5 НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ ЭТОМ ТОМЕ
Письмами К. С. Станиславского советского времени научно-исследовательский сектор Школы-студии МХАТ завершает публикацию его Собрания сочинений. Издание растянулось более чем на десять лет, которые оказались переломными в наших представлениях о собственном прошлом. Вековой сюжет Художественного театра стал предметом не утихающих дискуссий, в центре которых находилась судьба Станиславского, особенно все то, что происходило с ним после 1917 года. В таких условиях архивные разыскания и публикации часто идеологизируются, а документы начинают обслуживать новую концепцию прошлого. Вот этого хотелось избежать прежде всего. Новое издание трудов основателя МХТ было затеяно для того, чтобы уйти наконец от любой заранее заданной концепции, от любого предустановленного образа художника. Важнейшей целью тех, кто работал над Собранием сочинений, стала максимальная полнота публикуемых текстов, как новых, впервые вводимых в оборот, так и старых, в которых пришлось восстанавливать бесчисленные купюры. Надо было представить не просто нового или неизвестного Станиславского, но именно реального Станиславского в реальном контексте его человеческой и художнической судьбы.
Том писем Станиславского советского времени, подготовленный И. Н. Виноградской, имеет принципиальное значение. Именно эта часть архива в прежние годы находилась под особо пристальным наблюдением и контролем. Многие важнейшие документы были изъяты из научного обихода, скрыты от исследователей. Многолетняя «резьба по дереву» привела к тому, что был сконструирован и запущен в общественное сознание определенный образ Станиславского, который обслуживал устойчиво обязательную схему взаимоотношений «художника и революции». Реальные отношения руководителя МХАТ с советской эпохой были обескровлены и стерилизованы. Речь идет не только об отношениях Станиславского с новой властью. «Резьба» касалась всего состава органической жизни человека в искусстве — отношений Станиславского с его крупнейшими союзниками и оппонентами (такими, как Немирович-Данченко или Мейерхольд), драматургами, актерами, режиссерами его собственного театра и т. д. Целые пласты его бытия и жития оказались секретами государственной важности. Мы не должны были знать, что стоило ему, богатому фабриканту, приспособиться к новому укладу 6 жизни, новым представлениям об искусстве, новому положению Художественного театра в обществе. Мы не знали его переписки со Сталиным, Троцким, Ягодой, другими руководителями советского государства. Мы не ведали того, что составляло «простой день» Станиславского или, как он любил говорить, «течение дня». Выселение семьи из квартиры, обострение болезни сына и необходимость годами платить за его лечение за границей, ходатайства за людей, попавших в ЧК или НКВД, гибель и обнищание близких, помощь ссыльным — все это впервые явлено читателю. Книга, в которой собраны письма Станиславского советских лет, открывает его жизнь с той необходимой подробностью, которую он так любил в искусстве. Таким образом представленная подробная жизнь позволит, я думаю, будущим поколениям ученых заново осмыслить то, что произошло с основателем МХТ и его театром после революции.
Материалы этого тома по-новому освещают «окаянные годы» гражданской войны, которую Станиславский пережил в Москве, заново складывают сюжет его двухлетней поездки вместе с театром в Европу и США. Открытый архив показывает, как встретила режиссера новая Россия, как вспыхнул его творческий гений в середине 20-х годов и что произошло с театром, когда Станиславский на несколько лет остался в одиночестве руководить МХАТом. По письмам видно, что значили для Станиславского годы лечения за границей, к чему привел его отрыв от жизни страны и родного театра в условиях нового режима. Ряд документов приоткрывают драму последних лет его жизни, когда основатель МХТ не переступал порога созданного им театра. Подробный и мало до того известный биографический узор возникает на фоне сложнейшего узора времени. Реальная судьба художника впечатляет, а иногда обескураживает, как это может делать только живая жизнь или великая пьеса. Как в великой пьесе, тут все сошлось: предлагаемые обстоятельства, необходимость выбора, набор роковых случайностей, тяжелая болезнь, миссионерство, стремление завершить свою систему, глубокое одиночество и последние творческие прозрения. Так открываются «труды и дни» Станиславского, так складывается сквозное действие его жизни в искусстве и ее, этой жизни, сверхзадача.
Издательский проект завершен, но работа над наследием К. С. Станиславского, естественно, продолжается. Мы надеемся, что вскоре сумеем выпустить в обновленном виде книгу «Станиславский репетирует» (ее готовит И. Н. Виноградская) и эта книга органично впишется в тот ряд, в котором отныне находится Собрание сочинений К. С. Станиславского.
А. М. Смелянский,
главный редактор Собрания сочинений
К. С. Станиславского,
заместитель художественного руководителя
МХАТ имени А. П. Чехова
7 ПИСЬМА
1918 – 1938
9 1*. С. Л. БЕРТЕНСОНУ1
[7 января 1918 г. Москва]
Дорогой Сергей Львович!
Письмо, посланное Вами 27 декабря, я получил сегодня — 7 января 1918.
Вот причина задержки ответа.
Произошло какое-то счастливое совпадение, которое сулит удачу. Дело в том, что вчера было заседание, на котором обсуждался вопрос о переустройстве нашего дела в связи с новыми условиями создавшейся тяжелой и ненормальной жизни. На этом заседании говорилось о том, что среди нас нет деятельного, знающего администратора, понимающего и самое дело, и его художественные требования. Сегодня — Ваше письмо2! Я суеверен и думаю, что Бог нам посылает Вас. Очень, очень рад, что Вам пришла счастливая мысль написать мне. Благодарю за прямое и дружеское обращение.
Конечно, я не могу предсказывать, чем кончится дело, так как вопрос Вашего поступления к нам не от меня зависит. Но… Немирович-Данченко заинтересован, и у меня надежды на успех. Очень Вы подходящий для нас человек!
Беда только в том, что Немирович ужасно медлительный человек. Он затягивает всякое дело. Буду его торопить, а Вы имейте это в виду. Кроме того — почта. По возможности перед тем как давать ответ в другом месте, — спросите меня телеграммой. Буду тем более рад, если это дело удастся, то, как мне кажется, Льву Бернардовичу3 это будет приятно. Черкните словечко об его здоровье.
Привет ему и всему дому от сердечно преданного
К. Алексеева
2*. С. Л. БЕРТЕНСОНУ4
1918. 20 – I [Москва]
Дорогой Сергей Львович!
Пишу в кровати, больной, и потому — плохо. Простите.
Очень радуюсь, если все устроится. Верю в то, что поприще для Вашей деятельности в театре — велико и что оно будет увеличиваться с каждым годом. Вы нам нужны.
10 Относительно квартиры — отвечаю откровенно и правду. Комната Добужинского, которую я когда-то предлагал Вам, — занята. Остается свободной единственная комната — зал. Запоздавшие гости иногда ночуют там, на тахте. Но жить там невозможно, так как в этой комнате происходят репетиции до поздней ночи, а рано утром она нужна прислуге для уборки — в первую очередь. Поздно ложиться и рано вставать для делового человека — неудобно. Надо же и днем иметь свой уголок. Но беда в том, что и днем в зале — репетируют. Моя квартира — отделение театра.
Конечно, по приезде, на первый день, если Вам нужно будет оставить багаж и переночевать ночь, — моя тахта в зале может оказать Вам услугу, и я предлагаю ее в Ваше распоряжение.
Жму руку и жду с нетерпением.
Сердечно преданный К. Станиславский
3. Е. К. МАЛИНОВСКОЙ5
1918 11/24 марта [Москва]
Глубокоуважаемая Елена Константиновна!
Я получил любезно присланное Вами удостоверение и очень был тронут Вашим добрым отношением6.
Прошу верить, что Ваше письмо было для меня полной неожиданностью, так как я только сегодня, после получения его, узнал о том, что Владимир Михайлович Волькенштейн из любви ко мне, без моего ведома, беспокоил Вас просьбой. Я бы этого сделать не решился7.
Свободные две комнаты моей квартиры, которые могли бы подлежать реквизиции при уплотнении, являются маленьким отделением Художественного театра, в котором постоянно производятся репетиции. Эти комнаты нужны именно теперь, во время моей продолжительной болезни. Поэтому, если Вы захотите поверить тому, что я не искал личной протекции, — я еще раз благодарю Вас за доброе отношение к театру, и в частности — ко мне, и пользуюсь случаем, чтоб засвидетельствовать Вам свое почтение.
К. Станиславский.
P. S. Извиняюсь за неразборчивый почерк: пишу лежа.
11 4. Г. Н. ФЕДОТОВОЙ8
2/15 мая 918 г. [Москва]
Дорогая, милая, горячо любимая и высокочтимая Гликерия Николаевна!
Хочется написать Вам самое нежное, теплое, почтительное письмо, чтоб каждое слово его грело Вам душу. Это нужно Вам, так как кругом очень холодно; это нужно и нам, так как именно теперь надо побольше любить, ценить больших людей, отличать их и оберегать от озверевшего человечества. Верьте, дорогая Гликерия Николаевна, что нам чрезвычайно важно сознавать, и именно теперь, что Вы среди нас. Когда становится тяжело на душе и начинаешь терять веру в свой народ, вспоминаешь Вас, Ермолову и всех, кем мы всю жизнь гордились. Опять является уверенность, и начинаешь сознавать силу русской души, и хочется жить.
Постарайтесь же быть здоровой, чтобы жить подольше среди нас и поддержать в нас веру. Будьте бодры и сознайте всю пользу, которую Вы всю жизнь приносили человеческим душам, и дайте нам возможность любить и заботиться о Вас, оберегая Вашу прекрасную старость.
Обещайтесь поэтому, что лишь только Вам понадобится наша помощь — в чем бы она ни выражалась, — Вы кликнете нас, и мы от мала до велика ляжем костьми за Вас и будем счастливы сознанием, что мы умеем беречь таланты и больших людей, посылаемых нам Богом.
Все эти чувства не решаешься высказывать в обыкновенное время. Нужны особые дни для того, чтоб раскрылась душа. Этот день — пятидесятипятилетнего Вашего юбилея — наступил, и нельзя было удержать поток накопившихся добрых чувств за все, что Вы сделали для нас и для меня — в частности и в особенности.
Поздравляю Вас, милая и дорогая юбилярша, нежно обнимаю Вас и целую Вашу ручку.
Искренно огорчен тем, что не могу по нездоровью быть у Вас и лично поздравить. По вине глупого телефона я был введен в заблуждение и думал, что Ваш юбилей сегодня, а не вчера.
Жена, дети, весь дом присоединяются ко мне.
Душевно преданный и любящий К. Алексеев
5. В. А. ЧАГОВЦУ9
25 июня 918 [Москва]
Милый и дорогой Всеволод Андреевич! Простите, что плохо пишу, я лежу в кровати. У меня нефрит. Вот одна из многих причин, мешающих мне ехать к вам10. 12 Другие причины — усталость, трудность путешествия, невозможность перевозки 50 вагонов багажа, опасность потерять в дороге все это театральное имущество, которое, при теперешних условиях, нельзя восстановить. Наконец — полная невозможность окупить расходы. Какой же нужен сбор, чтобы окупить поездку. Сидя здесь в Москве и выручая театром, двумя студиями и порой иными спектаклями ежедневно от 9 – 13 тысяч руб. при 250 спектаклях, мы только окупаем бюджет, который достиг сказочных пределов. На всякий случай, я пересылаю днями письмо в правление, но думаю, что из поездки ничего не выйдет. А как бы хотелось повидать всех вас, киевских друзей, и самый Киев, который стал теперь еще дороже, еще милей, еще ближе душе, с тех пор как у нас отняли родных по крови братьев11. Не верим, чтобы они от нас отказались. Бог даст, это только временное затмение, и семья опять восстановится. Тяжело переживать все, что кругом, хотя надо сознаться, что к нам, артистам, отношение хорошее и новый зритель нас любит. Но нервы в таком состоянии, что не дождемся конца сезона, чтобы передохнуть. Усталость одна из главных причин, мешающих нам стронуться с места.