудесно. Я проверял сегодня. Две террасы обойдутся то же самое, что одна большая. Маманя хоть и согласна на большую, но не очень ее одобряет. Против же этих ничего не говорит. Скучно будет, если мы выстроим и потом нас будут все время честить. Обещаются окончить террасу к 10 июня. Не думаю, чтобы поспели, во всяком случае, буду торопить — но к делу. Да, еще: имей в виду, что террасы будут хорошие, вполне достаточных размеров.

Итак, после Панфила пили чай, я почитал с полчаса «Потоп»387 — и началась возня с укладкой мамани. Пошел спать в первом часу. Заснул довольно скоро, но в три проснулся, и так как в комнате (я сплю в Сониной388 комнате) было светло, началась возня с комарами, заснул часов в 5 или 6, проснулся в 10. В 12 уехал в Москву (исполняю твое приказание и приучаю Шамшина). Там возился с укладкой вещей из дома Борисовских. Завтра немцы начинают выезжать, но это упорно скрывают от мамани и объявят ей тогда, когда весь дом будет убран. Бог даст, Дуняша скоро приберется там и приедет сюда с Егором, так как сейчас я совершенно одинок, людьми бедствуем ужасно, и мне приходится самому чистить платье и стелить постель. Заехал побриться (так как небритым я теперь не хожу) и на фабрику; в 5 ч. 30 поехал в Любимовку389. (Тоже приучаю по твоему приказанию.) Только что приехал, потащили обедать, 194 так как мамане предписана еда не позднее 7. В 8 приехали доктора Шнауберт и Осипов. Маманя ломалась и почти говорила дерзости. Провозились до 10 часов. Оказывается, что Шнауберт немного преувеличивал в письме. Растяжение аорты есть, но самое ничтожное, так что теперь маманя почти здорова, тем не менее Шнауберт просил для острастки, чтобы Осипов наблюдал за ней. Длинное объяснение после отъезда докторов. Голова моя еще больше разболелась. Хандра. Что делать? Конечно, побеседовать с милунчиком. Сейчас как будто лучше и даже не замечаю боли. Сижу на верхнем балкончике и представляю себе, что ты сидишь рядом. Чего бы я ни дал, чтоб это было так! Но, увы, пожалуй, придется ждать две длинных недели — это ужасно, но давай подумаем. Пожалуй, это необходимо. Вот причины. 1. Как ты пишешь, ты приедешь в неустроенный дом, окруженный плотниками, с свежим запахом обоев, стук, треск и полное разочарование и охлаждение. Это будет ужасно больно и вредно для нашего счастья. 2. […] Конечно, я наплевал бы на дела и приехал бы к тебе хоть завтра, но что выйдет? Опять взбудоражу тебя, и ты еще сбавишь полтора фунта. Ох, уж эти фунты. До чего они меня волнуют и бесят, когда они идут на убыль. 3. Маманя к тому времени поправится и, кто знает, может быть, удастся ее отослать в Самару. Если мне станет совершенно невыносимо здесь — я махну в Нижний, хотя бы для того, чтобы не уезжать туда при тебе, так как ты, по-видимому, в Нижний не собираешься. А хорошо бы поехать туда и покататься по Волге — вдвоем!.. Эх, славно. Или на Иматру. Голубоничка, пожалуйста, поедем на Иматру. Так мне захотелось сейчас, просто нет сил усидеть на месте. Нужно же нам сделать свадебное путешествие. Просто и не пойму, почему я теперь больше жених, чем 7 лет назад. Уж не бес ли у меня залез в ребро.

Однако я ведь еще не отвечал тебе по твоим вопросам в последних двух письмах — как я чувствую и понимаю тебя. Не писал тебе о Ходынке, хотя есть что писать, потому что чувствовал, что это на тебе плохо отразится, правда, не писал и потому, что дорожу каждой строчкой письма и отвожу ее для нашей любви. Согласен с тобой, что «Без догмата» написано как раз для нас. И ты настоящая Анелька. Люблю я тебя так же, как он, вот насчет тебя — не знаю. Но я был бы так же счастлив, как он, если бы узнал, что это так. Читать нам эту книгу очень полезно, для любви нашей, но если она так тебя волнует, 195 ради Бога, не читай на ночь390. Принеси опять эту жертву Котунчику, но так, чтобы тебе было приятно. Страшно рад, что ты начинаешь понимать, что артисты должны быть немного странны, в этом и их прелесть и их несчастье. Если бы я был простым буржуа, мы бы не могли повенчаться с тобой через 7 лет и провести такую чудную недельку. Но это еще цветочки. Нас ждут ягодки, если ты будешь прощать и понимать во мне мои свойства и любить их. Помнишь, я всегда это повторял, а теперь сознаю и чувствую, чем ты станешь для меня при этих условиях. Я не буду в состоянии жить без тебя и буду вечно держаться за твою юбку, как держится Киринька.

Барнай — это та самая знаменитость, о которой ты пишешь, и все устроено, но не с ним, так как он оставляет сцену и давно уже прикончил с театром. Я устрою это с Грубе, режиссером Королевского Берлинского театра, и он разрешит мне в качестве мастера работать за кулисами391. Я об этом уж писал тебе392. Да, голубенька, я не только поэт души, но и тела, и ужасно хочу для полноты любви, чтобы и ты поняла это выражение. […]

Сашины письма я послал с Лидией Егоровной тотчас же по приезде. Обстановочку в письме я не нашел. Вероятно, ты забыла вложить. Об Дуняшином Володе писал. Хлопоты отложены до 2 июня. Хлопотал и буду хлопотать с громадным удовольствием.

Как беден лексикон ласковыми любовными словами и как неудобно сообщаться письмами в таком состоянии, когда хорошие мысли и чувства летят со скоростью ветра, ни уловить, ни высказать их невозможно за 500 верст расстояния. Вот почему, милунчик, я живу только надеждой на нашу встречу, а пока люблю тебя так полно и хорошо, но не могу вылить тебе всего, что чувствую и думаю.

Обожающий тебя Котунчик

104. М. П. ЛИЛИНОЙ393

№ 15. 28 мая 96. Вторник [Любимовка]

Страстно желанная, чудная моя невеста!

Опять в хандре, так как от тебя писем нет как нет, волнуюсь еще больше потому, что боюсь, не теряются ли 196 они в посольстве. Посылай теперь не в дом Борисовских, а к Красным воротам.

Ура, сейчас приехал Егор и привез твое письмо от субботы… Увы, милунчик, ты меня совсем обдала — такое письмо строгое да холодное; например, ты пишешь, что я всегда должен быть правдивым и никогда не преувеличивать ни факты, ни настроения, я не дитя, запугивать меня незачем (как холодно от этой фразы). «На эту маленькую философию вызвал меня один случившийся факт. Писать об этом не буду, могу обидеть тебя»394. И только… Это жестоко. Ведь я теперь ночи и дни буду ломать себе голову: в чем я провинился перед тобой… А ты не подумала и не пожалела меня, когда писала это… Голубончик! Если ты меня любишь и жалеешь мои истрепанные нервы, обещай мне никогда не писать намеков, не договорив их, и умоляю по получении этого письма подробно описать, в чем дело. Я до того стал нервен, что не успокоюсь до тех пор, пока не оправдаюсь перед тобой, так как теперь, видит Бог, я ничего за собой не помню, за что бы ты могла рассердиться на меня. Ничего в этом письме нет о здоровье, а ведь пойми, я только этими новостями и живу все это время. Вникни в мою жизнь по моим письмам, и ты увидишь, что она очень и очень невесела. Уж если сидишь здесь, то по крайней мере жаждешь сознавать, что это сиденье приносит тебе здоровье. Голубоничка, это не значит, что я хочу наложить на тебя обязанность ежедневно писать мне длинные письма, нет, избави Бог, этим бы я сразу отравил нашу любовь. Напиши три слова, наконец, телеграмму. Например, я теперь как манны жду известия, перевесилась ты и верно ли, что ты убавила в весе, или произошла ошибка. Голубоничка, я не в упрек тебе это говорю, может быть, я и заслужил все это, но как бы я был тебе благодарен, насколько сильнее бы подействовал на меня твой ласковый упрек. Пожалуйста, мол, Котунчик, дай мне обещанье не делать того-то и того-то. Пишу все это уже потому, что считаю долгом делиться с тобой и хорошими и горькими чувствами. К кому же мне обратиться, когда, как сегодня, так тяжело на душе, что хочется плакать. А сейчас рядом кроме храпящего Егора никого нет. Старался это время сблизиться с Володей и Панечкой, нет, и это как-то не выходит, а сейчас посидел полчасика у него, и так стало мне грустно. Пришел домой, чтобы побеседовать с тобой, а ты меня совсем доконала. Ты не виновата, может 197 быть, верно, но позволь мне поплакать с тобой, ужасно сиротливо и тоскливо среди людей. Может быть, сегодня такое настроение. Только ты не волнуйся и просто выслушай; вероятно, завтра это настроение пройдет, а на будущее время запомни слова Бесприданницы: «Ведь я хочу отдать вам жизнь, ловите же эти минуты, не пропускайте их. Относитесь ко мне нежно, с лаской…»395. И я сделаюсь твоим рабом, а ты — моим ангелом-хранителем. Не спорю, может быть, ты и поймала меня в усилении красок при описании настроения (только не моего любовного к тебе все эти дни; видит Бог, клянусь всем, что для меня свято, я не выражал и сотой доли того, что я чувствую). Ну что делать, увлекся — и не оправдываюсь, так как я горяч и увлекаюсь. Я убежден даже, что в момент, когда я пишу, я не лгу. Это не ложь, а преувеличение. Самое лучшее лекарство против этого — твоя просьба, ласка. Ведь холода и строгости я вижу довольно в других. Милунчик, я не хандрю, отнюдь не хандрю и нисколько не сержусь на тебя, а высказываю только то, что чувствую. Я считаю, что я должен это сделать, так как в тебе вижу и друга, и жену, и все.

105. М. П. ЛИЛИНОЙ396

№ 15 bis. 29 мая [1896 г.]. Среда [Любимовка]

Мученье мое и радость моя!

Сегодня я никуда не гожусь. Голова трещит отчаянно, так как эту ночь спал из рук вон плохо. Странно, совсем потерял сон! Задремлю пять минут и опять проснусь. Заснул вчера около часа и сейчас же, может быть, через час или полчаса опять открыл глаза. И так всю ночь. К утру истомился, а надо было ехать с утренним поездом, то есть в 9 часов, так как накопилось несколько экстренных дел. Жара несосветимая, в вагоне приходится стоять (никогда не стою во время хода на площадке — знаю, что тебе это не нравится). Извозчики еле двигаются, и в довершение всего опять нет письма от тебя, а оно так мне нужно после вчерашнего. Я прочитывал его раз десять — почти выучил наизусть, и все-таки оно мне не нравится. Должно быть, ты сердилась на меня очень за этот секретный факт, которого я не могу вспомнить. Но сегодня я жалею, что послал тебе 198 вчерашнее письмо — надо было бы его разорвать. Во всяком случае, мой дорогой дружок, сделай удовольствие твоему бедному и хандристому муженьку — не обращай особого внимания на то, что я писал вчера, и объясни все тем, что я был расстроен и нервен. Со своей стороны, я переломил вчера в себе это хандристое настроение и искренно раскаиваюсь, что, пожалуй, расстроил тебя своей кислотой, с другой же стороны, мне кажется, что я должен был писать тебе именно так, как чувствовалось.

Наконец отправил Соне письмо.

Забываю тебе писать, что меня со всех сторон приглашают то играть Кречинского с петербургским Давыдовым, то играть в Кускове «Гувернера», наконец какой-то Крылов, заведующий царскосельскими спектаклями, просит приехать в Спб. играть в царских спектаклях. Распорядители Нижегородского театра якобы через Пуаре спрашивают, могут ли они приехать звать меня играть вместе с Ермоловой397. Кроме последнего предложения, на которое я не сказал ни да ни нет, я от всех отказался и не жалею. Не знаю, что со мной: усталость ли после зимы или моя влюбленность, но я за последнее время как-то и не думаю и ничего не делаю по театру. Апатия ли это, или просто некогда. В самом деле, здесь так коротки вечера, что ничего не успеваешь делать. Вот сегодня, например: пообедал, предварительно полежав перед едой, выпил кофе, зашел к Володе, там меня тащили к Сапожниковым, у которых полон дом приезжих французских гостей — художников, Мария и Вера Васильевна с мужем-певцом398. Но мне до того не хотелось идти туда и разговаривать, может быть, потому, что голова трещит. Я предпочел от головной боли сделать прогулочку, и теперь, хоть боль еще не совсем прошла, но чувствую я себя лучше, потому что от глаз боль перешла в затылок и там определилась. Я начинаю к твоему приезду приучать себя ходить после обеда. Сегодня ходил к лавочке Акосты и папаниной дорожкой вернулся домой. Отдохнул, съел присланные маманей вишни и сел за это письмо; как ты думаешь: который час? 10 3/4. Едва успеешь его дописать, надо будет идти укладывать маманю (она начинает слушаться, чувствует себя лучше — и видно напугалась), потому что, конечно, Любы нет как нет. А потом уже время спать. Панфил пропал со сметой террасы. Разыскивал его сегодня по всей Москве и нашел. Авось с пятницы начнут работу.

199 Голубоничка, а ты меня все-таки похвали. Ведь я со вчерашнего вечера усиленно гоню от себя не чертенка, нет, его не было, а кисляя — мне очень трудно было побороть себя, потому что уж очень я вчера раскис, сегодня же хоть и хочется малость поплакать, но я бодрюсь, хотя, хочешь скажу правду (которой ты так не доверяешь): ты мне представляешься сегодня немного сердитой гувернанткой, а я сам себе провинившимся мальчиком, и все думаю, как бывало в детстве, за что вдруг на меня рассердились, что я такое сделал? И эта мысль не выходит из головы. Как будто я только что раздул тепленький огонек в нашем уютном мирке, а ты подошла и сразу задула его, может быть (не обижайся, милунчик, я говорю в счет будущего), немного резко. Пойми, я нисколько не сержусь и не обижаюсь, а ты подумай, правду ли я говорю. Когда ты впадаешь в такой тон, ты сейчас же в моих глазах принимаешь облик старшей, очень горячо любимой сестры. А мне хотелось бы видеть в тебе постоянно одного всепонимающего и прощающего милунчика. Именно его-то я и обожаю до исступления, и когда он куда-то исчезает — я совсем сирота, так как, повторяю, теперь у меня нет даже театра. А я ужасно нежен и обидчив, когда влюблен, и все вспоминаю слова Бесприданницы. Сейчас же во мне исчезает артист, любовник, и я кругом все вижу Шамшиных и начинаю озираться. Все это, конечно, мои недостатки, которые тяжелят мой характер и отравляют тебе жизнь, но все-таки надо об этом говорить, чтобы и ты знала во мне и на всякий случай умела бы и прощать во мне эти пороки. Я убежден только в одном, что если я буду сознавать в тебе свойственные Перевощиковым (тебе и Мите) черты всепрощения и всепонимания, я никогда не буду впадать в эти настроения и всегда буду тебе приятен и буду весел, разумеется, только с тобой. Больше не буду философствовать, а то опять наговорю глупостей. Голубончик, люблю ужасно, страстно, но как-то сегодня боюсь высказывать это. Стоит только увидеть улыбку на твоих добреньких, глубоких глазках, и я опять буду Ромео. Буду ждать следующего письма, как манны. Последние деньки. Пиши почаще (то есть немного, но каждый день и потеплее), а то последняя неделя будет самой трудной.

Твой Котунчик

200 106. М. П. ЛИЛИНОЙ

№ 16. 30 мая 96. Четверг [Любимовка]

Драгоценнейшее и прекраснейшее создание всего мира, любимейший мой маленький человечек, умненькая моя головка!

Сегодня тройной праздник, во-первых, потому, что получил письмо (то есть записочку твою за № 8 от воскресенья) — хоть и коротенькое, но такое милое и согревающее. Видно было из него, что устала (это, конечно, нехорошо), но, несмотря на это, вспомнила и перекрестила и попрощалась на ночь. И об театре подумала, давая отзывы об игре и артистах, значит, помнит и одобряет мою слабость; нашла мои письма дорогими и милыми, значит, верит моей любви. Одного не хватает для полноты моего спокойствия и в этом и во всех письмах — избегает говорить о здоровье, почему, прочтя всю серию писем, получается впечатление, что здоровье как будто не совсем. Пожалуйста, напиши подробно, то есть как ты себя в общем чувствуешь — бодрее, чем до моего первого приезда, бодрее и лучше, чем во время моего пребывания с тобой? Как силы, животик, малокровие, и наконец свешайся еще и телеграфируй общей цифрой: сколько прибавила со дня приезда в Харьков, пока я знаю, что ты прибавила всего 9 фунтов.

Второй праздник потому, что получил — ура! — второе письмо, в большом конверте со вложением картинок и чудным, чудным письмом. Оно рождает столько мыслей и хороших чувств, что и не перечесть. Подробный ответ на него ниже.

Третий праздник потому, что получил твою телеграмму. Из нее я заключаю, что ты хочешь уезжать 10-го — думаю, что ты получила мое письмо по этому поводу, прочла мои резоны и соглашаешься с ними.

Итак, Боже мой, как это долго, ведь, оказывается, я сегодня прожил ровнехонько половину всего срока разлуки с тобой и до дня моего соединения с тобой, мой жизненочек (мне тоже нравится это слово), то есть 10-го, осталось целые полторы длиннейшей недели. Далее ты пишешь, что скучаешь, — хоть это эгоистично, а я млею от этого слова, значит, любишь, прощаешь за зиму и пр. пр. […] Далее, прибавила фунт! Не особенно этому радуюсь, так как соображаю, что это не новый фунт, 201 а тот самый, который наделал столько недоразумений и тревог и о котором ты пишешь в письме к мамане. В довершение всех моих радостей сегодня я сделал себе праздник (приучаю Шамшина) и остался в Любимовке — отдохнуть. Но самый главный праздник заключается в том, что ты же сама признаешь, что то злополучное письмо, которое так расстроило меня, написано было не согласно нашего нового договора399. Одно это сознание уничтожает и самое письмо и возвышает еще тебя в моих глазах. Ты созналась в том, что была немного строга ко мне, прогнала чертика, а это не всегда легко дается, особенно у кого нервушки слабы. Описать, Как я тебе за это благодарен, как я мысленно обнимаю и жму в своих объятиях, — не берусь, особенно после твоей приписки в последнем чудном письме, в котором говорится, что ты желала бы меня видеть ласковым (но не приторным). Я не понял, что ты этим намекаешь, что я был приторен в некоторых письмах — фу! какая гадость. Я ужасно не хочу казаться тебе таким. Неужели это так, тогда я буду осторожнее на слова, потому что, знаешь, что я замечаю, что бумага все терпит и в то же время все искажает. Мне кажется, что особенно у меня это так выходит и что мои письма производят или рождают совсем не то настроение, при котором они пишутся. Голубоничка, только, пожалуйста, не думай, что я сентиментальный и приторный, — фу, какая мерзость для такого большого мужчины.

Несколько слов о том, что я делал, и потом приступаю к твоему чудному письму.

Вчера по окончании письма хандрил, но отгонял грустные мысли. Пошел укладывать маманю. На этот раз потребовалось менее времени на эту процедуру. На ночь принял брому и хины, так как почувствовал начало сильного насморка. Сегодня насморк разразился. Спал с часа до шести без просыпа. В шесть проснулся весь мокрый от жары и от плохо спущенной шторы (комары при свете грызут без жалости), провозился со шторой и в семь опять уснул до 10 1/2 часов. Нет сомнения, что я плохо сплю от жары, и потому переберусь вниз, в спальню. Пил в халатике кофе, прохлаждался и читал «Потоп», до часа завтракал. Приехали Люба и Вася, но вечером уезжают опять в Москву. Люба будет жить в театральном флигеле400. Прокоротал часов до 4-х с ними и маманей и потом лежал и спасался от ужасной жары. Мечтал о тебе, немного задремал и потом все 202 представлял тебя себе в роскошном бальном платье […]. Потом обед, потом такая же, как вчера, прогулка и после нее писание этого письма.

Теперь к твоему письму.

Да, напиши, чтоб не забыть: приехав в Харьков, ехать мне в Григоровку или остановиться в гостинице. Не знаю, как к тому времени будет там народонаселение. Сообрази, сколько захватить чайных денег.

Неправда, ты сама любишь ужасно парить в небесах, но мелкие житейские дела тебе мешают; мы вместе попробуем устранить их, и тогда ты увидишь, что, пожалуй, не ты за мной, а я за тобой не поспею401. Страшно счастлив, что ты поняла и приняла мое предложение: относиться друг к другу не так, как все другие люди между собой402. Это-то и есть главный закон нашего мирка.

Милюсичек! Верный раб не только исполняет приказания, но и угадывает их. Так и я, помня, что ты упрекала меня за то, что я мало нежен с больными, стараюсь быть как можно нежнее с маманей, но чувствую, что пока это выходит неумело и даже приторно, но, голубинька, в большинстве случаев это даже невозможно и вредно. Ты ведь знаешь маманю. Стоит с ней заговорить ласково и просить сделать что-нибудь — и она сейчас же начинает делать все напротив. Против желания приходится немного посердиться на нее, и тогда она слушается. Во всяком случае, отвечаю тебе почтительно «слушаюсь», и если только нервы не изменят временами, исполню это.

Соедини очень умную фразу относительно реальной правды из «Без догмата» с твоим удивительно умным изречением о Несчастливцеве (умная моя головка: эта страничка может потягаться с Сенкевичем. Это очень тонко), и ты получишь понятие о том, что я не вру, а фигурально выражаюсь403. Во всяком случае, ты ужасно умненькая и вдумчивая. Развивай в себе это качество. Пожалуйста, если любишь!

Но тут-то и закорючка. Оказывается, что то, что пригодно актеру, — и не только пригодно, а составляет его самое первое качество, отделяющее и возвышающее его от уровня посредственности (то есть рельефность, образность и густота красок, выпуклость, особенно в характерном амплуа), — все это не пригодно для мужа. Ты, умнышка, рассуди это! При начале рассуждения поверь мне на слово: каждый художник видит предметы совсем другими, чем мы, простые люди. Он их только 203 изображает такими, как он их видит, а не мы, и все, что выходит из-под его кисти, именно потому-то и ново и интересно и захватывающе действует на нас. Следовательно, талант развивает необходимое для артиста именно то свойство, над которым я работал для театра и которое в то же время понизило меня в твоих глазах. Об этом нужно подумать и обсудить, что делать и как поступить.

Стоило тебе улыбнуться в последних письмах, и опять засветило солнышко — и я Ромео, и обнимаю (позволь выражаться поэтично, не думаю, что это сентиментальность, пусть лучше это будет рыцарство), обнимаю […], и мы уносимся куда-то, где все нипочем, и любим, любим и нежим друг друга без конца, прощаем и забываем всякие обиды и готовы на самопожертвование, на самый лучший из подвигов, и тихо спускаемся на землю и долго-долго смотрим друг на друга благодарными глазами, так как только с тобой я могу пережить эти блаженные минуты, так как я благодарен тебе за то, что ты поработила себе навеки

твоего Котунчика

107. М. П. ЛИЛИНОЙ

№ 17. 31 мая 96 [Любимовка]

Чудный мой человечек, восхитительная моя невеста, тепленькое мое сердечко, умненькая головка и поэтическая моя душонка!

Прежде всего дело: сейчас ехал с Митропольским и, конечно, говорил о нервных болезнях, применяя вопросы к тебе. Вот что я узнал от него. Он усиленно не рекомендует пить бром в течение месяца, а тем более двух — безостановочно. Правда, он соглашается с тем, что приемы брома не регулярные не приносят радикального излечения, но более недели или maximum двух недель пить бром нельзя. Надо делать так: неделю подряд пить, потом неделю отдыхать, потом опять неделю пить. В крайнем случае можно пить две недели и одну отдыхать, но при появлении сыпи непременно делать передышку. При длинном сроке бром перестает действовать на нервы и продолжает портить желудок. Продолжительный прием брома может отравлять организм, и в этом последнем случае не поправлять, а, напротив, портить нервы; наконец, при продолжительном питье брома 204 можно даже вызвать галлюцинации, но это, конечно, редкое явление. Все это мне показалось резонным, и потому решил завтра послать тебе телеграмму, если удастся составить ее понятно, так, чтобы не напутать. В противном случае откажусь от этой мысли. […]

Кстати, прежде чем отводить душу на любви, расскажу, что делал вчера. Ну буквально то же, что и предыдущие дни. После твоего письма, укладки мамани — приемка брома и спанье. Заснул в час, проснулся в 8, потом в 9 заснул и в 10 1/2 встал, пил кофе, поехал в Москву; завтракал в Любимовке (еда происходит вовремя). Принимал дом от немцев (порч никаких нет). Но, Боже, как там пахнет карболкой! Потом на фабрику (Александр Иванович уехал в Спб. нанимать техника на место Алексея Ивановича, который в течение года не будет годен по работе. Техник уже 15 лет был на фабриках и потому, думаю, хорошо и скоро поймет дело. Для меня, в смысле дела, это не представит большой разницы с Алексеем Ивановичем. Пожалуй даже, с ним легче будет ладить, так как он человек платный, тем не менее я, конечно, искренно жалею и соболезную бедному Алексею Ивановичу. Подумай: он только что женился, не видав еще в жизни никакой радости). Потом в Попечительство — сегодня было заседание (нанял квартиру и в самом скором времени открываем там ясли).

В 9 часов вернулся в Любимовку, обедал у Володи по случаю завтрашнего отъезда Панечки за границу (с ней едут Вева, Кока и новая гувернантка). За обедом получил драгоценный твой подарочек и даже изображение твоей божественной мордочки. Какая ты мне показалась хорошенькая, такая душка, ну, кажется, так бы всю и измял, исцеловал, просто скушал бы и потом, о… о… что бы я с тобой сделал в эту минуту! Знай только, что сейчас, в данную минуту самый страстный мужчина в свете — это я. Ты меня бойся, когда я вернусь. Ты моя самая чудная любовница, только я знаю наверное, что и у Нерона не было таких любовниц, которые могли бы так расходиться и так зажигать мужчин, как ты, моя маленькая Кармен. О, ты у меня шалунишка, и я тебя обожаю за это, и ни за что не уступлю этого лучшего качества любовницы.

Очень грустно мне смотреть на Панечку и Володю. Завтра жена уезжает, а сегодня полон дом родни, и они даже не видят друг друга. Голубончик, я бы так не мог. Володя грустен, но не очень. Когда Панечка уедет, 205 буду чаще ходить к нему и попробую сойтись. Чуть не вышел скандал с твоей карточкой. Я уже встал, чтобы показать ее присутствующим, как увидел надпись, ну уж тут, конечно, я спрятал. Теперь не расстанусь с карточкой до тех пор, пока не увижу тебя. Сейчас пишу письмо, а ты, плутовочка, сидишь (то есть твоя карточка) около меня. У! мой жизненочек!

Теперь к твоему чудному письму. Мне оно, пожалуй, нравится даже больше вчерашнего, так как у него такой тон, как будто наши влюбленные отношения уже установились. Я сегодня как будто почувствовал, что ты скучаешь обо мне. […] Но что это значит, что ты худеешь? Неужели это правда, или ты так выражаешься? Это меня очень волнует, и, кажется, я завтра пошлю тебе телеграмму с запросом, но как выразить ее, чтобы ты поняла?

Еще несколько слов о себе, чтобы ты не беспокоилась, и потом по разбору твоего письма.

Итак, спал я хорошо, насморк еще не совсем прошел, но я бодр и весел и, несмотря на то, что сегодня тормошился и поздно вернулся домой, чувствую себя не усталым. Маманя тоже чувствует себя хорошо и, кажется, завтра поедет провожать Панечку, как мы ее ни отговариваем.

Теперь самое интересное: философия об твоем письме. Может быть, я спутался и послал тебе больше писем, чем предполагал. Пишу часто и не пропускаю ни одной свободной минутки, поэтому легко спутаться в нумерации.

Не был у немцев на концерте и даже не жалею, потому что обожаю тебя, а раз что ты обещаешь вознаградить меня за это каким-нибудь баловством, то я с ума схожу от счастья и только твержу: «Отчего она не здесь, что она мне готовит?» И уж из-за одного этого неизвестного мне баловства готов приносить тебе жертвы каждую минуту. Скажи, что я должен еще сделать?! Да я буду твоим рыцарем — отдайся только мне вся беззаветно, уверуй в меня хотя бы с одной только стороны, что я более других людей способен к поэзии и не буржуазной жизни, отдайся мне вся целиком — без разбора. Ты ведь не рутинерка, а пока все хочешь держаться рутинных примеров нашей родни и знакомых, и тогда я берусь унести тебя в другой мир, в наш собственный, где будет один закон Божий, основанный на красоте и добре. Там будет немного и бутафории, так как ты первая 206 любишь обстановочку, что я ее люблю — это понятно, так как я актерская душа и француз404.

Дальше в твоем письме я уж ничего не понимаю. По телеграмме ты соглашаешься, по-видимому, на мой приезд 10-го, а по сегодняшнему письму хочешь попасть на свадьбу Поляковой и не можешь ждать моего приезда дольше 3-го. Что же мне теперь делать? Хорошо еще, что во вчерашней телеграмме я приписал: одно твое слово, и я еду в Харьков, но думаю, что теперь ты получила мое письмо со всеми резонами, почему я думаю, как это ни тяжело, особенно мне (милунчик, у тебя хоть детяшки, а я ведь здесь один среди скучнейших и злейших людей), для твоего здоровья, во-первых (но если ты правда худеешь от разлуки — неужели ты меня так любишь?), и для полноты и законченности нашей встречи волей или неволей — приходится отложить отъезд до будущей пятницы или субботы. Я бы завтра приехал, если бы знал, что ты в самом деле худеешь. Ужасно волнуюсь об этом, так как ожидаю пользы для здоровья от нашей разлуки, и в то же время горжусь, что ты не можешь жить без твоего Котунчика. Не мне одному страдать в разлуке. Я как-то и радуюсь и волнуюсь в одно и то же время. Действительно, я получил письмо в пятницу и готов выехать завтра, но вчерашняя телеграмма, которая, очевидно, писана после этого письма, путает меня. Буду ждать от тебя телеграммы. Если будет приказ ехать, тотчас же брошу все, но только едва ли до 8-го, так как завтра Шлезингер уезжает в Нижний, а Шамшин в Спб. Нельзя оставить фабрику. Приехав же 9-го, готов прогостить в Харькове дней пять, если там будет уютно, а то раньше вернемся в Любимовку, и я там поживу с тобой безвыездно.

Ты жалеешь, что наш любовный пыл изливается на бумагу, неправда. […] Мои же письма не выражают и тысячной доли того, что я чувствую. Повторяю, наш язык слишком беден, чтобы выразить сильные чувства. Ты пишешь, что молодость проходит. Неправда, было бы только здоровье, а теперь я чувствую себя гораздо моложе, чем когда был женихом, а ты входишь в любимый возраст Доде и потому можешь глубже чувствовать любовь и выражать ее сильнее. Твои лета — это начало расцвета, недаром же двадцатилетних женщин называют куропатками. Ты пишешь, что год был потерян, — тоже не согласен. Этот год, правда, очень жестоким способом для тебя, учил нас, как нужно любить друг друга.

207 Юре фигурку не привезу сейчас. Это будет неудобно, как будто я рассчитываюсь с ним к сроку. Когда приедем в Любимовку — пройдет неделька, тогда и пошлем с письмом. Наше положение будет убийственно, да и их тоже, если они получат подарок при нас. Право, голубинька, так будет деликатнее.

Ай, ай, ай, милунчик! Ты ложишься в 2 часа. Королевочка моя, послуша моя, звездочка моя, если хоть немного любишь своего Котунчика, который согласен с удовольствием приносить тебе сколько хочешь жертв, принеси эту маленькую жертву мне, ложись пораньше, а то все дело испортишь. Опять ты ничего не пишешь подробно о здоровье. Нервушки молчат, а те дни они разве действовали? […]

Твой безумно любящий тебя Котунчик

108. М. П. ЛИЛИНОЙ

№ 18. 1 июня 96. Суббота [Любимовка]

Желанная моя невеста, безумно любимая харьковская любовница Анелька!

По обыкновению, проделав все дневные скучные обязанности, сажусь, чтобы отвести душу и пожить часочек в нашем чудном и уютном уголке. Сегодня я устал, был в двадцати местах, а главное, увы, не получил от тебя ни писем, ни телеграмм, так что и день не в день. Кроме того, после сегодняшних проводов Панечки, я так пожалел Володю, а потом и себя. Но, постой, начну по порядку.

Вчера принял брому (буду принимать одну неделю, а потом брошу совсем; делаю не потому, чтобы плохо себя чувствовал, а просто, чтобы немного наладить сон), спал хорошо от двух до восьми, полчасика помечтал о тебе, представил себе, что ты подушечка, обнял ее и так заснул. Перед тем как засыпать, достал твой портрет (он опять сидит со мной) для того, чтобы рассмотреть его днем и все-таки не могу разобрать, потолстела ты или нет.

Встал в десять — за кофе пробовал составить тебе телеграмму об броме и о том, правда ли ты худеешь от разлуки. Ничего не вышло. Про бром выходит непонятно, и ты можешь встревожиться, про худобу тем более ничего не поймешь: «телеграфируй, мол, правда ли худеешь 208 разлуке». А ну как такую телеграмму распечатает Юра. […]

Уехал в 12 часов. Заехал к Красным воротам. Там, конечно, возилась и укладывалась маманя; так ее и не уговорили, чтоб она не ехала, просто беда с ней.

Простился с немецким секретарем (сегодня дом совершенно очищается) и поехал на фабрику. С фабрики поехал провожать Панечку. Володя был очень грустен, а она как ни в чем не бывало. По-моему, женщины гораздо бессердечнее в минуты расставания, чем мужчины. Жизненочек мой, до тебя это не относится, потому что ты, по-моему, составляешь счастливое исключение, так как ты по уму мужчина […], по сердцу — самое добренькое и незлобивое детяшка. Володя, бедный, очень плакал при расставании и потом, когда поезд ушел, грустно возвращался по платформе и все вздыхал. Почему-то, смотря на него, мне все вспоминался секретарь его превосходительства — Потапенко405. Затрепали его, бедного, он не имеет силы отказывать, тянется против силы, связал себя по рукам ненавистными мне купеческими традициями и в довершение всего — не имеет даже семьи, так как такую холодную жену нельзя назвать счастьем. И тут я еще больше полюбил тебя и под курточкой крестился и благодарил Боженьку, что он подарил тебя мне. Голубончик, ведь ты бы не так расставалась со мной. Тебе бы было очень грустно оставить меня, про себя-то я уж и не говорю. Я бы совсем расхандрился.

Со станции надо было заехать к Пуаре. Вот по какому делу. Я уже писал тебе, что нас приглашают в Царское Село. Во время коронации Евгения Яковлевна познакомилась или раньше была знакома с полковником Крыловым, приближенным Владимира Александровича, великого князя, и устроителем царскосельских, царских спектаклей. Ввиду того, что государь любит театр, там все помешались: что бы ему показать интересного. Он смотрел все московские театры и заключил, что, кроме Ермоловой, — хоть шаром покати, да и та теперь стара и не представляет интереса. Однако Ермолова очень хочет попасть в эти спектакли и хлопотала об этом у Крылова, но он, прежде чем просить ее, решил будто бы (передаю со слов Евгении Яковлевны) попытать счастья у меня или, вернее, у нашего Общества: не приедем ли мы в Царское с «Акостой». Обещают чуть ли не даровые проезды, Александринский театр для репетиций и весь 209 сбор со всех спектаклей на покрытие остальных расходов. Якобы Крылов и в Петербурге ждут и желают этого приезда. Ты знаешь, как Евгения Яковлевна картинно рассказывает (милунчик, неужели и я так же густо кладу краски, как она, я бы этого не хотел). Не знаю, насколько всему этому можно верить и не сама ли Пуаре хлопотала об устройстве этого дела. Она страшно увлечена этим и решила, что после этой поездки государь прямо меня произведет в министры. Она, как только узнала об этом, была у Красных ворот (уже с неделю тому назад) и оставила длиннейшее письмо. Я не обратил на него внимания и решил отговориться при случае, что я этого письма и не получал, так как не хотел ехать к ней — она стала мне действовать на нервы. Сегодня у Красных ворот мне подают опять письмо с просьбой как можно скорее повидаться по крайне экстренному делу406. Вот и пришлось ехать к ней. Она рассказала все подробности, как весь Петербург и в особенности Крылов увлечен мною (хоть он в глаза меня не видел), что он и раньше слышал обо мне, а теперь, по приезде в Москву, только и слышит мое имя и потому поручил ей уговорить меня. В другое время я бы ухватился за это предложение, так как, поиграв перед царем (а он нас приглашает именно от 20 – 30 июля, то есть как раз на то время, на которое так отчаянно набиваются все артисты императорских, так как это почему-то царский летний театральный сезон), у нас будет совсем другое значение в Москве. Тогда уж мы бы перестали быть любителями. Но теперь я ни о чем не могу думать, кроме как о тебе, ввиду же того, что ответ ждут к 1 июля, я заявил, что на все лето мое время принадлежит только тебе и что поэтому без твоего решения я ничего сказать не могу.

Ты для Пуаре, кажется, авторитет, а потому на этом и остановился разговор. Не думай, что я хвастаюсь перед тобой тем, что приношу жертву. Нисколько. Мне даже не хочется ехать, и если бы и захотел, то только потому, что это могло бы принести пользу. Мне никуда не хочется теперь ехать, чтобы не разлучаться с тобой. Так что это совсем и не жертва с моей стороны. От благодарности твоей я никогда не отказываюсь, но в данном случае не считаю себя вправе просить ее (хотя повторяю: не откажусь!..).

Все это я рассказываю вот для чего. Только, милунчик, это под большим секретом. Я знаю, что ты меня не 210 выдашь, а скрывать от тебя я ничего не имею права. По окончании этого разговора я схватился за шляпу, чтобы ехать на станцию. Уходя, Евгения Яковлевна меня останавливает и заявляет, что у нее страшный денежный кризис, что ей надо ехать в Нижний с труппой Малого театра и она находится в безвыходном положении и т. д. Словом, просит одолжить ей 300 рублей. Мне это ужасно не понравилось, как будто это в связи с тем предложением. Я сказал, что подумаю, и теперь не знаю, как мне поступить. Думаю предложить ей 150 рублей, объяснив ей в деликатной форме, что я совсем не богач, что не располагаю в настоящее время большей суммой. Тебя нет под рукой, с кем же посоветоваться. И обижать ее не хочется, и платить 300 рублей тоже не хочется, тем более что и Поляковым на подарок придется истратить, пожалуй, такую же сумму. Ну, довольно об скучных делах.

В 9 часов вернулся домой, пообедал, посидел у Володи — сейчас он довольно весел — и теперь живу с тобой. В вагоне, на извозчике, в уединении, ночью, я все мечтаю и рисую себе, как у нас сложится наша новая брачная жизнь, как мы с тобой проведем наш медовый месяц. Первые дни, конечно, будем любить друг друга и смотреть друг на друга, конечно, только не в ущерб здоровью. Рано ложиться и рано вставать. Потом вместе займемся хозяйством, чтобы урегулировать его так, чтобы оно не отнимало много времени. Далее: утро и вечер предоставляю распределять по своему усмотрению, как тебе приятнее, удобнее и полезнее для здоровья. В дни, когда я буду оставаться, мы будем предпринимать разные поездки, например, заберем провизию, поедем на целый день на лодке куда-нибудь в Черкизово. В уединенном месте, под кустиками, в тени привяжем лодочку и будем так сидеть и читать, целоваться и пр., для того чтобы быть вдали от всех и вдвоем. Потом поедем в Марфино на лошадях, когда ты будешь поздоровее, — к Троице, или сядем на железную дорогу, доедем до какой-нибудь станции и там погуляем. Я думаю, все это не будет тебя утомлять. Если, паче чаяния, я увижу, что я начну тебе надоедать (ты мне не можешь наскучить, если только не втянешься в мелочи), сажусь в вагон и на два-три дня уезжаю куда-нибудь. Если люди очень надоедят нам или Любимовка наскучит, — поедем в Москву и спрячемся в какую-нибудь отдаленную гостиницу. Опять вернемся. 211 Словом, все дело в том, чтобы не давать себе обрастать плесенью от монотонных и скучных дел. Когда мы заметим, что ежедневные укладывания спать, раздевания, твои коротания начинают нам приедаться или разбивать поэтическое настроение, я убегаю на несколько ночей наверх, в комнату приезжих или в кабинет, для того чтобы соскучиться об тебе. И опять найти прелесть в совместном спанье. Правда, ведь это все будет только полезно для нашей любви, поэтому, что же делать, придется принести кое-какие жертвы, так как в тот вечер, когда я объявлю тебе, что надо уходить наверх, — ты взгрустнешь. Но ведь этими немногими, хоть грустными вечерами мы поддержим любовь, очистим ее от того, что ее разъединяет и портит. Зато как приятно будет снова соединиться, как мы оценим друг друга […]. Но чур, уговор. Если я хандрю, а ты в духе, ты должна мне все прощать и все терпеливо выслушивать, пока я разговорюсь и пока хандра не пройдет, и наоборот. А я так думаю, что если мы отдалим или урегулируем мелкие заботы, у нас никакой и хандры-то не будет. Одно твое появление, одно твое ласковое слово, которое осветит наш мирок, и вся хандра пройдет. Только не забывай — ради такой чудной жизни поступись некоторыми мелочами […].

О, еще у меня есть много планов, чтобы расцветить нашу жизнь, лишь бы Бог послал здоровье, но, с помощью Боженьки, и я заставлю тебя быть здоровой, только дай мне силы для этого — принести маленькие жертвы, которые необходимы мне для этого.

Пойми, что такие парочки, как мы с тобой, встречаются очень и очень редко. Счастье у нас в руках и зависит от самых пустяков. Неужели ты пожалеешь их, хотя бы и в том случае, когда сама не будешь понимать или сознавать, для чего я прошу у тебя тех или иных уступок. Все это такие мелочи, что в сравнении с счастьем перестанут иметь цену для тебя. Я же буду справедлив и не буду требовать от тебя невозможного.

Ты говоришь, что я не умею любить, но такого любовника ты еще не сыщешь. Дай срок, и ты сама, глупышка моя страстная, поймешь, что любовь телесная есть плод любви духовной. […]

Обожающий тебя Котунчик

212 109. М. П. ЛИЛИНОЙ

№ 20. 3 июня 96. Понедельник [Любимовка]

Светик мой, соловушка моя, белая лебедушка, курочка, наседочка моя чудесная!

Сегодня праздник, потому что получил твое письмо № 13 от пятницы. Хоть ты и пишешь, что, благодаря разным поручениям, оно будет неинтересно, однако оно вышло такое прелестное, так в нем много сказано приятных слов, что, несмотря на мою сегодняшнюю усталость, я бодр, весел и юн, потому что начинаю верить в нашу новую жизнь, потому что приближаюсь и достигаю того, о чем мечтал всю жизнь: иметь такую умненькую, добренькую, поэтичную и страстную подругу. Сегодня я как-то почувствовал, что ты меня любишь и прощаешь. Прежде, покаюсь тебе, мне все казалось, что ты не то что по обязанности, а из деликатности отвечаешь мне в духе моих писем и что ты не так сильно любишь меня, как я тебя, что тебе хочется поскорее съехаться со мной не как с женихом, а как с мужем, к которому ты привыкла. Правда, были и раньше очень хорошенькие места в твоих письмах, и раньше сквозил в них пыл молодости, мало того, были письма и страстные, но они как-то еще только колебали мое к тебе недоверие, а последние уничтожили его совершенно.

Я теперь на седьмом небе. Я не дождусь и даже боюсь теперь нашей встречи, ну как я наделаю глупостей или не понравлюсь тебе в своем исступленном, блаженном состоянии. Я, как и ты, начинаю бояться (ты это делаешь без оснований), что не понравлюсь тебе, разочарую тебя чем-нибудь, будь то внешностью или чем другим. […]

Голубоничка моя, прелестненькая женушка, да неужели ты так меня полюбила? Мне кажется, что ты меня теперь больше любишь, чем когда я был женихом. Да неужели же в самом деле это так? Какой Боженька добрый, что он посылает нам такое блаженное сознание. Ты меня любишь потому, что приносишь мне в жертву хозяйство. Я понимаю, голубинька, что тебе трудно это ценить, но поверь, что за эту жертву я буду вознаграждать тебя. Посмотрим, кто из нас двоих щедрее на ласки и награды. Влюбленным везде хорошо, согласен с тобой — и в Любимовке посреди других мы сумеем устроить свой мирок, лишь бы была любовь, всегда можно 213 отделаться от случайных обязанностей, а если и нет, то вознаградить друг друга за скуку.

Поедем на Иматру, поедем, куда хочешь, только вдвоем. Если ты хорошо себя чувствуешь, я начинаю гордиться, может быть, и моя любовь помогла тебе, недаром в прошлом письме ты назвала меня своим бромом. Кстати, сегодня встретил в вагоне Сергея Николаевича Смирнова. Подсел к нему, чтобы расспросить его о его болезни, такой же, как и у тебя, помнишь, он рассказывал, что был болен. Удивительно схоже с тобой, даже определяя ощущения, он употребляет твои выражения. Но у него было хуже, так как в течение восьми месяцев у него была острая форма, и с наступлением лета болезнь стала так же замирать. Зимой потом при большой усталости, правда, были повторения, и раз даже в очень сильной степени, благодаря переутомлению, но это уж были последние брызги рассеянной бури. После этой болезни у него нервы и организм стали лучше, чем были раньше. Моли Боженьку, и Бог даст — то же случится и с тобой.

Теперь скучные поручения.

У Дуняши горничной нет. Завтра буду уговаривать Полю — Нюшину, Саша ее знает, — согласна ли она взять ее; впрочем, теперь я не получу на это письмо ответа, так как «близок уж час торжества моего…»407.

Вероятно, завтра пошлю телеграмму. Умывальник и тележку я постараюсь отправить до своего отъезда. Конечно, раз что ты хочешь — я завтра буду у Поляковых. Сегодня купил для них подарок. По твоему совету, заехал в антикварию, но там все гадость и не по карману. В старинном духе купил вазу, цену которой ни за что не определить. Может быть, очень дорого, может быть, и нет. Стоит 150 рублей.

Пуаре послал тоже 150 рублей при длинном письме. Напомни об этом, чтобы сговориться. Прости, но пришлось кое-что не наврать, а сгустить краски.

Протопопову написал весьма убедительное письмо, так как Дуняшин мальчик не вынул шара408. Заеду к нему, чтобы еще раз лично просить; хочу сделать тебе приятное и побывать у бабушки409, не знаю, поспею ли. […]

Однако записался, почти час. Ведь сегодня, пожалуй, последнее письмо, если выеду в четверг. Конечно, потому что твое письмо от пятницы я получил сегодня, в понедельник. Мечтаю и живу только днем нашего свидания […]. Мечтаю, как я, умывшись, выйду к тебе из-за 214 перегородки в гостинице, как мы усядемся на диванчике и начнем исповедовать друг друга. Это будет таинство венчания. Ты, может быть, выкинешь какую-нибудь экстравагантность, я ужасно люблю, когда ты их делаешь, эти сюрпризы. Ужасно люблю смотреть твое довольное личишко. Придумай какой-нибудь самый экстравагантный способ высказать друг другу свою любовь.

Я начинаю говорить глупости оттого, что не знаю, как дожить до минуты свидания.

Итак, до скорого, Бог даст, соединения. Итак, мы уверены в любви друг к другу и смело, без всякой боязни и сомнения бросимся друг к другу в объятия.

Отдадимся друг другу целиком, всецело и начнем новую жизнь, в которой главный залог — это любовь, прощение и красота. Только ты одна из всех женщин способна на такую любовь, только ты одна можешь меня сделать счастливым, и потому благодарю и обожаю тебя за то, что ты сама, первая, подошла и выбрала меня, за это я твой раб, твой друг, твой брат и любовник

Котунчик

110. М. П. ЛИЛИНОЙ410

№ 21. 4 июня 96. Вторник [Любимовка]

Какое блаженство, теперь ты вся моя, принцесса Греза, сказочная моя царица, украшение и цель моей жизни! Обладать такой женщиной, которая умеет так чувствовать и писать такие письма, как сегодня, — это ли не блаженство… Понимаешь ли ты, глупышка моя, что твое сегодняшнее трехлистное письмо — это литературное произведение. Я его читал уж шесть раз и на ночь перечту с восторгом в седьмой. Я им зачитываюсь не только как муж и любовник, но и как поэт и артист. Ты совершенство душой, а тельце твое для меня идеал красоты. Не верю тебе, ты не можешь подурнеть для меня, как бы ты ни загорела. Имея такую душу, которая светится в твоих [глазах], глубоких, как синее прозрачное небо при свете полуденного солнца, нельзя не быть красавицей. Пусть другие говорят, что хотят, пусть тебя обманывает зеркало, но они не знают тебя, а потому и не могут судить о твоей красоте. Ты хороша всем своим телом, ты хороша для меня, значит, ты красавица, так как в нашем мирке только ты да я, остальное все не 215 существует. Итак, да здравствует красота, доброта и всепрощение! Да соединится раскаявшийся грешник на этой почве с прекраснейшей из женщин и земных творений!!!

Голубоничка, жизненочек, моя душа и тело, не могу не писать тебе сегодня под впечатлением твоего чудного, чудного, чудного письма, хотя знаю, что это письмо должно прийти вместе со мной, если так будет Богу угодно. Но душа переполнена, и сердце рвется и не может примириться с тем, что ты хоть на минутку заподозрила меня в ужасном, отвратительном преступлении. Оскорбить тебя, такое сокровище, как ты, это большой грех. Я ломаю себе голову и припоминаю, что же я мог сказать Ольге Тимофеевне обидного о тебе, из чего бы она могла заключить, что ты была во всем виновата этой зимой411. Об твоей виновности не было даже и речи, так как все время она и я вместе с ней обвиняли меня, и О. Т. не находила ни одного оправдательного для меня мотива. Разговор был о «Бесприданнице» и Климентовой, и я пояснял только, оправдывал тебя, отнюдь не желая обвинять, напротив, говорил, что ты несчастна, а я не могу тебе помочь, так как сам с собой не справляюсь. Видит Бог, что в ту минуту я и не подозревал, что делаю скверное дело, за которое ты меня сразу сбросишь с пьедестала рыцаря в разряд московских сплетников. Как мне конфузно и горько, но не смею даже и подумать о том, чтобы сердиться, так как это у нас не полагается. Только помни, когда я при свидании оправдаюсь перед тобой, я потребую загладить твою горячность и предупреждаю, что требование будет довольно серьезное, но я, как рыцарь, приму все меры, чтобы эта твоя дань мне не была бы слишком тяжела, я облегчу ее ласками, а теперь пишу об этом для того, чтоб напомнить тебе тот чудный экстаз и намерение воздать твоему Котунчику добром за его, право же бессознательное, зло. Если и на мою долю выпадет участь каяться и просить у тебя прощения и помилованья, — будь великодушна и смягчи мою исповедь твоей лаской.

Если ты всегда будешь так относиться ко мне, знай и не сомневайся, что я вечно буду обожать тебя. Если же ты будешь по возможности устраняться от жизненной прозы, тогда я буду боготворить тебя вечно — и не волнуй себя напрасно412. Если ты способна на эти две жертвы, я ручаюсь за себя и свое и твое счастье. Об последнем тогда я беру заботу на себя. Как сердце рвется к 216 тебе, как душно здесь. Как я обожаю в тебе все, что вспоминаю — каждый твой жест, каждую твою мину, не говоря уже о каждом малейшем изгибе твоей души, и я несчастлив теперь только одним, что настолько бездарен, что не могу придумать яркого, достойного способа, чтобы выразить все, что чувствую. Я не знаю таких слов, у меня нет такого красноречия, чтоб объяснить тебе мое поклонение […]. Наша встреча в Вене413 рисуется мне мещанской, ничтожной в сравнении с тем, как я хочу повенчаться и приветствовать тебя теперь. Заранее прошу простить мне мои глупости, и чем сильнее и экстравагантнее они будут, тем сильнее я выражу сотую часть моего обожания. Боюсь только чужих людей. Я не совладаю с собой, если они будут надоедать мне. Вот почему я жду ночи в гостинице. Там мы впервые соединимся в нашем мирке, там мы повенчаемся и телом и душой, там нас ждет рай Магометов, афинский вечер, там только ты увидишь поклонение твоему сердцу и душе. Полюби же и ты мою душу и тело так, как я тебя полюбил, и ты познаешь настоящую любовь, если же ты уже ее познала, Боже мой, какое блаженство нас ждет впереди. Умоляю, из гостиницы поедем домой и не торопи меня отъездом в Григоровку.

Итак, моя прелестная богиня, я приглашаю Вас на пиры, которые устраиваю в честь Вашего сердца и красоты. Ни один певец не воспевал таких пиров, ни один поэт не видел на земле такой красоты и ни один любовник не увлекался так женщиной, как увлечен я, твой жених и муж, — моей несравненной невестой и женой.

Спи сегодня, до скорого свидания — до нашей свадьбы!

111*. О. Т. ПЕРЕВОЩИКОВОЙ

18/VI 96 [Любимовка]

Добрейшая Ольга Тимофеевна! Спешу ответить на Ваше письмо и описать Вам положение дел в Любимовке. До Москвы мы доехали прекрасно414, как Маруся, так и все дети спали отлично. С вокзала заехали в красноворотский дом и оттуда в Любимовку с 11-часовым поездом (дня). Дача была приготовлена, что произвело на Марусю хорошее впечатление. Погода же разочаровала ее и всех приезжих и не утешает и по сие время. Маруся чувствует себя хорошо. 217 Спит лучше, чем в Харькове, но скучает среди любимовского старческого населения. В самом деле: вся молодежь с Панечкой, Нюшей и Лизой Сапожниковой415 во главе уехали за границу и остались мы — старики и всех возрастов старухи. Если очень соскучимся, поедем в Нижний по Волге или на Иматру ради развлечения; есть еще план, но он пока не решен, а именно: ехать Марусе с Кирой к Марии Дмитриевне416 на то время, пока я буду изображать в Красном Селе, куда меня приглашают на два спектакля в присутствии царей417, пробыв там несколько дней, отправляться дальше на Иматру. Все это пока планы, которые будут зависеть от расположения и желания Маруси. Надо сознаться, что в Любимовке тоска смертная. […] Маруся спит днем, несмотря на восьми-девятичасовый сон ночью. Игорек немного болел животом, Кира же напугала нас немного лихорадочным состоянием, но оба скоро поправились и теперь чувствуют себя хорошо. Я тоже начинаю отдыхать с завтрашнего дня, пью Виши, ремонтирую горло и зубы. Желаю Вам поправиться и докупаться до Озера. Маруся, детяшки и я крепко целуем Вас. Завтра Маруся едет к бабушке.

Любящий Вас Костя

112*. Е. В. АЛЕКСЕЕВОЙ418

3/VIII 96 [Любимовка]

Володя, прочти непременно все это письмо, оно деловое.

Дорогая моя маманя!

Послезавтра Маня уезжает, пользуюсь этим случаем, чтобы переслать тебе письмо, так как обычным путем оно или не застанет тебя в Крейцнахе, или пролежит на poste restante в Берлине, да наконец я даже не могу придумать, куда адресовать письма, не зная твоих планов. Больше всего сведений о вас мы получаем через Сапожниковых и благодаря им мы имеем смутное представление о том, что у вас творится. Правда, очень беспокойно только догадываться, а не знать наверное о том, что происходит с вами. Но, конечно, вдвойне беспокойнее было бы сознание, что ты вместо сна просиживаешь ночи за письмами, поэтому, как это ни неприятно, а я прошу тебя не отвечать на это мое письмо, чтобы не лишить меня возможности в будущем писать тебе. На 218 оба наши письма, то есть мое и Марусино, пришли открытое письмо, но опять-таки при условии, чтобы оно было написано непременно днем.

В коротких словах опиши в нем три вещи: 1. Как ты себя чувствуешь: есть перебои или нет, продолжается слабость или ты окрепла, пополнела или нет, хороший сон или нет (все эти вопросы определяются одним словом). 2. Куда ты отправляешься после Крейцнаха, отправляешься ли в Италию? (На эту поездку нет тебе моего благословения. Ты там измучаешься и будешь сидеть одна в номере, пока молодежь будет рыскать. Смотрю, как они собираются за границу, и вывожу заключение, что они переживают самое лучшее время жизни: дурят, и это их забавляет и ничем их остановить нельзя. Не мешай им пожить, как хочется, не мешай им дурить — поэтому-то и не езди с ними, чтобы не расстраиваться тем, что их забавляет. Во всяком случае, без Лидии Егоровны, пожалуйста, не уезжай в Италию.) Высылать ли Лидию Егоровну и куда? 3. Опасна ли болезнь уха у Вевы, может ли остаться глухота навсегда?419

Сегодня Лидия Егоровна принесла твое большое письмо. Неужели ты его писала ночью. Совершенно согласен с Нюшей, она не могла поступить иначе и допустить, чтобы ты мытарилась так же в Крейцнахе, как и в Москве. Ужасно жаль Вовосю, хотя теперь в Париже решительно нечего делать. А. П. Боткина только что вернулась оттуда и говорила, что сезон еще мертвее, чем в прошлом году. По-моему, ему необходимо покупаться в море. Ему, я уверен, это принесет огромную пользу и удовольствие. Ведь на северо-западном берегу Германии много хороших купаний, и все они близки от Крейцнаха. Отчего бы им не махнуть туда, разве только Вевина болезнь настолько серьезна, что не позволяет им двинуться. Володя сделает величайшую глупость, если вернется в Москву раньше 27-го (28-го общее собрание420). Пусть разочек справятся без него, по крайней мере, на будущее время будут ценить его присутствие, говорю это по опыту. Если бы что-нибудь и было бы недоделано — к общему собранию, — доделается после него. Если уж нельзя ему ехать на море, пусть он, по крайней мере, проедет по Рейну. Живя близко от него, нельзя не проделать эту экскурсию.

У нас все обстоит благополучно. Маруся чувствует себя недурно. Прибавляет в весе, но не очень, фунта 1 1/2 в неделю, а иногда и сбавляет, может быть, от жары. Последняя 219 кончилась и заменилась холоднейшей осенней погодой с непрерывными, дождями. Ночи ужасно холодные, ветер, темнота, словом, глубокая осень, заставившая нас спасаться от холода в комнаты, вставлять вторые рамы, топить печи и пр. Тишина у нас невозмутимая, Игорь и Кира всё продолжают кашлять. Ко мне наехали разные восточные покупатели, и все это время я возился с ними. С нетерпением ожидаю на фабрику нового техника и по его приезде урву недельку и устрою себе отпуск.

На прошлой неделе вызвал подрядчика и с ним составил смету на устройство дачи в Комаровке421. Вот результат: за 2 600 рублей с добавкой небольшой материала можно сделать новый забор у церкви, расширить (очень) двор и сад в лечебнице, устроить две террасы — весь низ лечебницы, — наложить второй этаж — хороший, высокий, на всю дачу, пристроить небольшую кухню, соединить ее крытым ходом с домом. Перенести существующий сарай на другое место для расширения двора. Обнести все пространство забором. Я основывался на следующем: этот дом построен очень странно. Например, половина второго этажа почему-то уже теперь существует. В самом деле, чердак представляет из себя почти половину второго этажа, кроме того, есть помещение, где жил Борисов422. В настоящем виде это верхнее помещение никуда не годится, так как оно низко само по себе и сильно понижает высоту нижнего этажа, тех комнат, над которыми находится помещение Борисова. Между тем высота стен дома той части его, где два этажа, равна высоте фасада дома в один этаж, вот почему и получается такой высокий чердак. Наложить второй этаж будет стоить, сравнительно, пустяков при указанных условиях, а между тем от этого стоимость дачи увеличится чуть не вдвое. Пристройкой террас (они необходимы для дачника) также удорожается стоимость найма. По соображениям Саввы Ивановича и подрядчика, при настоящем (подновленном, конечно) виде лечебницы за нее можно взять 200, 300 рублей, тогда как при выполнении указанных изменений можно получить до 700 рублей. Я не высказываю своего мнения, так как не имею никакого представления о существующих ценах, однако проверил эту сумму в разговоре с Депре, который пронюхал, что хотят перестраивать эту дачу, и имел по этому поводу разговор со мной. На какую сумму арендную вы располагаете при указанных 220 перестройках, спросил он у меня. Я говорю: 600 – 900 рублей. 900 рублей — это слишком дорого для меня, отвечает он, но при 600 – 700 рублей я бы мог быть съемщиком.

Он хотел на месте проверить все, что я ему рассказал, и возобновить со мною разговор по этому поводу. Скажи Володе, желаешь ли ты принять расход в 2 600 рублях до 3 000 рублей, об остальном не заботься. Решится при свидании с Володей. Скажи Володе, что за амбар дают 2 500 рублей плюс 100 рублей за ремонт. Нефед очень рекомендует сдать, и я согласен с ним и потому на днях покончу, но Нефед советует сдать на один год, думая, что за это время, может быть, стоимость амбаров повысится. По-моему, этого ждать нельзя и следует отдать на три и даже больше времени. Если с последним моим мнением не согласится Володя, пусть он телеграфирует, я нарочно затяну дело на неделю. Еще одно скучное дело: доктора ставят непременным условием Марусе во время зимы избрать жилыми комнатами такие, которые выходят на солнце. Теперешние наши жилые комнаты в Москве, выходящие на улицу, они считают безусловно неподходящими для спальни и дневного пребывания нервнобольной. С этим нельзя не согласиться, так как темнота действует даже мне на нервы. Приходится делать большое перемещение, то есть перебираться в ту часть дома, где была сцена. С этим сопряжены и другие переделки, и неизбежно пробить дверь из нашего буфета в теперешнюю нашу спальню. Пробить ее легче всего в том месте, где теперь касса. Но я не знаю, что тебе лучше бы хотелось: иметь кассу наверху или ты будешь бояться жуликов, имея ее около себя, и потому предпочитаешь, чтобы она оставалась у нас; в последнем случае можно было бы пробить дверь в другом месте, конечно, с твоего согласия. Прилагаю лист вопросов, на котором пометь короткие ответы (днем, а не ночью). Положи этот листик в прилагаемый конверт и отошли без всяких дальнейших приписок. Солидный покупатель, об котором я писал, еще не являлся, и я не знаю, чему это приписать. Об этом деле хлопочет один наш хороший общий знакомый, но пока я дал слово не выдавать его. Могу только добавить, что он человек более чем солидный и коммерческий. Ну, прощай, милая маманя. Ради всего святого, не греши и постарайся хотя бы ложиться вовремя и высыпаться. Не забывай, что пренебрежение к своему здоровью — это 221 грех, равный самоубийству. Поживи немного для себя, хотя бы для того, чтобы в будущем ты могла спокойнее, а потому и разумнее, жить для других.

Досадно, что Володя не проживет до 15 сентября за границей. В этот день, говорят, государь торжественно въезжает в Париж423. Можно себе представить, что там будет происходить.

Нет ли в Крейцнахе карточек эльзасских национальных костюмов и национальных песен, а также карточек эльзасской внутренности избы? Мы ставим пьесу из эльзасской жизни — «Польский жид»424. Если собирание этих мотивов может доставить развлечение в скуке Вовосе — очень прошу его заняться. Если же это скучно — пусть забудет, я выпишу как-нибудь из Москвы.

Целую крепко тебя, Вовосю, Нюшу, Панечку, всех детяшек. Будь здорова, внемли нашим мольбам и береги себя. В Италию — не езди.

Выпиши Лидию Егоровну и поживи с ней в спокойном месте, хоть две недели. Поживи хоть с Кисловскими425, если ты себя чувствуешь с ними хорошо.

Маруся, детяшки крепко обнимают тебя и всех.

113*. Е. В. АЛЕКСЕЕВОЙ426

[До 5 сентября 1896 г. Любимовка]

Милая моя маманя!

Надеемся, что наши письма придут к тебе ко дню твоего ангела. Дай Бог тебе прежде всего — здоровья. Дай Бог тебе также сил и характера, чтобы отрешиться от твоего прежнего, ненормального образа жизни, для того чтобы начать новую жизнь, которую требуют твои годы, хотя далеко еще не преклонные. Как-то ты проведешь день ангела, хорошо ли ты себя ведешь? Это вопрос, в котором ты не судья, по этому поводу с нетерпением ждем письма от Мани или Лидии Егоровны. Ты, маманя, чудачка — пишешь в письме (спасибо большое за него, если оно писано днем): «Думаю пожить здесь с месяц — не сердись». Право, ты чудачка. Какое право я имею сердиться. Если же тебе уютно в Милане и ты там отдыхаешь, напротив, я должен извиняться за то, что отговаривал тебя ехать. Теперь же мне остается радоваться, что хоть вдали от родины ты нашла себе спокойствие, и в то же время жалеть, что ты не находишь его здесь. Если и ворчишь иногда на тебя, то только потому, 222 что со стороны глядя на тебя, удивляешься, что ты утомляешь себя подчас непосильными и излишними хлопотами. Если тебе хорошо в Италии — поживи по крайней мере настолько, чтобы хорошенько отдохнуть и приучить себя к более регулярной жизни. Что же сказать тебе про нашу жизнь — особенно после подробного Марусиного отчета. Я опять один на фабрике, так как Шамшин, только что вернувшись из-за границы, опять уехал туда же. Дня четыре как приехал мой помощник, новый техник. Но, кажется, от него еще не скоро можно ждать помощи, по крайней мере он меня не обнадеживает в этом смысле, находя, что наше дело очень сложно и детально. Между тем я раскис и устал, так как фабрика надоела мне отчаянно, с тех пор особенно, как приходится за Алексея Ивановича возиться со всякой мелочью. Ужасно хочется, да и нужно удрать из Москвы. Посему, лишь только вернется Шамшин-старший, я взваливаю все на него и уезжаю, так как все равно пока играть нам негде427.

Главная новость в Москве — это возрождение Мамонтовской оперы в Солодовниковском театре, который он снял на три года428. Это известие должно заинтересовать Олениных429.

Погода у нас недурная. Днем тепло, вечером, конечно, свежесть.

Сейчас приходил Василий. Он женится и хочет оставить совсем наш дом. Я его расспрашивал о причинах. Говорит, что не жалование причиной ухода и что, если бы ему прибавили, он все-таки хотел бы переменить место. Придется отпустить и взять Захара на его место.

Прощай, милая мамочка, целую тебя крепко, а также и Маню. Лидии Егоровне и Петру Сергеевичу — сердечный поклон.

Твой Костя

114*. Е. В. АЛЕКСЕЕВОЙ430

Ялта 30 сентября 96

Милая и дорогая мамочка,

прости, что так долго не писал тебе. До выезда из Москвы был очень занят, так как за отсутствием Шамшина пришлось сдавать дела новому технику. Ввиду того, что он еще не успел познакомиться близко с делом, церемония 223 передачи сопровождалась обширными комментариями, а это очень скучной длинно. По выезде из Москвы на меня напало настроение dolce far niente68*, и только теперь я начинаю отдыхать и принимаюсь за переписку. Первое мое письмо, конечно, тебе. Вот послушай, как мы доехали. В воскресенье 17 сентября двинулись мы в 3 часа из Любимовки в следующем составе: я, Маруся, Кира, Пепа, Елисавета Георгиевна, няня, Варя. В 7 часов засели в вагон и тронулись в путь. Погода была чудесная — все время. Получили два больших купе — рядом. Кира упивалась вагонной жизнью. Игорь — не менял своих привычек и чувствовал себя как дома. Ночь спали отлично. В поезде с нами ехал Коровин431 — день проводили с ним. В Харькове нас встретили: Юра, Саша, Валя. Саша раскисла после родов — нервничает, и кормление ее не ладится, потому-то мы и везли с собой из Любимовки кормилицу с ребенком, каковых и передали с рук на руки. На следующее утро рано показалось море. Пейзажи, до тех пор однообразные, оживились, и наша компания с жадностью воспринимала впечатления. Шумный успех имело море. Туннели произвели впечатление особенно на Киру. Пепа же даже глазом не сморгнул, так сильно он был в это время занят молоком и хлебом.

При жарком июльском солнце прибыли мы в севастопольскую гостиницу. К сожалению, нас надули, уверив, что на пароход мы не поспеем, и мы решили остаться до следующего дня. Жара ужасная. Все в легких платьях. Обедали всё под музыку в городском саду. Часов в 8 детей повели спать, а я из ресторана отправился в театр, посмотрел 1 действие и вернулся в гостиницу. Хвать… книжки моей режиссерской «Отелло» — со всеми заметками и пометками — нет. Я корпел над этой книгой целый месяц и захватил ее с собой, чтобы в свободное время учить Яго, так как зимой мне придется играть эту роль с Барнаем, который обратился к нашему Обществу с просьбой принять его в наш состав на несколько спектаклей432.

Я поднял на ноги всех сторожей, всех полицейских и провозился с этим делом до 11 часов, но без результата. Какова же была моя радость, когда на следующий день я получил свою книгу.

Еще одна достопримечательность Севастополя. Мы встретили у берега моря в ресторане Елену Федоровну 224 Бостанжогло с мужем. Ты, вероятно, знаешь отвратительного действительного статского советника Новикова. Ему, я думаю, уже много за 60 лет. Бедная, вероятно, с отчаяния. Одна из ее сестер в нынешнем году вышла за Руперти, другая за Сергея Попова. Вероятно, и ей стало завидно (кстати, знаешь, мой Попов, Николай Александрович, тоже женился). Однако пароход уже подходит с большим опозданием. Что такое? Был шторм… Гм?!. Ехать или нет? Расспрашиваю капитана, пассажиров. Одни не советуют, другие обнадеживают. Наши дамы восстали: «Что за ерунда, спокойное море, вы всегда только пугаете, мы не боимся». Ладно, садимся. Выехали и два часа плыли превосходно. Все меня дразнили: можно ли сравнить эту прелесть с экипажной ездой среди пыли. Волны, однако, становились как будто посильнее. За чаем многие стали призадумываться. Потом выходить. Только Игорек знать ничего не хочет и разгуливает по каюте, падая при каждом толчке. Все улеглись. Елисавета Георгиевна еще храбрится и сидит со мной на палубе. Поднялся ветер. Волны начали брызгать палубу. Уже стемнело (а пароход должен был прийти засветло). Но вот и Ай-Тодорский маяк. Только что завернули за него, как нас пошло трепать — батюшки!! Маруся на одной койке, няня на другой, или лучше сказать, не расстается с рукомойником. Варя — где-то в бесчувственном состоянии. Кира то усиленно хохочет и неестественно резвится, то сразу ложится и сосредоточенно лежит.

Елисавета Георгиевна, в застывшей позе, с очками на кончике носа, растрепанная, сидит на палубе, и ветер срывает с нее все покрывала. А вокруг нее дамы стараются вовсю. Она сосредоточенно выбирает удобную минуту — и все не решается! Чего стоило растолкать ее и увести с палубы. Сам-то я тоже не совсем уверен в себе. Качка, ветер, не можем попасть в дверь, да и только. Внизу тоже все уничтожены. Один Пепа крепится и сердится ужасно, призывая няню, а та лыка не вяжет. Положение критическое. Я сам креплюсь только потому, что занят другими. На всех нападает уныние, а Пепа все сердится и — крепится. Но вот и Ялта, пароход уже маневрирует и пристает. В этот момент пароход стал неистово качаться и, увы, даже сам Пепа не выдержал и, бедняжка, заболел. Хорошо, что в самую последнюю минуту. В жалком виде вышли все на пристань, и едва ли мы были бы способны отыскивать 225 себе помещения, так как все переполнено. Спасибо сестре Пуаре (петербургской)433. Она была уведомлена нами и задержала нам комнаты.

Гостиничная жизнь нам скоро надоела, и мы переехали на частную чудную квартиру и живем теперь рядом с Фигнерами (Аутская ул., д. Яхненко). Водили всех к доктору. Я купаюсь в море, Варя, Елисавета Георгиевна — также. Няня и Кира берут ванны. Все ходят и спят много. Едим виноград и до сих пор ровно ничего не делаем. Впрочем, весь день расходится незаметно: то купаться, потом гулять, потом виноград, и так не замечаешь, как проходит день. Против нас знаменитый Дондуковский парк, и, так как владелец его кн. Дондуков-Корсаков мой знакомый и в то же время друг детства семьи Пуаре, ребятишки пользуются чудным парком.

Из Москвы не имеем никаких известий. Панечка собиралась сюда с Вевой и с С. А. Кошелевой, пока ни слуху ни духу. Здесь Роза и Котя Струве. Говорят, что Юра с Сашей собираются также сюда. От тебя, кроме твоей телеграммы, ни слуху ни духу. Пришли телеграмму, но длинных писем, пожалуйста, не пиши. Я бы на твоем месте погостил подольше в Италии. Из Москвы все твои разъехались, а там, по крайней мере, подышишь теплым воздухом. Маруся и детяшки, которые (не сглазить бы) чувствуют себя хорошо, проживут здесь до ноября, потом, если будет тепло, переедут в Севастополь до установления зимы в Москве.

Прощай, милая мамочка. Крепко целуем тебя, Маню. Лидии Егоровне и Петру Сергеевичу — поклон. Маруся, детяшки обнимают тебя.

Твой Костя

115. В. Н. ШУЛЬЦУ434

29 ноября 96 [Москва]

Милостивый государь!

Сегодня я переговорил со всеми относительно Вашего предложения. Выяснилось следующее.

Мы можем взяться начиная с 27 декабря сыграть два раза «Акосту» с Барнаем и два раза «Польского жида». Очень было бы желательно и для нас поставить «Отелло» с Барнаем. Но относительно этой пьесы ничего положительного не обещаем, но постараемся устроить. То же 226 самое скажу и о постановке «Самоуправцев», «Гувернера», «Бесприданницы». Если дело пойдет, приложим все старания, чтобы пошли и эти пьесы435.

Итак, пока обещаем Вам только 2 «Акосты» и 2 «Польского». Никаких доходов и никаких расходов Общество на себя не принимает, точно так же как и риска в этом деле, так что театр Парадиз должен быть снят на Ваш риск и счет. Для бутафории Общества должна быть отведена достаточная по размерам комната с хорошим замком. Все народные сцены должны идти по mise en scène нашего Общества.

Общество, кроме вечеровых расходов, получает причитающуюся ему часть на погашение затрат по постановке и часть платы статистам.

Вот, приблизительно, те условия, которые выяснило мне правление. От себя буду просить Вас, по возможности, подчистить уборные (особенно дамские) и отопить их, так как, если начнутся простуды, это дурно отзовется на деле.

С глубоким почтением К. Алексеев

116*. Е. В. АЛЕКСЕЕВОЙ436

[До 15 апреля 1897 г. Москва]

Христос воскресе!

Дорогая и милая мамочка!

Пишу тебе несколько строк, во-первых, для того, чтобы поздравить тебя, пожелать здоровья и благополучного исхода того, зачем ты поехала, а во-вторых, чтобы просить тебя расцеловать Маню, поздравить ее с Пасхой, так точно, как и Петра Сергеевича, Лидию Егоровну и Анну Михайловну437.

Не пишу тебе длинного письма, потому что перед отъездом очень затрепался, да и нет интересных мотивов для письма. Лучше поделюсь с тобою впечатлениями из-за границы. Меня смущает то, что ты сидишь теперь без массажа, так как в Акулин массаж я не верю. Ведь есть же там какой-нибудь доктор? Скорее можно ему довериться, чем Акуле. Кажется, ты соблюдаешь экономию…

Очень жалко оставлять детяшек, но уехать следует, так как я чувствую, что устал нервами за этот сезон.

Как-то Вы встретите Пасху? Попадем ли мы к Вам? Хотелось бы повидать тебя и Маню, так как неизвестно пока, когда она вернется, хотелось бы послушать и Петра 227 Сергеевича, особенно теперь, когда я стал оперным маэстро. Спектакль Климентовой прошел лучше, чем я думал, но все-таки не очень важно…438.

Крепко целую тебя, Маню, поклон Петру Сергеевичу, Лидии Егоровне, Анне Михайловне.

Твой Костя

117. О. Т. ПЕРЕВОЩИКОВОЙ439

[До 8 мая 1897 г. Париж]

Добрейшая Ольга Тимофеевна!

Теперь 10 час. вечера, я сижу у себя в комнате, открытая дверь на балкончик, лунная ночь, тепло, но не очень. Маруся в двух шагах от гостиницы, у Шайкевичей. Вот отличная минута, чтобы написать Вам письмо, за которое я уже неоднократно принимался, но, увы, каждый раз мне мешали. Вероятно, Вы никогда не получали писем на бумаге такого формата, нужды нет, по крайней мере больше места для писания, и под руками нет более подходящей к письму бумаги, уж не взыщите. Хотите знать общее впечатление мое от путешествия? Оно не из удачных, и виной тому — одна погода. Благоприятствуй она нам, мы бы прекрасно отдохнули. Здесь, около Etoile69*, — не Париж. Это скорее модное дачное место. Пользуясь всеми удобствами городской жизни, мы в то же время дышим свежим воздухом и наслаждаемся природой. Смотря по настроению, мы можем по выходе из гостиницы повернуть налево, то есть затереться в веренице экипажей и пешеходов и через несколько минут очутиться в самом водовороте парижской суеты; стоит повернуть направо — и полная противоположность: тишина, юная, только что появившаяся на свет зелень, словом… желанный и полный отдых. Чего бы, кажется, лучше, но, увы, благодаря погоде приходилось пока всегда направляться налево, так как направо все это время было слишком холодно. (Не угодно ли!) Только что расписался — приехала Маруся. Начались рассказы, и едва ли сегодня допишется это письмо. Маруся начала умываться, это длинная история; напишу еще несколько строчек.

Самое интересное для Вас — поправляется ли она. Да, она посвежела, но не настолько, чтобы довезти свежесть 228 до Москвы… Она зато бодрее духом… и, что самое важное, перестала говорить о своем сердце. Этим, я думаю, мы обязаны Бушару. Он был даже удивлен, что я привез Марусю к нему. «Mais elle n’a rien»70*, — неоднократно восклицал он… и даже засмеялся, когда я его спросил, не желает ли он поговорить со мною с глазу на глаз, чтобы досказать то, чего он, быть может, не хотел высказать при жене. «Вы заставите меня повторять то же самое, что я говорил в присутствии Вашей супруги», — были его последние слова. Ту же самую фразу могу сказать и я теперь, так как описание дальнейших визитов Бушара явилось бы повторением письма Маруси, и потому обхожу молчанием главнейшую, лечебную и самую для Вас интересную часть нашего путешествия. Почему, спросите Вы, сидим мы в Париже, несмотря на отвратительную погоду, и не спускаемся на юг. О! На это причин более чем достаточно. Во-первых, судя по газетам, и там не очень-то тепло; во-вторых, переехав на юг Франции, было бы грешно не заехать к мамане, но в этом случаем мы бы попали в обстановку красноворотского дома, и уж лучше было бы и полезнее — возвращаться домой. Последнего мы не делаем потому, что Маруся только что отдохнула от длинного переезда и немедленное возвращение на родину могло бы только переутомить ее. Наконец, мы все-таки надеемся на мало-мальски сносную погоду, и теперь, кажется, молитвы наши услышаны — сегодня был сносный осенний день, и мы долго гуляли в Булонском лесу.

Что же мы делали все это время? Почти ничего. Невообразимо! Скоро две недели, как я в Париже, и, судя по прежним поездкам, я должен был бы побывать в театрах свыше 25 раз, то есть по два раза в день, а я был только, только 7 раз. Это возмутительно! Самое интересное из всего, что мне пришлось видеть здесь, — это «La Samaritaine»71* с Сарой Бернар. Это совершенно новый и чудный жанр, которого, увы, нам не видать как ушей своих. Пьеса называется «Evangile en 3 parties»72*. Такого рода спектакли устроены для тех, кто желает молиться и очиститься душой. Несмотря на то, что пьеса не Бог знает как и кем сыграна, несмотря на то, что действующие лица, кроме Сары и Христа, мало 229 напоминают библейские времена, несмотря на то, наконец, что я не согласен с образом и характером Христа, представленным в этой мистерии, — я плакал все три акта и вышел из театра совершенно обновленным.

Скажите Софье Александровне, что я очень жалею, что ей не пришлось помолиться в театре; жаль, что она не могла убедиться, что мистерия, исполненная мало-мальски талантливыми людьми, имеет гораздо более прав на сочувствие и существование, чем бессмысленное ломание и хриплые орания пьяных и лохматых дьяконов и выживших из ума от старости попов. Скажите ей, что она предпочла бы чудные декорации, написанные вдохновенной кистью лучших французских художников, уродливым образам, намазанным малярами, а это «Отче наш», изложенное в чудных ростановских стихах и шепотом произносимое Сарой среди всхлипываний публики, — это художественно в высшей степени, это до слез трогает. Моя мечта теперь — поставить эту пьесу… хоть в частном доме. Пусть те люди, которые потеряли способность молиться в церквах, придут вдохновляться к нам в театр. Одним словом, идя в театр, я боялся, что пьеса и особенно Христос на сцене покажутся оскорбительными в изображении француза, а к удивлению оказалось, что даже несколько аффектированный и лишенный простоты Христос заставил меня молиться так, как я давно не молился в церквах, несмотря на их стройное пение, несмотря на орание дьяконов, блеск иконостасов, лампады, фимиамы, коленопреклонение, земные поклоны и пр. фарисейства. В противовес этому чудному настроению не мешает рассказать вечер в Montmartr’е. Нас повел туда Шайкевич… там есть три кабачка: «Le ciel», «be cabaret du néant» и «Cabaret du diable»73*.

Представьте себе, что Вы входите во второе учреждение: черное траурное сукно, скелеты, гробы вместо столов, траурные свечи вместо электричества, прислуживают гробовщики. Полутемнота. Вас встречают возгласами: «Recevez les cadavres… О! que ça puel!»74* Подают пиво со следующей репликой: «Empoisonnez-vous, c’est le crachat de phtisiques»75* и т. д. Вы переходите 230 в «Ciel»: балаганно расписанные стены синей краской с белыми кругами; подобраны страшные рожи — мужчины и одеты ангелами с крыльями; карикатурный пастор в ермолке и с кисточкой на шее (кисточка из клозета). Когда вы его спрашиваете, что у него на шее, то он отвечает, что на земле cette machine se trouvait un peu plus bas, mais ici, vous comprenez…76* Апостол Петр, в балаганном костюме, говорит проповедь и исповедует желающих, ангельская музыка и райские звуки, набранные из наиболее веселых опереток, два бога поставлены в двух углах комнаты — le dieu Porcus (dieu de la cochonnerie) и dieu Pognion77* (золотой телец) и пр. и пр. Наконец, «Cabaret du diable» (мы там не были), где, говорят, еще в новом роде глумятся над церковью, духовенством и обрядами. Вот продукт того уважения к вере, которого достигли иезуиты вместе с духовенством во главе. Вот зрелища, которые больше всего оставили впечатлений во мне.

Поцелуйте покрепче мою милую дочку Кирюльку, пусть она за меня обнимет Игоречка. Скажите, пожалуйста, ей, что я потому редко пишу ей, что хочу хорошенько отдохнуть, так как в Москве мне приходится уж очень много писать на фабрике. Зато когда я приеду, то на словах расскажу ей все, что видел.

Нижайший поклон Софье Александровне, попросите, чтобы она не сердилась на меня за то, что я пристаю к ней все с религией… это от любви и уважения к ее чистому чувству.

Елисавете Георгиевне, Елене Ивановне, няне, Дуняше, Егору, Маланье, Варе и пр. всем поклоны.

Если увидите Володю, скажите, что я его крепко целую, так же как и Панечку с детяшками. Ищу ноты одноактных опер, но пока — безуспешно.

Крепко целую Вас и благодарю за Ваши хлопоты о внучатах.

Любящий и благодарный Костя.

Перед тем как запечатывать письмо, вспомнил, что Вы будете в волнении: была ли Маруся в «Cabaret du néant». Успокойтесь: конечно, не была. Я ходил туда один.

231 118. В. В. ЛУЖСКОМУ440

[После 14 мая 1897 г. Москва]

Добрейший Василий Васильевич!

Вернулся и очень желаю с Вами повидаться. Напишите, как бы это устроить. Надо переговорить о многом. Не соберетесь ли Вы с Переттой Александровной к нам? Жду письма.

Низкий поклон Вашей супруге и всем Вашим от жены и уважающего Вас

К. Алексеева.

Увлечен двумя пьесами и между прочим «Сорванным колоколом». Вам придется играть там лягушку — чудная роль?441 Поучитесь летом кричать по-лягушечьи. Необходимо!

119. И. П. КИСЕЛЕВСКОМУ442

23 июня 1897 г. [Москва]

Из уважения к большому таланту И. П. Киселевского не могу отказать ему в просьбе дать ему пьесу «Фома» для исполнения ее на провинциальных сценах при условии его участия в ней. Последнее я добавляю от себя, вверяя, таким образом, судьбу пьесы «Фома» в провинции г. И. П. Киселевскому. Право же постановки пьесы исключительно при его участии, в моих глазах, достаточно гарантирует ее от плохого исполнения как главных, так и второстепенных ролей. Мне, как переделывателю, принадлежит скромный и кропотливый труд по сохранению как духа, так и языка бессмертного произведения Достоевского при переделке его повести для сцены. Если означенный мой труд имеет какие-нибудь достоинства, то они заключаются в том, что за исключением некоторых сцен, очень немногих, удалось сохранить целиком язык ее автора и оставить почти нетронутыми отношения действующих лиц между собой и события в последовательном порядке самой повести. Ввиду этого эта пьеса могла бы быть по справедливости названа пьесой Достоевского. Между тем цензура разрешила ее под условием, чтобы имени ее настоящего автора не было на афише. В цензурованном экземпляре значится: пьеса К. С. Станиславского. Конечно, при исполнении ее на афишах был вычеркнут мой псевдоним, и я не сомневаюсь, что и Вы, 232 уважаемый Иван Платоныч, позаботитесь о том, чтобы на афишах провинциальных театров моей фамилии и псевдонима не выставляли, так как в противном случае я был бы справедливо осужден в ужасном преступлении: присвоении себе творений великого писателя, а это обвинение было бы незаслуженным мною наказанием за мои посильные и скромные труды переделывателя. Пока я не буду достаточно убежден в том, что повесть не искажена мной при переделке, я бы не хотел, чтобы пьеса получила широкое распространение в провинции, а потому ограничиваю его предоставлением Вам права исключительной ее постановки и при Вашем участии. Другими словами: оставляя за собой право постановки пьесы на столичных сценах, предоставляю Вам судьбу ее в провинции. Могущий получаться авторский гонорар пожертвован мною для престарелых артистов, куда и прошу Вас направлять от моего имени выручаемые деньги с пересылкой квитанций, получаемых при взносе означенных денег, — мне.

К. Алексеев (Станиславский)

120. ВЛ. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО443

[19 июля 1897 г. Москва]

Многоуважаемый Владимир Иванович!

Получил Ваше письмо только сегодня и сейчас же сажусь за ответ, но, ввиду завтрашнего праздника, у меня не будет оказии послать письмо ранее понедельника, 21 июля. Куда же, спрашивается, направлять его, в Ялту или в Павловку?444 Пошлю в Павловку, это вернее. Вы дали мне хороший пример: писать карандашом — это и скорее, и удобнее, и легче, особенно в такую жару, которая установилась и не покидает нас по сегодня. Итак, разрешите мне и на будущее время переписываться с Вами по деловым вопросам карандашом. Теперь к делу. Прежде всего отвечу по пунктам на Ваше письмо.

Конечно, я от души радуюсь, что наш проект вызывает всеобщее одобрение, но я стараюсь не увлекаться этими отдельными мнениями, хотя искренно сам им верю445. Помня те единодушные ободрения, выражения надежды на успех и процветание, которые подбили меня на основание нашего Общества, я теперь невольно недоверчиво отношусь к доброжелателям нашего нового дела. Что касается письма Кошеверова, то это, действительно, радостная и отрадная новость; приходится 233 верить тому, что это человек и серьезный и желающий работать. Остается только пожелать, чтобы он привел в исполнение свой план и переселился в Москву446. Если он талантлив, то нельзя не согласиться с тем, что следует пользоваться его предложением и всячески стараться держать его поближе к себе. Как же облегчить его материальное положение? Я мог бы выхлопотать в Обществе — взять его на этот сезон на 100 р. жалованья или на разовую плату по 25 руб. Это оказало бы ему некоторую поддержку. При участии в спектаклях Общества он бы имел хорошую практику и мог бы хорошо и не спеша подготовить несколько ролей (при более чем достаточном количестве репетиций). Не сомневаюсь, что при этой несложной для настоящего актера работе у него останется достаточно времени, чтобы заниматься с Вами. Впрочем, к этому вопросу я вернусь еще ниже, пока же поясню только, что я определяю цифру 100 р. на следующем основании: 1) на эту цифру весной Общество искало любовника из новичков, так что этот расход находился в смете нашего Общества на предстоящий сезон; 2) Вы пишете, что Кошеверов пошел бы в наше дело и на 1 200 р. в год. Конечно, при этом жалованье играет значительную роль условие годовой службы, каковой пока я бы не мог ему предложить, но раз что он собирался в Москву для занятий с Вами и отказался от всякой службы и получения гонорара, а может быть, даже предполагал, что ему придется внести плату за обучение в Филармоническом обществе, то мое предложение, по сравнению с той картиной, которую он себе рисовал, может показаться ему и интересным и заманчивым. Я мог бы обещать ему две роли, интересные для Москвы, а именно: Христа в «Ганнеле» и Генриха в «Потонувшем колоколе» (последняя в очередь со мной). Намечаются еще следующие роли: Глумов, Рыков («Самоуправцы»), граф Орсино (в «12-й ночи» — может быть), Клавдио («Много шума» — может быть), некоторые роли в новых пьесах наступающего сезона447. Обыкновенно в зиму мы ставим до 10 пьес.

К сожалению, Шувалова я не видел в новом его амплуа. Помню его на маленьких ролях у Корша448, но впечатление у меня осталось настолько невыгодное для него, что теперь я не могу себе представить, каким чудом тот робкий и вульгарный актерик сделался знаменитым трагиком Шуваловым. Судя по Вашему письму, у Вас о нем сохранились совсем другие воспоминания449, и я готов и рад бы Вам верить, так как такой актер действительно 234 необходим нашему делу. Не придавайте моим впечатлениям об Шувалове большого значения; я сам сознал, что эти впечатления могут быть ошибочны… В последние годы я сам интересовался им и расспрашивал о нем как провинциальных актеров, так и некоторых знакомых, жителей провинциальных городов. Мнения, слышанные мною, довольно схожи между собой. Говорят, что он большой труженик, отличный репертуарный актер, может играть хоть каждый день, очень приличный актер, с выдержкой, но без темперамента; как товарища кто хвалит его, кто нет… Я с ним не знаком, но усиленно наблюдал за ним на съезде450. Мне показалось, что он актерски пошловат, и я несколько утвердился в этом мнении после его глупого и бестактного поведения во время заседаний: он в сотрудничестве Шмитгофа дурил и мальчишничал совершенно не вовремя и малоостроумно. Внешность его, казалось бы, мало обещает на сцене. Повторяю, все это лишь впечатления, которые могут бесследно рассеяться и совершенно измениться после первого же появления артиста на сцене, поэтому желательно и даже необходимо съездить во время сезона, то есть зимой, и посмотреть его в нескольких ролях. Не будет ли он играть в октябре где-нибудь между Москвой и Севастополем? Я бы мог остановиться и посмотреть его по пути из Крыма. Если я говорил об Рощине, то только за неимением ничего лучшего451. Это единственный из известных мне любовников, обладающий каким-то обаянием, хотя и весьма и весьма незначительным. Мне, по крайней мере, он бывал симпатичен на сцене452. А это качество теперь, и особенно в любовниках, очень редкое. Кроме того, несколько лет Рощин просит передать мне, что он желал бы служить в нашем Обществе, так как он ищет и тоскует по серьезной постановке художественно-театрального дела. Насколько он искренен в данном случае, судить не берусь и теперь объясняю только, почему при разговоре с Вами я упомянул о Рощине.

Отчего же Шувалову не взять акций?453 Если бы он захотел это сделать, мы не вправе и не можем помешать ему в этом. Так или иначе, я очень желаю поскорее найти подходящего для нашего дела человека в его лице или в лице другого — безразлично, лишь бы этот актер был неглуп, талантлив и не хам. Вот Азагарову я бы взял в дело, конечно, на подходящих условиях — не за ее талант, а за ее порядочность и приличный тон; он так необходим и редок на сцене454. Если бы коршевский 235 Яковлев согласился на наши скромные условия (чего, конечно, быть не может), я бы взял и его; он, кажется, серьезный актер, желающий работать, и, как мне передавали, порядочный человек455. Я удивлен скромностью требований Ваших питомцев: Москвина, Петровской и Кошеверова456. Надо подумать, справится ли Петровская при таком окладе с городскими туалетами. Конечно, на первых порах нельзя требовать большой роскоши, но вместе с тем нельзя допускать и нищенской бедности.

Я охотно верю, что при месячной эксплуатации провинциального города летом можно взять на круг до 450 р., но при составлении сметы осторожнее забыть об этом и составлять бюджет на более скромную цифру457.

Антрепренера Любимова458 я действительно знаю давно… за большущего мошенника из жидов. Я согласен с Вами, что первую поездку лучше организовать в маленькие города. Судя по разговорам с Соловцовым, Киевом особенно увлекаться не следует, там надо уметь делать дело. Может быть, Соловцов и врет или мне неточно передали мнение его (я с ним не знаком), однако актеры его труппы, с которыми я говорил по этому поводу, подтверждают слова своего антрепренера. Вы пишете дальше, что мы в случае задержки в распространении паев могли бы повести дело за свой собственный риск. Помня наш с Вами уговор всегда прямо высказывать свое мнение, я должен остановиться на этом месте Вашего письма и высказаться определенно и ясно459. Наученный горьким опытом, я дал себе слово: никогда не вести театрального дела за свой собственный риск, так как я не имею права этого делать, отчасти потому, что я недостаточно для этого богат (мой капитал равняется 300 000, которые все, целиком, находятся в деле), а во-вторых, потому, что я семейный человек и считаю, что деньги принадлежат не мне одному, а всем членам семьи. Как же рисковать чужими деньгами? Я, конечно, возьму паев тысяч на 5, может быть, на 10, и в этом случае, как участник дела, буду рисковать этой суммой и при самых худших условиях могу ее потерять. Убытки [же] частного предпринимателя или антрепренера неисчислимы. Кроме того, всякое частное предприятие в глазах публики получит характер антрепризы, и это придаст совсем другой характер всему делу. Товарищество на акциях — это общественное, просветительное дело, антреприза — это нажива. Вот как, мне кажется, будет рассуждать публика460.

236 На вопрос: могут ли светские наши дамы участвовать в деле на положении актрис — готов почти с уверенностью сказать: «да»461. Впрочем, спрошу и поговорю об этом обстоятельно.

С одной, а именно с Пуаре, говорил. Ответ: «Куда и когда угодно поеду, буду делать все, что в моих силах. Жалованье такое, чтобы можно было скромно существовать».

Теперь, ответивши на все Ваши вопросы, позволю себе, в свою очередь, закинуть Вам несколько мыслей. Сейчас встретил на станции Лентовскую. Не пугайтесь, насколько мне известно, эта дама представляет полную противоположность своему брату, и если последний не разбил еще всех зеркал в Москве, то только потому, что он побаивается сестры. Она в оперетке была недурной актрисой и только, но я ее видел в драме и в одноактных комедиях, как то: «Слава Богу, стол накрыт», названия другой пьесы не помню. Несмотря на то, что она не первой молодости, она была во всех этих пьесах мила, симпатична и бесспорно талантлива. Отношением же к делу она меня поразила. Я готов назвать это отношение идеальным. В таком деле, как наше, требования ее будут более чем скромны. Жизнь она ведет теперь почти отшельническую. Имейте ее в виду и подумайте, не пригодится ли она отчасти как тонкая, изящная водевильная актриса (их совсем нет), отчасти как исполнительница ролей в мужском костюме (отлично носит его), отчасти как ingénue dramatique462.

Сегодня был у меня Шульц, антрепренер Барная, берлинского Лессинг-театра и пр. Он снимает театр Парадиз на предстоящую зиму и переделывает его, то есть ремонтирует, чистит и освещает электричеством. С 14 по 22 октября у него играет Режан, с 22 по 15 ноября театр свободен, с 15 ноября по 1 декабря играет Коклен, с 1 по 12 декабря театр свободен, с 12 по 22 декабря играет труппа Лессинг-театра. С 22 декабря и на все праздники театр свободен. Далее, тоже с промежутками, играют Матковский, Зонненталь и пр. Он предлагает нашему Обществу свой театр в указанное выше свободное от гастролей время; условия — самые выгодные для Общества; согласен вести дело или за свой риск, или предоставляет инициативу Обществу. Казалось бы, на первый взгляд, что тут таится какая-то немецкая штука (Schvindel78*), слишком он уступчив, слишком условия 237 выгодны, уж не ловит ли он нас… Но он мне дал довольно понятные объяснения, а именно: заставлять чередоваться одну серию гастролей с другой без перерывов — опасно для дела. Можно надоесть публике. Кого же, спрашивается, я приглашу в промежутках — труппу Черепанова463, или малороссов, или заурядную, наскоро составленную опереточную труппу? — Другого выбора нет. Но эти временные антрепризы и невыгодны и испортят реноме театра, так [как] гастрольная система интересует только чистую публику. Вот почему я предпочитаю без всякого дохода для себя предоставить Вам театр, так как Вы привлечете ко мне ту публику, которую я желаю приучить к своему театру, и с помощью Вашего Общества я придам всему делу приличную физиономию. Так рассуждает Шульц, и мне кажется, что в его словах можно найти правду. Он, между прочим, жаждет поставить с нами «Потонувший колокол» и «Ганнеле». Наше Общество хотело ставить эти пьесы, и задержка была только в миниатюрности сцены Охотничьего клуба. Очень может быть, что параллельно со спектаклями Охотничьего клуба мы будем изображать Гауптмана у Парадиза (или в Интернациональном театре, как его назовут с нынешнего года). Подумайте, не здесь ли начало нашего дела. Не заручиться ли такими актерами, как Петровская и Кошеверов, для того чтобы сплотить их с ядром уже существующей у нас в Обществе труппы. Не воспользоваться ли тем, что мы получаем недурной театр без обязательств давать ежедневные спектакли, что мы можем показать несколько прекрасно срепетированных и поставленных пьес в течение одной зимы и тем самым убить трех зайцев сразу: 1) увеличить ядро труппы двумя весьма важными членами ее, а именно — любовником и драматической актрисой, которых можно будет, ввиду вместимости театра, оплатить прилично; 2) заготовить некоторый репертуар постановками пьес на сцене Охотничьего клуба — для летних поездок и 3) показать всей Москве, что мы можем хорошо обставлять и играть пьесы. Мне думается, что Москву убедит такой способ больше, чем наши успехи в глухой провинции, о которых публика будет только читать краткие сообщения в газетах и, не видя самих спектаклей, быть может, отнесется к ним недоверчиво. В провинции-то они имели успех, скажет Москва, а у нас — еще вопрос… По этому вопросу жду Ваших извещений в самом скором времени, так как через 10 дней я должен дать окончательный ответ Шульцу464. Даже, если 238 можно, телеграфируйте, — я могу его в случае надобности затянуть немного, чтобы иметь время списаться с Вами. Если Петровская так талантлива, лучше удержать ее здесь и не давать ей возможности испортиться в провинции. Драматическая актриса — это не шутка!

Устав написан и на днях выйдет из литографии. Посылаю Вам несколько экземпляров. Так как число их ограничено, то хотелось бы, чтобы те три-четыре экземпляра, которые я могу Вам прислать, познакомили бы возможно большее количество лиц. Для этого нельзя ли принять такую систему: Вы оставляете один экземпляр у себя, другой, скажем, посылаете Александру Павловичу, третий — Александру Ивановичу и т. д.465 Свои замечания как Вы, так и другие лица пусть делают на отдельных бумажках, которые посылаются мне для дальнейшей обработки устава. По возвращении указанных выше экземпляров, без всяких пометок на их полях, Вы знакомите по своему усмотрению других лиц и т. д. Дело в том, что скупость на экземпляры проектов устава происходит потому, что, во-первых, распространять в большом количестве печатные, еще не разработанные проекты устава едва ли полезно для дела. Переписывать их очень хлопотливо и дорого, а литографировать берутся лишь в ограниченном количестве, и это тоже дорогое удовольствие. Пришлось остановиться на гектографе, что я и сделал, но гектограф — это только одно слово. Он печатает ясно не более 20, 30 экземпляров.

Пока кончаю, устал, да и поздно, третий час ночи. Жена Вам кланяется и вместе со мной просит Вас не забывать нас при проезде через Москву. Низкий поклон Вашей супруге.

С почтением К. Алексеев.

В Москве пробуду безвыездно до первых чисел сентября466. В сентябре мы едем в Ялту.

121. Л. БЕНАРУ467

Москва, 20 июля [1897 г.]

Милостивый государь г-н Бенар!

Позвольте обратиться к Вам по-русски, это даст мне возможность более пространно и свободно поговорить с Вами. Прежде всего позвольте вместе с Вами порадоваться Вашему прибавлению семьи и пожелать Вашей дочке 239 здоровья и счастья, а Вам и Вашей уважаемой супруге — растить ее себе на радость и утешение под старость.

Лучше поздно, чем никогда… Позвольте же мне теперь исправить свою ошибку и исполнить свой давнишний долг перед Вами, а именно: ответить Вам на Ваше давнишнее письмо, отправленное Вами перед отъездом из Москвы. Тогда, в самый разгар театрального сезона, я не мог Вам ответить немедленно, по окончании же сезона, увы, я не мог найти Вашего адреса, который Вы приписали на письме. Я сердечно Вам был благодарен за то, что Вы прямо и откровенно высказали свое впечатление об «Отелло». Нельзя не согласиться с Вами, что исполнение было очень и очень плохое, потому-то пьеса провалилась и едва выдержала четыре представления468. Теперь «Отелло» совершенно снят у нас с репертуара. Но что же делать? За неделю до спектакля четыре главные роли были замещены второстепенными исполнителями, а именно: Яго, Брабанцио, Кассио и Эмилия469. Отменять пьесу нельзя было уже потому, что мы боялись ропота среди участвующих.

Согласен с Вами, что и я провалил роль Отелло, но буду спорить против одного Вашего замечания, а именно: что мы играли и ставили пьесу не в традициях Шекспира. Я обожаю его и потому считаю своей обязанностью заступиться за него. Мое мнение таково: традиции Шекспира выражены им самим в монологе Гамлета с актерами. Эти традиции должны быть святы каждому актеру. Я преклоняюсь перед французами за их традицию, которая, к слову сказать, перешла теперь в простую неинтересную рутину в области легкой комедии и драмы. Но традиция их в трагедии… что может быть ужаснее ее, что общего между нею и словами Гамлета? Французы называют свою манеру игры традицией, и именно так, то есть в этих отживших условностях, играет Гамлета Муне-Сюлли. Откуда пришли к нам эти традиции? Говорят: так играл Тальма… Но разве кто-нибудь из нас его помнит? Я не сомневаюсь, что, быть может, он и кричал, но крик его был следствием громадного артистического темперамента. Он кричал потому, что сила его выразительности была настолько велика, что и голос его сам собою, так сказать, пропорционально его темпераменту рос и расширялся. Я не слышу крика у Сальвини потому, что голос его есть правдивое и естественное следствие его темперамента. Но когда крошечный Муне-Сюлли надувается и кричит изо всей мочи, чтоб тем поднять свои нервы 240 и нервы зрителей, я невольно вспоминаю басню о лягушке и быке и говорю: «Как жаль, что этот громадный талант изуродован фальшивыми традициями, созданными не гениями, а бездарными людьми», и это действительно так: гений вдохновляется правдой, красотой, самой жизнью, а бездарности нужна ширма для прикрытия своего убогого таланта и фантазии, для этого он и придумал традиции. Теперь напридумали так много традиций и разных правил, что Шекспир непонятен для простой публики, а Мольер совершенно перестал быть смешным. Кому он обязан этим? Я утверждаю, что традициям.

Судите сами: может ли быть доволен Шекспир исполнением Муне-Сюлли роли Гамлета, раз что автор вложил последнему следующие слова470:

1) «Если ты будешь кричать, как многие из наших актеров, так это мне будет так же приятно, как если бы стихи мои распевал разносчик» (акт III, сцена II).

2) «О! мне всегда ужасно досадно, если какой-нибудь дюжий, длинноволосый молодец разрывает страсть в клочки, чтобы греметь в ушах райка, который не смыслит ничего, кроме неизъяснимой немой пантомимы и крика» (акт III, сцена II).

3) «Особенно обращай внимание на то, чтобы не переступать за границу естественного. Все, что манерно, изысканно, противоречит намерению театра, цель которого — отражать в себе природу: добро, зло, правду; время и люди должны себя видеть в нем, как в зеркале».

4) «В словах и походке они не походили ни на христиан, ни на жидов, ни вообще на людей; выступали и орали так, что я подумал: должно быть, какой-нибудь поденщик природы наделал людей, да неудачно — так ужасно подражали они человечеству» (тот же акт и сцена).

Сравните все сказанное с тем, что делает Муне-Сюлли, и Вы должны сознаться, что он заблуждается в своих ложных традициях точно так же, как заблуждаются все современные толкователи Шекспира. По отношению к последнему произошла громадная ошибка, непонятное недоразумение. Вспомните: современник Шекспира Бен Джонсон (дядя Джон), тоже театральный писатель, проповедовал слово в слово то, что теперь хотят присвоить Шекспиру. Но ведь последний с ним никогда не соглашался. Это Бен Джонсон, а не Шекспир любил пафос, вычурность, картинность и ложнотеатральный эффект или, вернее, героизм. Он смеялся над Шекспиром за то, что последний имел пристрастие к бытовым характерам. 241 Шекспир же во всякой своей пьесе увлекался характерностью роли, но благодаря своему сверхъестественному таланту он настолько ярко обрисовывал своих героев, что они получали значение общечеловеческое. Если Островского в наше время называют бытописателем, то Шекспир был таковым в свое время. Понятно, что я не сравниваю этих двух талантов, а говорю только, что по своим взглядам на искусство они несколько сходны, недаром Гамлет говорит во втором акте, в сцене с актерами: «Они зеркало и летопись своего времени».

Наконец, сама переделка пьесы «Гамлет», как ее играет Муне-Сюлли, не есть ли это красноречивое доказательство непонимания духа Шекспира?

Самые большие враги Шекспира — это Гервинусы471 и другие ученые критики. Они подходят к живому, художественному, вдохновенному произведению с сухой, научной точки зрения и тем самым засушивают его и делают его неинтересным. Не создайся целой громадной научной библиотеки о шекспировских героях и пьесах, все бы смотрели на них проще и отлично бы понимали их, так как Шекспир — это сама жизнь, он прост и потому всякому понятен. Если же придираться к каждому его слову и подыскивать различные мудрые значения, то Шекспир утратит свой блеск, страсть, красоту… останется скучный философ и резонер, интересный только специалистам-ученым.

Словом, чем проще относиться к гению, тем он доступнее и понятнее. Гений должен быть прост, это одно из главных его достоинств. Итак, с одной стороны, у нас есть какие-то неизвестно кем придуманные традиции, а с другой — гениальные слова самого Шекспира о драматическом искусстве. Кому верить: ученым Гервинусам и компании или самому Вильяму? Как хотите, но я верю последнему и убежденно говорю: все традиции, несходные со словами самого гения, — глупости, и надо поскорее о них забыть.

Теперь несколько слов о Мольере. Я только что был весною в Париже и смотрел в Comédie «Скупого» и «Мизантропа» (не был у Вас, так как опять не имел адреса. Комиссионер искал Вас и принес мне адрес, но он оказался неверным, и я Вас не нашел). Знаете, к какому заключению я пришел? Самые большие враги Мольера — это артисты Comédie. Это не традиции, а просто глупое упрямство — сушить так великого автора, как они это делают. Помнится, Вы пишете в Вашем 242 письме ко мне: «Традиции уже тем велики, что они помогают маленькому актеру порядочно исполнять Мольера». Этими словами Вы жестоко осуждаете традиции Мольера. Я, например, видел Коклена-младшего в Москве в «Скупом» («L’Avare») в исполнении очень и очень плохой труппы, и ту же пьесу я только что видел в Comédie с Leloire (кажется, так его фамилия) в заглавной роли. И что же — никакой разницы. Кто бы ни играл по традициям Мольера — все одинаково скучны. Играет ли Тартюфа Коклен-старший или Febure — никакой разницы. Да, Вы правы, бездарный актер не портит роли, играя по традициям Мольера. Однако не забудьте, что благодаря тем же традициям гениальный актер ничего не возвышает в роли. Почему? Потому что при существовании традиций ему нечего творить, так как все уже без него предусмотрено традицией, ему остается только копировать своих бездарных предшественников. Гений не может играть по заказу, по раз навсегда установленной мерке, он должен творить, а для этого нужен простор для его фантазии и творчества. Артисты Comédie в ролях Мольера не живые люди, а манекены. Вот почему самый лучший Тартюф, которого я видел, это был наш русский актер Ленский472, он не играл по традициям, а создавал роль и был интересен. Мейнингенская труппа, игравшая в Москве Мольера473, имела в этих пьесах большой успех, тогда как все французские труппы проваливались в этих пьесах, начиная с Коклена-старшего и кончая Кокленом-младшим. Последний красноречиво доказал это в нынешнем году. Публика нашла, что он противен своим кривляньем, а он ли не играет по традициям Мольера? Он не возбуждал абсолютно никакого смеха, и публика не ходила в театр на Мольера… у мейнингенцев же публика умирала со смеху и переполняла театр в дни пьес Мольера. А ведь немцы не мастера смешить. Чем это объяснить? Французы играли по традициям, устарелым, отжившим традициям, и Мольер становился у них скучным и монотонным. Немцы как умели, но творили — и получалась жизнь и смех. Я сам от души смеялся у немцев и ни разу не улыбнулся у Коклена.

Я следую Вашему примеру и говорю откровенно все, что думаю. Не осудите. Побуждения у меня хорошие. Искусство не имеет национальности, и я одинаково люблю и русскую, и французскую, и немецкую сцену. Я глубоко грущу, что за какие-нибудь три года театры так упали в Париже. Вам не видно этого, но мне, приезжему 243 человеку, заметно, что у вас воцарилась рутина и театр перестал двигаться вперед. Французский театр перестал говорить новое слово в искусстве, и за три недели моего пребывания у вас я не видал ничего нового, ничего оригинального, чем бы я мог интересоваться. Те же эффекты, те же приемы. Даже в легком жанре французы разучиваются смешить. Они стали снимать и надевать панталоны, ложиться в чужие кровати с женщинами и пр. и пр. Но это не смешно и не остроумно. С этим миришься только потому, что сами французы от природы милы, изящны, симпатичны, язык их приятен. Отнимите у себя это достоинство, и даже берлинцы заткнут вас тогда за пояс. Там несимпатичны сами люди, язык, но они работают, куда-то стремятся, что-то создают. За четыре дня моего житья в Берлине я видел: 1) «Потонувший колокол», 2) «Ганнеле», 3) «Кориолана», 4) «Много шума из ничего»474. Каждая из этих пьес меня заставила подумать. Я привез с собой груду записок, исписал целую тетрадь, зарисовал целый альбом, а в Париже я не мог написать ни одной строчки, зарисовать ни одной постановки; все показалось мне так старо и известно. Я искренно сокрушаюсь этим, так как мы, русские, привыкли прислушиваться, что делается и говорится у вас. Отрешитесь же поскорее от традиций и рутины, и мы последуем вашему примеру. Это будет мне на руку, потому что я веду отчаянную борьбу с рутиной у нас, в нашей скромной Москве. Поверьте мне, задача нашего поколения — изгнать из искусства устарелые традиции и рутину, дать побольше простора фантазии и творчеству. Только этим мы спасем искусство. Вот почему мне было больно услышать от Вас защиту того, что я признаю пагубой живого искусства, вот почему теперь я так много написал. Желаю Вам успеха в Вашем деле.

Уважающий Вас К. Алексеев

122. В. П. БУРЕНИНУ475

9/VIII 97 [Москва]

Многоуважаемый Виктор Петрович!

Для исполнения пьесы «Потонувший колокол» нашему Обществу необходимо заблаговременно позаботиться о снятии театра. Ввиду полученного от Вас ответа о том, что Вы ведете переговоры с императорским театром о постановке названной пьесы, мы принуждены 244 были задержать ответом владельца театра Парадиз476. В последнее время, судя по слухам, некоторые опереточные антрепренеры интересуются указанным театром, единственным в Москве свободным на предстоящий сезон. Вопрос о найме театра находится в прямой зависимости от постановки «Потонувшего колокола», так как если та сцена, на которой мы играли до настоящего времени, мала для постановки пьесы Гауптмана, она является достаточной по размерам для других пьес намеченного репертуара477. Осторожность требует, ввиду сказанного, предварительно снятию театра или получить от Вас разрешение на постановку пьесы в Вашем переводе, или заручиться согласием другого лица, могущего справиться с переводом трудного стиха Гауптмана. Вот причины, заставляющие меня беспокоить Вас настоящим письмом и просить извинения за причиняемое беспокойство. Боюсь, как бы Пчельников не задержал Вас ответом на Ваше письмо478. Боюсь, что благодаря этой медленности мы лишимся возможности ставить интересующую нас пьесу: с одной стороны — ввиду возможности отдачи театра Парадиз другим съемщикам, с другой же — ввиду недостаточного времени для нового перевода сложной пьесы. Из жизни императорских театров мне известен такой случай, который меня еще более волнует: на неоднократные письма одного из провинциальных авторов ответ последовал через полтора года.

Ввиду всего сказанного я прошу Вашего разрешения повидаться с Пчельниковым и выяснить с ним вопрос о постановке «Потонувшего колокола». Если ответ окажется утвердительным, то я вместе с Вами порадуюсь тому, что Малый театр побалует нас в будущем сезоне хоть одной интересной пьесой. К сожалению же, судя по слышанным мною отзывам о пьесе из уст артистов Малого театра, ответ может быть отрицательный, или же пьеса будет принята в принципе для сезона 98 и 99 гг. В последнем случае будет очень досадно, если Москва благодаря медлительности Пчельникова не увидит хорошей пьесы, хотя бы в исполнении наших артистов.

В приятной надежде получить от Вас в возможно скором времени ответ я прошу у Вас прощения за причиняемое беспокойство и пользуюсь случаем, чтобы уверить Вас в моем совершенном к Вам почтении.

Готовый к услугам и уважающий Вас К. Алексеев.

P. S. Алексей Сергеевич Суворин, с которым я имел 245 случай познакомиться при возникновении театра Литературно-артистического кружка